Краеведение

ПЕРЕМЕНА МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА А. Костин https://vk.com/id203493595

С давних пор Пудожский край считается однородным по своему национальному составу, а именно - русским. Но так было не всегда. Задолго до появления здесь русских поселенцев, осваивавших восточное Обонежье, эти места вовсе не были безлюдны. А в более поздние времена, наряду с русскими, свой след в истории Пудожья оставили представители и других народов. По-разному эти люди меняли свое место жительства и попадали на нашу землю, одни - по своей воле, а другие – по воле власти. Кто-то здесь укоренился, остался на постоянное место жительства, а кто-то стал временным гостем. В своем небольшом изыскании я попробовал разобраться в том, как на протяжении веков менялся национальный состав нашего края и какой вклад внесли представители нерусских народов в его развитие. Думаю, что читателям это будет интересно.

Саамы. Вепсы. Ненцы?

Исторически так сложилось, что где-то с начала второго тысячелетия нашей эры русские постепенно стали преобладающим населением Пудожья, вытеснив, или ассимилировав, проживавших здесь коренных жителей – вепсов и саамов.

От них практически не осталось материальной культуры, но оба эти народа (по-старому - чудь и лопь ) оставили память о себе в местной топонимии, т. е. географических названиях. Они, особенно гидронимы (т. е. названия водоёмов), сплошь и рядом как раз именно вепсско-саамского происхождения. Упоминание об этих народах можно найти в «Житии» Лазаря Муромского («Повесть о Муромском острове»), где автор упоминает, что до основания Муромского монастыря на том месте проживали дикие племена: «… а живущие тогда именовались около озера Онего лопяне и чудь…». И далее повествуется о том, что «…много скорби и биения претерпел преподобный от сих зверообразных мужей». Правда, как следует из жалобы старейшины-лопянина («…с тобой …живущие отроци (т. е. отроки – А. К.) … жен и детей наших зело бьют жезлием и отсылают от места сего»), преподобный Лазарь в долгу не остался. Упоминание об «отроках», т. е. новгородских дружинниках, на мой взгляд, можно понять, как изгнание силой оружия («жезлия») местных аборигенов из мест своего обитания. И, как результат: «…по мале времени Божиим промыслом лопяне и самоядь отъидоша от места сего в пределы Океана моря». Очевидно, имеется в виду Беломорье. В приведенных отрывках из «Жития» упомянуты, как видим, три этнонима (названия народа): лопяне, чудь и самоядь. В связи с этим я дерзну высказать предположение, что в те летописные времена в Пудожье заходили с севера т. н. «самоеды», они же ненцы, оленные люди, как их часто называют. Тем более, что на старых картах в нижнем течении Илексы когда-то значилось болото Самоедский мох, а ближайшая группа т. н. «лесных самоедов»-ненцев проживала когда-то в нижнем течении р. Онеги , а это от Водлозера не так уж и далеко, примерно 150 км. Известен случай, когда уже в советское время на берега Водлозера с севера, от Белого моря, заходило стадо домашних оленей числом до 100 особей, а вслед за ними прибыли их пастухи – оленеводы. Поэтому моя гипотеза о кратковременных заходах ненцев-«самоедов» в Пудожье, как я считаю, имеет полное право на существование.
Что касается современных российских саамов, то сейчас они проживают только на Кольском полуострове и занимаются в основном оленеводством. А вепсы обитают в Ленинградской, Вологодской областях и Карелии. Дореволюционная статистика наличие этой народности в Пудожском уезде не зафиксировала. Небольшое количество вепсов (17 человек) числилось, по данным переписи 1933 г., на территории Шальского сельсовета, в п. Керсонь. Скорее всего, это были спецпоселенцы (раскулаченные), высланные из остальной Карелии. О коренных пудожских вепсах практически ничего не известно на протяжении многих столетий, но один из них занял прочное место в фольклоре, как единственный былинный герой-богатырь местного происхождения. Это, конечно, Рахта (или Рахкой) Рагнозерский, которого некоторые ученые-фольклористы считают именно вепсом. Еще один вепс, оставивший свой след в пудожской истории – эсер А. Ф. Матвеев, за которого проголосовало большинство пудожан в 1917 г. на выборах в российский парламент - Учредительное собрание. Правда, к работе там Матвеев не приступил, т. к. «учредилка» была разогнана большевиками.

Карелы 26.06.2017 (Продолжение. Начало в №24).
Точных сведений о пребывании карелов на территории Пудожья в отдалённые времена я не встречал. Хотя они здесь определённо проживали, т. к. карельская топонимия у нас довольно обширна: тут и протока Корелка в п. Шальский, и несколько деревень под общим названием Корельский конец (на р. Шалице), Карельский остров на Илексе, Карелино болото, Карельское озеро близ Нигижмы и т. д. Все эти топонимы явно свидетельствуют в пользу обитания у нас какого-то числа представителей этого народа. Но когда карелы могли здесь появиться и куда подевались? Пока наука не дает однозначного ответа на этот вопрос. Хотя высказывается такое мнение, что они могли бежать в наши края с запада, спасаясь от преследований шведов в 16-17 вв. Так, известно, что в конце 17 в. тринадцать семей таких «корельских выходцев» нашли себе пристанище неподалёку от нынешней Гакугсы («в волости Вакуксе») и основали там деревню Ранина гора.

В дореволюционной статистике пудожские карелы вообще никогда не фигурировали. А вот в советских списках населенных мест картина меняется. В 1926 г. в рабочем посёлке на острове Гольцы уже числится 36 карелов, на лесозаводе – 10, в д. Трубина - 2, всего в селениях Шальского сельского Совета – 48 карелов.
Еще больше представителей данного народа в пределах нынешнего Пудожского района мы видим в списках населенных мест за 1933 г. Только на территории Кодозерского сельского Совета (в то время – Медвежьегорский район) тогда проживали 146 карелов, в т. ч. в Немозере – 18, Песках – 45, Укшезере – 83 человека. Ясного представления о том, как здесь появились эти люди и в таком количестве, я не имею, могу лишь предположить, что это – спецпереселенцы, т. е. раскулаченные; а также выселенные из пограничных с Финляндией районов Карелии. Еще больше карелов приютил тогда Шальский сельский Совет – 828 чел., включая Семеново – 5 чел., Керсонь – 6 , Гольцы – 276, Шала – 546. Вообще национальный состав этого сельсовета выглядел тогда довольно необычно: из 4158 жителей здесь проживало всего 2886 русских. Всего же на территории современного Пудожского района проживал тогда, по моим подсчетам, 991 карел. Такая же ситуация сохранилась и в 1935 г., когда из 30,5 тыс. жителей района карелы составляли 3,1 %, т. е. около 1 тыс.
Понятно, что все они, за редким исключением, поменяли место жительства и оказались на пудожской земле не по своей воле, а для многих эта земля стала большой братской могилой. Из 400 с лишком людей, репрессированных в сталинские времена в нашем районе, я насчитал 86 карелов, при этом 85 были расстреляны (в основном «под селом Пудож», т. е. близ Черной речки) и лишь один получил 10 лет лагерей. По мнению известного исследователя данного вопроса И. Чухина, больше всего – 77 чел., арестовано было на о. Гольцы («Карелгранит»); в основном это были как раз карелы, выселенные в начале 1930-х гг. из пограничных районов Карелии. Другим местом сосредоточения выселенных (депортированных) карелов, кроме Гольцов, была Кашина гора. Из общего числа обитателей этих двух посёлков (а это около тысячи человек) карелы составляли, по всей видимости, большинство. Здесь они были заняты на разработках гранита, теряя здоровье, а часто и жизнь, от голода, холода, болезней и изнурительного труда.
Обращает на себя внимание, что почти у всех репрессированных карелов (судя по спискам общества «Мемориал») местом проживания указана деревня Константиновская. Такая деревня действительно значилась когда-то в составе Салмозерского погоста (а потом сельсовета). Но мои попытки подтвердить факт проживания там большого числа карелов не прояснили картину. Бывшая жительница Салмозера Т. Жданова заверила меня в свое время, что люди такой национальности до войны в этой деревне не жили. Так что пока это остается загадкой...
При упоминании карелов сразу приходят на ум знаменитые ленинские слова: «Карелы – народ трудолюбивый, я верю в их будущее». Действительно, в сведениях на каждого расстрелянного карела упоминается его профессия: кочегар, бурильщик, каменотес, плотник, сплавщик и т. д. Но надо ли говорить, что ленинская оценка карелов для сталинских карательных органов была пустым звуком? Обвинение в национализме или антисоветской деятельности, приговор по 58-й статье и – никакого будущего.
Нелишне заметить, что в течение 10 месяцев (1922-1923 гг.), Пудожский уезд входил в состав Карельской трудовой коммуны, столетний юбилей которой будет отмечаться через три года, но пудожское руководство, как свидетельствуют документы, было резко настроено против КТК, выступая за сохранение Олонецкой губернии.
Завершая «карельскую» страницу в своей публикации, не могу пройти мимо одного занятного факта: в 1923 г. женотдел при Пудожской уездной организации РКП (б) возглавляла карелка, окончившая Петрозаводскую совпартшколу и, очевидно, направленная в Пудож по партийной линии. А звали ее совсем как героиню Льва Толстого - Анна Каренина.
На снимке: карел-пастух с дудкой из бересты.

Финны от 11.07.2017 (Продолжение. Начало в №№24, 25).
До революции 1917 г. пудожане имели довольно смутные представления о Финляндии и ее обитателях. Причина очевидна – удаленность нашего края от Великого княжества Финляндского, как тогда называлась эта часть Российской империи. Хотя отдельные случаи появления финнов в уезде все же наблюдались. Например, некий Хенрик Вартиайнен проделал долгий путь от родной д. Пиелисъярви до д. Панезеро, где выполнял какие-то работы и даже женился на местной жительнице. В конце 19 века в д. Креж Правосудов (сейчас Песчаное) проживал с родителями М. М. Тимонен, будущий организатор Советской власти в Пудоже (1918 г.) Встречались финны среди политссыльных, например, народник К. Иванайнен. А известный филолог В. Мансикка в 1914 г. записал в восточной части Пудожского уезда богатый фольклорный материал, который издал в 1926 г. в Праге отдельной книгой под названием «Заговоры Пудожского уезда Олонецкой губернии».
Изредка пудожане могли посещать Финляндию по хозяйственным нуждам, например, для закупки там племенного скота. В 1914 г. пудожская уездная власть собиралась отправить в Финляндию группу пудожских крестьян с целью ознакомиться с тамошней организацией сельского хозяйства, но начавшаяся война сорвала эту поездку.
Но всё-таки, повторяю, финско-пудожские связи были эпизодическими, а с самими финнами пудожане встречались от случая к случаю.
Положение изменилось в советские годы. По переписи 1926 г. численность финнов в Пудожье выглядела так: о-в Гольцы 11 чел., лесозавод (рабочий посёлок) – 6, рыбацкий посёлок ( устье Водлы)– 12, д. Трестьянка – 9, деревни Гагарка и Зехово – 9 и т.д. А всего на территории Шальского сельсовета, куда входили указанные селения, проживал тогда 51 финн. Откуда они там появились? Скорее всего, часть из них представляли так называемые финперебежчики, бежавшие из Финляндии в советскую Карелию. Большинство районов Карелии было тогда отнесено к пограничным или «угрожаемым». Там расселение иностранцев запрещалось. Карельские власти не разрешали им селиться поблизости от государственной границы и отправляли подальше от неё, в частности, в отдаленный Пудожский район. При этом районное руководство получило установку на размещение и трудоустройство переселенцев, но «исключительно на черновые работы, не допуская в аппарат», т. е. на руководящие должности.
Следующая перепись (1933 г.) показывает резкий рост численности финского населения в нашем районе, прежде всего, на территории Шальского сельсовета, где проживал 321 финн (пос. Керсонь – 272, Шала – 39 и т. д.). Кроме Керсони, еще одно крупное финское поселение, пос. Падун, появилось в восточной части района, здесь в конце 1932 г. поселился 281 финн, в т.ч. 177 мужчин. А всего финское население района тогда достигло 535 человек. Правда, в 1939 г. оно сократилось в два раза и составило 276 чел. В целом же, по мнению финского исследователя А. Лайне, в 1930-е годы в Пудожском районе проживало 1192 финна.
Условно всех этих людей можно разделить на три группы. Во-первых, это ингерманландские финны, иначе - инкери, предки которых нам известны как чухонцы. Из Ленинградской области, где они проживали, эти люди депортировались вглубь страны, в т.ч. и в Пудожский район. Здесь, в частности, они работали на Шальских гранитных разработках (о. Гольцы). По этому поводу Е.Г. Нилов писал в одной из своих публикаций, что на острове Гольцы два мастера-каменотеса, финны-ингерманландцы, подготовили гранитные блоки для изготовления памятника Ленину в Петрозаводске на площади Ленина. Возможно, что с финскими рабочими-каменотесами (если не с карелами) связана и небольшая заметка (весна 1935 г.) в газете «Красный Пудож», из которой следует, что на площади Братских могил начата установка памятника Кирову, который рабочие Карелгранита преподнесли в подарок V районному съезду Советов. Честно скажу – об этом памятнике я больше не имею никакой информации.
В 1931 г. раскулаченные финны-ингерманландцы были вывезены из рдных мест в Мурманскую область, в Хибиногорск и Кировск. В июле 1940 г. тех из них, кто избежал смерти от голода, холода и изнурительного труда, по железной дороге отправили из Кировска в Медвежьегорск. А там погрузили на две баржи и два парохода. Один из пароходов взял курс на Шалу. Здесь, по воспоминаниям одного из ссыльных, М. Виролайнена, у пристани «было много подвод с представителями колхозов, чтобы увезти людей в колхозы». Автор завершает описание этой сцены словами: «Видя, какой жалкий вид был у колхозников и лошадей, можно было представить жизнь в колхозах».
Во-вторых, это финперебежчики, которых я упомянул выше. Очевидно, в начале 1930-х гг. группа таких переселенцев была размещена в т.н. Транспортном городке в Пудоже. Но в конце 1932 г. эти люди, в количестве 128 чел. (в т. ч. 54 ребенка), в связи с ликвидацией Транспортного городка, были переброшены в спецпосёлок на Оленьем острове в западной части Онега, для работы на известковых разработках. Здесь переселенцы попали в совершенно бедственное положение: из продуктов – одна мука, задержки с зарплатой, цинга, нехватка самых обыденных товаров, отсутствие лекарств, зимней одежды. Отчаянием и безысходностью дышат строки коллективного письма этих людей, направленного с Оленьего острова Председателю Совнаркома Карелии Э. Гюллингу: «…Мы не можем прокормить детей… Ужасно смотреть на больных от недоедания детей… Просим оказать срочную помощь, иначе будут трупы…».[/more]

*** от 11.07.2017 (Продолжение. Начало в №№24, 25, 26).
В 1935 г. группа финперебежчиков из совхоза №2 (в окрестностях Петрозаводска) в количестве 82 чел., в т. ч. 20 детей, была направлена в Пудожский леспромхоз, где ее перебрасывали с места на место, без зарплаты и нормального питания, отчего люди оказались на грани выживания. В еще более тяжелом положении оказались разделённые семьи. Так, финперебежчицу М. Мустонен отправили работать на Соломенском кирпичном заводе, а муж ее оказался в Пудожском леспромхозе. Нуждаются ли в комментариях её слова: «Моя дочь умерла здесь от голода, а я сама… ушла бы куда угодно из этой проклятой страны»?

Местами проживания и работы финнов в нашем районе стали пос. Муромский (Муромская запань), Приозерный мехлесопункт, Бочилово (тракторная база), о. Гольцы, п. Подпорожье, Пудож (Транспортный городок) и т. д. Но самые крупные поселения – уже упомянутые Падун и Керсонь. Об этих финских поселках я нашел довольно скудную информацию. Первый из них был построен в 1932-1933 гг. специально, как писала тогдашняя газета, «для постоянных кадров лесных рабочих». Такими кадрами и стали финские лесорубы. Работали они хорошо, были организованы в бригады, между которыми велось соревнование; за высокие показатели бригады премировались. Тогдашняя газета рисует жизнь переселенцев в достаточно мажорных тонах. Иная картина предстает в свете фактов, изложенных в книге И. Такала «Финны в Карелии и в России», по изученным автором архивным материалам. А факты таковы: размещение во временных бараках, причем семейные проживали в общих бараках. Бытовые условия – ниже всякой критики. Задержки зарплаты до 4 месяцев. Неделями не завозился хлеб. Вдобавок злоупотребления со стороны местной кооперации. Например, как следует из книги И. Такала, на ноябрьские праздники в Пудожский район отправили по кооперативной линии 500 банок консервов (шпроты) и 500 кг печенья, но до финнов шпроты вообще не дошли, а печенья – только десятая часть. «Зато местные служащие получили, кто сколько хотел». Эти и другие безобразия были выявлены в ходе обследования упомянутых поселков. Комиссия, проводившая его, зафиксировала и настроения рабочих. Об этих настроениях можно судить по таким вот записанным фразам: «В СССР кругом только обман», «Лучше идти обратно в Финляндию, там в тюрьме и то лучше кормят, чем здесь…». И т. д., в том же духе. С этими словами перекликается горькое признание Ниеминена, парторга пос. Керсонь: «Агитатору стыдно агитировать и говорить о достижениях, когда видим рабочего и крестьянина, грызущего соленую рыбу и… лакающего в Онего воду». При этом рабочие с участка Керсонь рапортовали (1932 г.) в местную газету: «Мы, финны, вносим на постройку танка (очевидно, имеется в виду танк «Красный Пудож») 174 руб.»…
Добавлю, что в обоих лесопунктах, при высоком уровне заболеваемости и смертности, вообще не было врача. Правда, надо иметь в виду, что и район в целом тогда испытывал большую нехватку врачей. В 1938 г., например, их числилось всего 7 на весь район, вместо положенных 24.
В еще худшем положении оказалась часть финперебежчиков , которая в январе 1933 г., т. е. посреди зимы, была отправлена из Пудожского района в Заполярье, на Нивастрой (Кандалакшский район).
Наконец, третью группу составили прибывшие в нашу республику в 1930-е годы для работы в лесу финны из США и Канады, где в 1931 г. руководство Карелии проводило вербовку рабочей силы. На основании публикаций Е. Г. Нилова я знаю только о пребывании канадских финнов в нашем районе, в частности, о том, что они с собой привезли свои технологии лесозаготовок, лучковые пилы и т. д. А еще, цитирую того же автора, «Ими построен Транспортный городок (в Пудоже – А. К.) с жилыми домами, лечебницей, конюшней на двести лошадей, где лечили больных лесовозных лошадей. Многие из них по истечении договора остались в районе, приняв гражданство СССР». О наличии поселка финнов-переселенцев из Канады на окраине Пудожа сохранились и другие свидетельства, но, к сожалению, крайне скупые.
Были у нас в районе и финны из США. Так, Лаури Луома, рабочий из Детройта, в 1931 г. приехал с семьей в Карелию. В 1938 г. был расстрелян, а жена и сын, как члены семьи врага народа, были высланы на о. Гольцы, где провели три года. Думаю, что такой факт не единичен.
Все три упомянутые выше группы финнов попали под сталинские репрессии. Правда, по делу о «заговоре финского генштаба» (1932-1933 г.) они в нашем районе не проходили. Из арестованных ( 81 человек, 12 расстреляны) почти все были русские. Основная волна репрессий против финнов пришлась на конец 1930-х годов, когда объектом «разработки» НКВД стали т. н. повстанческие организации в Карелии, будто бы созданные финской разведкой. В 1937 г. такие организации были «раскрыты» в Пудожской тюрьме и Пудожском леспромхозе. Главной целью «повстанцев», по мнению чекистов, было присоединение Советской Карелии к Финляндии. А карелы («карельские буржуазные националисты») обвинялись в попытке создания «Карельской народной демократической республики». Точное количество репрессированных в нашем районе финнов назвать затруднительно, но, по спискам общества «Мемориал», я насчитал 89 человек, в т. ч. 82 было расстреляно (2 чел. за пределами района). По профессии - в основном лесорубы, но были среди них плотники, пилоставы и просто рабочие.
Как видно из вышесказанного, Советская власть, в силу известных причин, до войны относилась к финнам с подозрением. А с началом боевых действий в 1941 г. к этим людям стали применяться законы военного времени. Как известно, наш район стал прифронтовым. Финские самолеты много раз бомбили пудожскую землю, финские разведывательные и диверсионные группы проникали на нашу территорию, были замечены около Песчаного, Подпорожья, Авдеева, Каршева, д. Остров, д. Харлово, д. Чажва, у р. Тубы и т. д., совершали диверсионные акты. Это, конечно, сказывалось на отношении местного населения к финнам.
Количество финнов с началом войны резко увеличилось за счет эвакуированных. Из дневника пудожского школьника А. Копосова (запись в ноябре 1941 г.) можно узнать, что « через Пудож каждый день проезжают около 1000 эвакуированных финнов. Им здесь не дают остановиться. Лишь переночуют и дальше». Другая запись гласит: «Вчера объявили в Пудоже, чтобы все финны, кроме коммунистов, покинули Пудож и деревни. Они уезжают». Действительно, финским беженцам, за редким исключением, в прифронтовом районе оставаться было запрещено. А в скором времени большинство трудоспособных финнов, в т. ч. из состава действующей армии, вместе с такими же «неблагонадежными» немцами, румынами и т. д., были направлены в «рабочие колонны НКВД», т. н. трудармию. По сути это был тот же ГУЛАГ со всеми вытекающими последствиями.
По окончании войны, в течение многих лет, связи Пудожья с Финляндией практически отсутствовали, и лишь с началом перестройки стали входить в нормальное русло. К нам в район стали приезжать туристы из Суоми; по религиозной и благотворительной линии - евангелисты; бизнесмены, два раза приезжал консул Финляндии. В свою очередь, пудожане стали ездить в соседнюю страну на заработки (например, на уборку клубники), по семейным причинам, участились браки с финнами, крепнут торговые и культурные связи. И это правильно, так и должно быть.
На снимке: канадские лесорубы в Карелии.

Поляки от 24.07.2017 (Продолжение. Начало в №№24, 25, 26, 27).
Первые свидетельства о появлении поляков в Пудожье приходятся на Смутное время, начало 17 века. Вместе с запорожскими казаками-«черкасами» и литовцами они входили в число т. н. «панов», как местное население называло все вооруженные отряды, бродившие тогда по Заонежью и Обонежью и разорявшие селения. Но это пришествие поляков было кратковременным и в определённой степени случайным.

Гораздо более продолжительным стало их присутствие в Пудожском уезде в 19 веке. Практически на всём протяжении этого столетия они выступали в роли довольно значительного элемента пудожской общественной жизни. Прежде всего, я имею в виду политических ссыльных, т. е. участников польских восстаний против царизма. Первые из них появились в нашем городе уже в конце 1830-х годов. Так, уже в 1839-1840 гг. в Пудожском уездном земском суде служил ссыльный поляк Ст. Грабецкий.
Особенно много ссыльных поляков появилось в Пудоже после подавления восстания 1863-1864 гг., за которым еще утвердилось название «Январское восстание». Это нашло свое отражение в тогдашней статистике. Правда, не по национальной принадлежности, а по религиозной, она тогда учитывалась очень тщательно. Поэтому количество поляков в Пудоже в то время должно совпадать с количеством католиков (приверженцев римско-католической церкви). Таким образом, нетрудно с достаточной точностью определить, что число поляков, проживавших в нашем городке, составляло: в 1857 –18 чел., в 1858 – 39 (больше, чем в любом городе Олонецкой губернии, кроме Петрозаводска), в 1863 – 15, в 1866 – 41 (максимальное количество), 1867 – 35, 1868 – 38. Аналогичные цифры за период до 1858 г. я не нашел, но, думаю, что и тогда какое-то количество поляков в Пудоже проживало, что косвенно подтверждается фактом посещения нашего города в январе 1853 г. римско-католическим священником Володкевичем. Очевидно, приезжал он не из праздного интереса, а для встречи со своей паствой.
Фамилии многих поляков, сосланных в Пудож за участие в революционном движении 1860-х годов, нам известны по архивным документам. Среди них ксёндзы (католические священники): Ян Бальцевич, Иван Войткевич, Викентий Лукашевич, Иван Пухальский, Виктор Мосцицький, Иосиф Творовский, Мелеховский; помещик Казимир Янушевич, отставной корнет Николай Фельдман, полицейские, чиновники, студенты и т. д. Многие - из шляхетского, т. е. дворянского, сословия. Только в одном списке, который я нашел на сайте Карельского архива в Интернете, я насчитал 29 фамилий «пудожских» поляков. Обращает на себя внимание многочисленность представителей польского духовенства (ксёндзов), это как минимум 7 человек, сосланных как за подстрекательство к мятежу 1863-1864 гг., так и за участие в нём. Добавлю, что еще один ксёндз, Семён Лапинский, был выслан в Пудож в 1876 г. за то, что во время богослужения в своем приходе произнес с амвона молитву запрещенного содержания, со словами «…за Корону польскую». Имеются сведения, что и в ссылке на встречах со своими соотечественниками ссыльные ксёндзы проводили богослужения, причем с использованием польского языка; хотя, как известно, католический обряд предусматривает использование латинского языка. Вообще, признано, что эти люди были наиболее стойкими и убежденными противниками царизма и требовали особого контроля со стороны власти. Указания на этот счет пудожское полицейское начальство (исправники), постоянно получало от губернского начальства. Кстати, о возрасте этих духовных пастырей: по прибытии в Пудож Бальцевичу было 28 лет, а Лукашевичу – 32. В самом расцвете сил…
На каждого ссыльного поляка заводилось в полиции личное дело, из которого можно узнать, за что он был отправлен в ссылку. Вот несколько выдержек из них:
И. Творовский: «За участие в политических демонстрациях и вредное влияние на местное население». Лупинский: «За состояние в связях с Варшавским революционным комитетом… и распространение возмутительных брошюр». И. Мацулевич: «За произношение дерзких слов против Священной особы Государя Императора». В. Мосцицький «За произнесение… возмутительной проповеди об угнетении религии и церкви, участие в… беспорядках и обращение приходского костёла в политическое сходбище». Э. Свидерский: «За участие в шайке мятежников, разграбившей транспорт с оружием…». И. Груздь: «За сношение с мятежниками и выдачу им вина и денег». А вообще выслать поляка в Олонецкую губернию могли за что угодно. Например (реальный случай), за то, что человек… отказался выпить в компании за здоровье Государя Императора. Или – «за ношение революционного костюма».
В тех же личных делах приводятся и характеристики ссыльного. Приведу, в сокращении, некоторые из них:
И. Творовский: «…Злой фанатик, отъявленный враг России и правительства». Я. Бальцевич: «Вредный опасный фанатик, пропитан непримиримой ненавистью к России». В. Лукашевич: «…злобный представитель польского духа». И. Войткевич: «Хитрый и злой человек… ненавидит всё русское». В. Мосцицький: «Злой враг русского правительства». К. Пушко: «Злобы своей к русским не маскирует». Э. Свидерский: «Непокорен и буян».
Справедливости ради надо отметить, что большинство ссыльных полицией характеризуются нейтрально или положительно: «Поведения хорошего». «Ведет себя хорошо». «Поведения тихого». «Ведёт себя не дурно». И далее в том же духе. В нескольких случаях отмечается склонность к выпивке, например: «Любит выпить втихомолку».
Поляки, находившиеся под надзором полиции в Олонецкой губернии, время от времени перемещались на другое место жительства. Так, ксёндз Виктор Мосцицький сперва был определён в Олонец, откуда его 4 марта 1866 г. препроводили в наш город. В Олонце Мосцицький, судя по всему, пользовался большим уважением у своих соотечественников, ибо оттуда они провожали его на этап в Пудож «со слезами и воплями». Все поляки Олонца устроили ему прощальный ужин, что было расценено губернским начальством, как «непозволительная демонстрация».
На снимке: участники польского восстания 1863-1864 гг., партизаны, вооруженные косами («косионеры»).

*** от 24.07.2017 (Продолжение. Начало в №№24, 25, 26, 27, 28).
Большинство поляков, отбывавших ссылку в Пудоже, были людьми холостыми, либо оставили семью на родине. Исключения крайне редки. Так, Иосиф Мацулевич привёз с собой жену и дочь. Причем дочь вышла замуж за местного учителя Богдановича, высланного в Пудож на жительство.
Несколько слов о занятости поляков в Пудоже. Почти у всех в личном деле имеется запись «ничем не занимается». Я нашел единственное исключение в лице Шимона Ястрожембского, мещанина из Варшавской губернии. Выслан он был из Польши с туманной формулировкой, «как могущий быть вредным при настоящих обстоятельствах», а в Пудоже занимался кузнечными работами. Но обвинять всех этих поляков в тунеядстве я бы не стал. Например, из рапорта (1865 г.) пудожского уездного исправника можно узнать, что ссыльный Йозеф Гнеток «ни к каким работам, которые могли бы его пропитать, не способен, да и самих работ в г. Пудоже не имеется, так как местные жители сами исполняют таковые». По-моему, эти слова многое объясняют. Правда, некоторые грамотные поляки устраивались на канцелярские должности, например, писцами в полицейское управление.
Возникает законный вопрос о средствах существования ссыльных поляков. На что они жили? Часть из них пользовалась пособием в размере 15 коп. в сутки на содержание. На эти деньги в Пудоже можно было купить: килограммовых щуку или сига, или 5 крынок (по литру-полтора) молока, или фунт сливочного масла, или десяток яиц, или 6 ковриг ржаного хлеба, или, в конце концов, полакомиться зайчатиной (4-5 коп. за одного зайца). Все цены - на конец 1870-х годов. Кроме того, по 1 р. 50 коп. в месяц выделялись на съёмную квартиру. По специальному прошению в полицию можно было получить деньги на зимнюю одежду. Но многие никакого содержания (т. е. пособия) не получали. Зато некоторым приходила денежную помощь от родственников или друзей, что позволяло ссыльным как-то существовать, а некоторым – очень даже неплохо. Да и взаимовыручка помогала выжить в суровых пудожских условиях. Например, В. Лукашевич давал деньги в долг С. Лапинскому на приобретение зимней одежды. В целом, как мне представляется, все означенные факторы позволили полякам пережить время ссылки без трагических последствий. Вряд ли есть большое преувеличение в словах В. Харузиной, посетившей Пудож в 1887 г.:«Было время, когда город был почти буквально наводнен ссыльными поляками. Между ними было много людей состоятельных, жизнь они вели на широкую ногу, устраивали балы и концерты. Городу жилось весело с этими невольными гостями».
Я не знаю, как на самом деле относились пудожане к своим «невольным гостям», но, думаю, что, в своём большинстве, особых симпатий не испытывали. Всё-таки те были чужими по вере – католиками, а католичество многими на Руси считалось ересью. Даже и сейчас некоторые пудожские православные верующие так считают, я сам слышал. Не случайно, пудожская уголовная хроника того времени свидетельствует, что поляки неоднократно становились жертвами местных преступников. Так, в 1873 г. пудожский мещанин похитил из квартиры уже упоминавшегося ксёндза Творовского байковое одеяло, а в марте 1889 г. у состоявшего под надзором полиции Ефима Галковского из кармана пальто было похищено 90 рублей. К тому же надо учесть, что некоторые из горожан участвовали в подавлении польских восстаний. Например, медаль «За усмирение польского мятежа 1863-1864 гг.» имел в свое время председатель Пудожской уездной земской управы И. Хижинский.
Переписка ссыльных поляков постоянно подвергалась проверке. В. Оржельский написал из Пудожа в Олонец своему знакомому, который женился на русской девушке, и допустил в письме «клевету и глумление» над ней. Содержание письма было доведено до олонецкого губернатора, и тот предписал пудожскому исправнику вернуть письмо Оржельскому и сделать тому внушение. Что и было исполнено.
Большинство ссыльных польских мятежников пробыли в Олонецкой губернии с 1863 по 1872 гг., и, как только объявили амнистию, выехали на родину. Но не все. Л. Гордон, известный еврейский литератор и общественный деятель, который недолгое время (май-август 1879 г.) отбывал ссылку в нашем городе, упоминает в своих воспоминаниях ксёндза Лапинского, который жил здесь, если верить автору, с 1861 г. (по другим источникам, с 1876 г.), т. е. 18 лет . А другой поляк, Вельбицкий, проходивший по делу Каракозова (покушение на императора Александра II), будто бы проживал в Пудоже с 1864 по 1879 г, т. е. в течение 15 лет, и даже женился на пудожанке. По некоторым данным, нуждающимся в проверке, еще один ксёндз, Викентий Лукашевич, прожил в Пудоже с 1862 по 1882 гг., т. е. 20 лет. Если это так, то возникает вопрос, почему этот человек не воспользовался амнистией, а, будучи явным русофобом («…злобный представитель польского духа»), остался в стране, которую ненавидел? Ответа на этот вопрос у меня нет. Впрочем, в биографиях этих людей еще много неясного.
Еще, как минимум, для двух ссыльных поляков наш город стал конечной точкой на их жизненном пути. Киприан Пушко в 1869 г. умер в Пудожской земской больнице после тяжелой продолжительной болезни. Эта же больница стала последним пристанищем для дворянина Петра Кудревича.
Участники восстания 1863-1864 гг. составили самую многочисленную польскую колонию в нашем городе (до 45 чел. единовременно). Прибывавшие позднее, до революции 1917 г., народники, социал-демократы и т. д., численно им в значительной мере уступали.
Кроме ссыльных, в нашем городе в старое время жило и работало немалое число «вольных» поляков. Я бы их назвал назначенцами, т. к. они прибыли в Пудож по воле властей. Большинство из них составляли чиновники и интеллигенция. О польском происхождении этих людей говорят их фамилии: Пршебышевский, Зайончковский, Элланский, Мошинский, Карчевский, Вильчевский, Вильчинский, Войцехович, Гроховский, Цеханский, Карвацинский, Лютинская, Гералтовский, Богуславский, Орельский, Ковенский, Багновский, Рыгельский, Новаковский, Хижинский и т. д. Работали они в суде, полиции, по финансовой части, в лесном хозяйстве и т. п. Например, в газете за 1895 г. упоминается лесничий Пудожского лесничества Пилецкий. Впоследствии, по моим предположениям, он был переведен в Олонец, где у него родился сын Витольд, ставший во время Второй мировой войны национальным героем Польши. Другой поляк, Л. А. Гижицкий, в качестве представителя Пудожского уезда, в 1918 г. встретился в Петрограде с В. И. Лениным и другими руководителями Советской России, благодаря чему пудожане получили существенную помощь.
Еще одну группу «невольных гостей» из Польши составили обитатели пудожских лесных лагерей в предвоенные годы и в самом начале войны. Один из них, Ю. Марголин, оставил нам свои воспоминания («Путешествие в страну зэ-ка»), героями которых стали его земляки, попавшие в лагерное рабство. Среди них - инженеры, рабочие, юристы, артисты, музыканты, литераторы, судьи, полицейские, крестьяне, служащие, педагоги. Был и ксёндз, укрытый, по словам автора, среди польских лагерников. Как пишет Марголин, «русские поляков не любили», поэтому некоторые поляки выдавали себя за белорусов или даже немцев, считая, что так выгоднее. Здесь же, в лагерях, содержалось некоторое количество женщин. Часть из них, по словам Марголина, «были жены польских офицеров, гордячки и аристократки». Напрашивается вопрос: «А где находились их мужья в это время?». Ответа автор не даёт, но часть этих людей могла сгинуть в Катыни и других местах массовых расстрелов поляков накануне войны. Исключить такое нельзя…
В заключение «польской» страницы моей публикации не могу пройти мимо одного интересного факта. Дело в том, что с Польшей была связана судьба двух самых известных собирателей пудожского фольклора – А. Ф. Гильфердинга и П. Н. Рыбникова. Первый из них родился в Варшаве, а второй в 1867 г. после женитьбы уехал в польский город Калиш, где был назначен на должность вице-губернатора и состоял на этой должности до конца своей жизни.

Евреи от 21.08.2017 (Продолжение. Начало в №№24, 25, 26, 27, 28, 29).
Как известно, Олонецкая губерния не входила в т. н. черту оседлости для евреев, им здесь запрещалось селиться, кроме военнослужащих русской армии и членов их семей. Неудивительно, что первые упоминания о евреях здесь (в Петрозаводске и Вытегре) в 1840-х годах относятся именно к солдатам местных гарнизонов. А в 1860 г. число таких солдат-евреев в Петрозаводске, согласно рапорту командира местного внутреннего гарнизонного батальона полковника Харитонова, составляло около 200 человек. Всем остальным евреям до 1865 г. жить в наших краях запрещалось. Что касается Пудожа, то я составил по газете «Олонецкие губернские ведомости» небольшую статистическую выборку о проживании в нём евреев. И вот что у меня получилось: 1857 – 9 чел., 1858 – 26 чел., 1863 – 19, 1866 – 14, 1867 – 6, 1868 – 7 чел.

Как видим, количество представителей этой национальности в нашем городе в 19 веке никогда не было заметным. Исключение – 1858 год, когда по этому показателю Пудож уступал, из уездных городов, только Вытегре. Возможно, указанные 26 человек – это и есть солдаты пудожской воинской команды. Попытку найти объяснение нежеланию евреев селиться в нашем городе предпринял в 1906 г. местный автор Предтеченский, очевидно, священник, в статье «Из быта пудожан»: «…Жить приходится бедному классу очень трудно. Неудивительно поэтому, что евреи, несмотря на неоднократные попытки поселиться в городе, никаким способом не могли акклиматизироваться здесь». Мне думается, что какое-то время пудожские евреи были представлены фактически одними ссыльными. Самый известный среди них, конечно, Л. О. Гордон, секретарь еврейской общины Санкт-Петербурга, известный писатель, поэт, публицист, заслуживший прозвище «еврейский Некрасов». Вместе с женой Беллой он в 1879 г. был отправлен в ссылку в Пудож по обвинению в издании и распространении печатных материалов революционного содержания.
О своем недолгом пребывании в нашем городе (май-август 1879 г.) Гордон оставил небольшие по объёму, но достаточно интересные воспоминания, изобилующие бытовыми деталями. По его словам, в Пудоже, на момент его прибытия в город, проживало всего 3 еврея, в т. ч. один из них, Ш. Ткач, был сослан сюда за контрабанду. Правда, добавлю от себя, сам Ткач в 1881 г. пострадал от пудожских жуликов, из его квартиры были похищены серебряные часы с цепочкой. Второй еврей, В. Розенблат, был сослан за подлог. Третий – работал кузнецом, будучи вольным человеком. Позднее в Пудож прибыл еще один еврей, Н. Линовский, петербургский литератор. Его выслали в наш город по подозрению в связях с организацией «Земля и воля».
Для жилья Гордоны снимали верхний этаж в доме содержателя почтовой станции М. Сергеева, платя за квартиру 7 руб. в месяц. Жена его наняла служанку за два рубля с полтиной в месяц. Интересны заметки Гордона о некоторых из ссыльных, общее число которых составляло в городе примерно сорок человек. Один из них, сын генерал-майора, скитался по Пудожу в самом жалком виде. Другой, студент Соколов, устраивал спектакли на дому. Третий, казачий есаул, был водворен в Пудож за растрату казённых денег. А вот бывший ссыльный Поляков, напротив, стал чиновником, почетным мировым судьей и жил на широкую ногу. Последние два года, по словам Гордона, в составе ссыльных стали преобладать студенты, студентки и учителя, очевидно, высланные за политическую деятельность.
Гордон отмечает дешевизну жизни в Пудоже и, прежде всего, местной провизии – рыбы, яиц, мяса, молока и т. д. Цены я приводил в части моей публикации, посвященной полякам, поэтому повторяться не буду. Добавлю только, что особенно автор отмечает дешевизну местной дичи, чем воспользовалась его жена, сразу закупив шесть уток по 25 копеек за штуку. Правда, с хлебом были проблемы. Цитирую автора: «Хлеба местного произрастания (т.е. ржаного - А. К.) хва- хватает только до Рождества, затем питаются купленным, привозным». А вот белый хлеб, как и овощи, чернила, в продаже отсутствовали.
У ссыльного Гордона сложились самые добрые отношения с пудожской полицией и ее главой, уездным исправником П. Петровым, о котором он отзывается так: «…принял весьма любезно и вежливо. Общий отзыв о нём, что он человек добрый». Петров навещал Гордона на дому и даже предоставил ему шахматные фигуры с доской (возможно, единственный комплект в городе), чтобы поэт коротал время за игрой в шахматы с супругой. Взамен Гордон обязался предоставлять исправнику для чтения газету «Новое время», которую он выписывал. Кстати, автор отмечает, как положительный факт, наличие в Пудоже общественной библиотеки (24 читателя), финансируемой земской управой. Только на периодические издания управа выделяла 100 руб. в год. На эти деньги библиотека выписывала газеты и журналы: «Вестник Европы», «Слово», «Русская правда», «Огонёк» и т. д., всего 11 изданий. Сам Гордон выписал в Пудож две газеты, одну на русском языке, другую на еврейском. Он постоянно вел активную переписку, отправлял и получал на почте письма, посылки, не забывал литературный труд, написав рассказ «Материнская любовь». И при этом жаловался на вынужденное безделье в Пудоже : «…оставалось одно – есть, спать, гулять».
С чем не повезло чете Гордонов в Пудоже, так это с погодой. Привожу его собственные слова: «Июнь и июль – бывали ночи, в которые нельзя было уснуть от холода. Мы топили печи». Благо, что дрова, по его словам, были очень дешевые. Вот такое было холодное лето 1879-го года. Возможно, именно погода способствовала тому, что жена Гордона, Белла, постоянно болела, но к местным врачам не обращалась, согласившись принять помощь только от ссыльного Фидеровского, окончившего курс медицины в Киевском университете.
В ссылке Гордон оставался недолго. Он написал письмо с просьбой о помощи своему знакомому, генерал-адъютанту К. фон Кауфману, командующему Туркестанским военным округом, и в скором времени получил разрешение выехать из Пудожа.
Интересная деталь: главным виновником высылки Гордона в Пудож был В. Фурсов, начальник секретного (охранного) отделения в Петербурге. Впоследствии, в связи с делом о покушении на Александра Второго, а именно за необнаружение подкопа на Малой Садовой улице в Петербурге, Фурсов сам был приговорен к лишению прав и ссылке в… Пудож. Ирония судьбы, иначе не скажешь…
На снимке: Л. О. Гордон.

***** Начало 23.08.2017 в №№24, 25, 26, 27, 28, 29, 30).
Некоторые пудожские евреи могли заниматься и ростовщичеством, что видно из письма (1869 г.) в петербургскую газету «Биржевые ведомости» из нашего города: «Где есть бедность и нужда, там непременно есть и ростовщик.

И польский ксёндз и русский пономарь и мещанин и еврей, все здесь практикуются в этом ремесле. И все с одинаковым милосердием ссужают ближнего не менее, как за 10% в месяц». А вот к пудожским питейным заведениям евреи отношения не имели. Содержателями их были местные жители, крестьяне и мещане, да еще «примкнувшая к ним» вытегорская купчиха Глафира Манина. Зато известность уездного масштаба получили врачи М. Грузенберг и М. Шрейбер. Правда, долго они у нас не задержались, видимо, сказались тяготы провинциального бытия и отсутствие жизненных перспектив. Да и небезопасно здесь было приезжим, чему лишним свидетельством будет следующее сообщение из полицейской хроники за 1902 г.: «6 января в г. Пудоже на проходящего по ул. мещанина г. Троки (сейчас литовский Тракай) Льва Гофайн набросились трое неизвестных лиц и нанесли ему побои, похитили котиковую шапку, стоившую 20 руб.».
Как известно, еврейское население России приняло активное участие в революции и гражданской войне. Особенно на стороне красных. Несколько командармов, десятки комдивов в Красной армии были евреями. Добавим сюда вождя и организатора Красной армии Л. Троцкого. Навечно остался в пудожской истории еврейский юноша, комсомолец А. Верден, погибший в 1919 г. во время боев с белыми за Пудожгору. А в самом уездном центре появились улицы Володарского (Гольдштейна) и Зиновьева (Радомысльского). Еще больше повезло Троцкому, его именем пудожане назвали плошадь, клуб и сельхозкоммуну на территории Муромского монастыря. Хотя в наших краях, конечно, эти революционные деятели отродясь не бывали.
А вот кто у нас бывал, и в большом количестве, так это «враги народа» из числа евреев, заключенные многочисленных сталинских лагерей, попавшие на пудожскую землю в предвоенные годы. В своих воспоминаниях о лагере «48 квадрат», близ Пяльмы (правильнее – «48 квартал»), уже упоминавшийся Ю. Марголин пишет следующее: «Начальник лагпункта, Петров, пришел в полное недоумение, увидев странную рабгужсилу… Лошади были, как лошади, … но люди! Таких людей еще не было на лесоповале: западники, польские евреи, народ худосочный, одетый в изысканные костюмы, говорящий на иностранных языках, ничего не соображающий в том, что вокруг него делается. …Еще больше поразило Петрова, когда доставили в лагерь 350 галицийских евреев из Злочева (т. е. из Западной Украины – А. К.). Эти евреи были взяты наспех, их даже не успели допросить и отобрать ценные вещи, и они привезли с собой часы и золотые кольца, ходили в черных кафтанах и картузиках, и каждый выглядел, как духовное лицо неизвестного иудейского вероисповедания. Некоторые привезли по несколько тысяч рублей, которые были у них отобраны и депонированы в Пяльме, в финчасти». Согласно Ю. Марголину, в лагерь попало много «духовных», т. е. религиозных евреев, среди них - молодые хасиды, т. е. студенты-богословы. Они отказались выйти на работу в Судный день (Йом-Киппур, праздник покаяния и искупления – А. К.), и получили разрешение не работать в этот день, при условии, что отработают в ближайший выходной. Лагерное начальство предоставило им для молитвы отдельное помещение. Нашелся и хазан, т. е. чтец песнопений. И вот результат: «На Новый год и Йом-Киппур молились человек 50-60». Кроме польских, в лагере содержались русские и грузинские евреи. Как свидетельствует Ю. Марголин, по отношению ко всем этим людям наблюдался массовый антисемитизм со стороны русских лагерников. Везде были люди, которые, по словам Марголина, ненавидели его только за то, что он был евреем: «Мы нашли в лагере открытую и массовую вражду к евреям».
О том же лагере «48-й квартал» оставил свои воспоминания еще один заключенный из числа польских евреев, Давид Лаумберг. Этот человек в 1939 г. сражался в составе польской армии с германскими фашистами, а после поражения своей страны работал в министерстве образования Белорусской ССР. В 1940 г. был арестован и получил 5 лет лагерей за принадлежность к сионистской организации. Таким образом он попал во 2-е Онежское отделение ББК и оказался в одном лагере с Марголиным. Выйдя на свободу во время войны, Лаумберг стал руководителем сиротского дома для еврейских детей в Тегеране.
Некоторые из евреев - узников пудожских лагерей - занимали высокие посты до ареста, но это не помогло им избежать репрессий. Примером тому может служить судьба Л. М. Геймана, зам. директора Союзпечати, отбывавшего срок в Пудожском лаготделении №14. Попал он туда, будучи женатым на сестре опального маршала М. Тухачевского. Всего, как мне известно, после ареста маршала были репрессированы 19 членов его семьи, т. е. братья и сестры с супругами и т. д., как ЧСИР, т.е. члены семьи изменника Родины. Из них пятеро получили высшую меру наказания – расстрел. Другой пример – заключенный Резник, который, если верить автору воспоминаний М. Пузыреву, до ареста входил в высшее руководство Украины, но это не спасло его от попадания на нары в Стеклянском лагере.
Еще один еврей, имя которого связано с нашим районом, это израильский русскоязычный писатель и публицист Моисей (Моше) Бельферман. В конце 1950-х годов он работал в Пудоже и Авдееве лесничим. Его разрозненные воспоминания о пудожском периоде своей жизни я нашел в Интернете. Здесь можно встретить и общие впечатления от нашей республики: «Карелию запомнил необычной красотой». Или: «Прекрасная пейзажами, лесами, изобильными озёрами». И ещё: «Прекрасное место для туриста – не для жизни и повседневной работы». И самое минорное: «Голодная, холодная, нищая Карелия».
Но нам, пудожанам, конечно, интереснее впечатления автора о нашем городе и районе. Работал Бельферман в Пудожском лесхозе, с директором которого у него не сложились отношения, в результате тот, если верить автору, перевел его в Авдеево. Рабочие будни своего предприятия автор описывает довольно сдержанно, с заметным критическим уклоном. Здесь и поездки по району вместе с рабочими на УЖД, командировка на кустовое совещание специалистов и работников по лесному хозяйству в Медвежьегорске (зимой, в кузове грузовой автомашины, укрывшись брезентом), заготовка шишек; заготовка на продажу новогодних ёлок, что, как я понял, впервые было организовано именно в это время; деятельность в качестве внештатного лектора. А вот что еще вспоминает Бельферман: «В Пудоже дали служебную квартиру. Соседи – один мастер кирпичного цеха, другой молодой специалист. В складчину купили радиоприемник «Даугава». «Этот небольшой городок жители по созвучию называют северным Парижем». «Культурного общения – никакого». В целом отзывы автора о Пудоже и пудожанах носят доброжелательный характер, хотя о местном начальстве он отзывается довольно критически. Как и о наших проблемах – трудовой дисциплине, организации труда и т. д. Но в любом случае мне, пудожанину, взгляд человека со стороны, да еще далёкой израильской стороны, на наш городок, был интересен. При том, что некоторые факты, изложенные израильтянином, вызывают сомнения и нуждаются в проверке.
На снимке: М. Бельферман.

Немцы 23.08.2017 Начало в №№24, 25, 26, 27, 28, 29, 30,31).
В старину определение «немцы» наши предки давали всем пришельцам с Запада, и только со временем оно стало присваиваться жителям многочисленных германских земель: Пруссии, Баварии, Мекленбурга, Шлезвиг-Гольштейна и т. д. Нелишне отметить, что герцог Гольштейн-Готторпский стал императором России под именем Петра III, а немка София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, более известная нам, как императрица Екатерина Вторая, 16 мая 1785 года подписала Указ об учреждении Пудожского уезда и города Пудожа. Лишь в конце 19 века в России стали называть немцами всех жителей объединенной Германии.

Исходя из всех этих соображений, я склонен считать, что первые немцы в Пудожье появились в феврале 1813 г., когда в наш город, наряду с Каргополем и Вытегрой, были направлены, помимо французов, королевские баварские офицеры и нижние чины разгромленной наполеоновской армии. Бавария имела в этой армии солидное представительство – 30 тысяч солдат и офицеров. По месту прибытия пленные получали на проживание: нижние чины – по 5 коп. в день, а офицеры – 50 коп., причем обер-офицерам, которые не имели денег, чтобы одеться, как следует, местные власти отпускали по 100 руб. на одежду. Кроме того, все военнопленные получали ежемесячно по пуду ржаной муки и крупу «ячную» или «гречную». Добавлю, что в августе того же года баварские офицеры получили денежное пособие, назначенное ее королевским высочеством Амалией, принцессой Баденской. Пленные офицеры пользовались правом переписки, а контроль за их поведением осуществлял пудожский городничий Ксиландер. В августе 1814 г. французские военнопленные, включая баварцев, по указу Александра Первого получили полную свободу и возможность выбора: вернуться на родину или остаться в России. Большинство пожелали вернуться домой, а некоторые предпочли второе. Например, военнопленный Якоб Козловский, как о нем сказано в документах, «мещанин прусской (т. е. немецкой – А. К.) нации из г. Любека», подал Ксиландеру и олонецкому губернатору В. Мертенсу прошение о желании его принять русское подданство: «В свое отечество, в Любек, возвращаться не желаю, а имею желание поступить в российское подданство, в г. Ревель» (сейчас Таллин – А. К.).
Упомянутый выше Ксиландер, по моим предположениям, сам мог быть немцем по рождению, как и другой пудожский городничий, Христиан Бидберг, при котором было начато строительство гужевой дороги Пудож-Каргополь. Возможно, это тот чиновник (стряпчий земского суда) Бидберг, которого олонецкий губернатор Г. Р. Державин предлагал направить из Петрозаводска в Каргополь для борьбы с тамошней коррупцией. Если мои предположения верны, то оба городничих стоят в начале довольно внушительного списка пудожских немцев-чиновников. Из числа наиболее известных - податные инспекторы Шульц и Штегер, председатель уездного земского съезда Кименталь, уездный исправник Кюн (инициатор создания в Пудоже вольного пожарного общества) и т. д. В этот же список можно включить земского начальника (1894 г.) Р. Фрейндлинга, которому подчинялась Римская волость, т.е. Пяльма и Пудожгора.
Кроме чиновников, в разное время заметным влиянием в Пудоже пользовались врачи Шлегель, Фогт, Лит, Бетхер и зав. аптекой Ю. Гааг. Хотя при этом как минимум двое из них подверглись ограблению со стороны пудожских воров.
Определённую активность проявляли немцы в хозяйственной жизни Пудожья. В 1883 г. петрозаводский купец Ф. Фогель, уроженец германского княжества Мекленбург, открыл пароходное сообщение Петрозаводск – Пудож (Подпорожье) на пароходе «Сильфида». Он же одно время содержал линию Вознесенье – Пудож (Подпорожье). А пудожский лес, сплавленный по Водле, из Шалы направлялся, в том числе, на лесопильные заводы Э. Брандта и Вильгейзена. Не брезговали немцы и водочной торговлей, одно время (1860 г.) этот прибыльный бизнес в Пудожском уезде получили от государевой казны в откуп первостатейный купец Э. К. Люри из финского г. Тавастгуста (современное название – Хяменлинна) и юрьевский (из нынешнего эстонского г. Тарту) III гильдии купец С. И. Гитлер.
Небольшую группу пудожских немцев до революции 1917 года составили ссыльные. Среди них - Э. Нольте, он одно время, проживая в Пудоже вместе с семьей (1880 - 1890-е годы), единственный в городе и уезде выпекал булки в своей пекарне. К. Дидрих, вероятно, немецкий колонист из Поволжья, был выслан из Самары в Пудож, где он был приписан к мещанскому обществу. А вот Адольф Корндорф из г. Нарва угодил под надзор полиции по политическим мотивам в самую глушь, в Куганаволок. Это несколько известных мне примеров.
Продолжая «немецкую» тему в истории Пудожья, невозможно обойти молчанием еще двух людей, заслуги которых в исследовании Пудожского края неоспоримы. Это известный российский геолог Г. Гельмерсен, о котором мне уже приходилось писать, и К. (Каспар Андреас Константин) Гревингк, в 1848 г. открывший петроглифы Бесова носа.
Оба они, как и многие другие персонажи данной публикации, относятся к т. н. остзейским (балтийским) немцам, чьи предки поселились на южном побережье Балтийского моря еще со времен Ливонского ордена. В число самых известных остзейских немцев входят, например, Патриарх Всея Руси Алексий II (Ридигер), белый генерал П. Врангель, мореплаватели Ф. Беллингсгаузен и И. Крузернштерн и др.
Во время Первой мировой войны в Пудожский уезд было направлено небольшое количество пленных немцев и австрийцев, один из них даже обзавелся здесь семьей.
В 1930 годы какое-то число немцев попало в пудожские лагеря. Об этом говорят в своих воспоминаниях бывшие лагерники. Например, М. Пузырев пишет, что в Стеклянном, куда его направили, инженер-металлург Штромберг заведовал мехмастерскими и кузницей, сменив на этом посту чешского инженера, а какой-то немец-электротехник там же «тянул» свой второй 10-летний срок. Другой автор, Т. Шумовский, упоминает 64-летнего Брандта, отбывавшего срок в этом же лагере.
А. Ю. Марголин вспоминает, что в лагере «48 квартал» около Пяльмы находился даже немецкий лютеранский пастор, работал он лесорубом. Характерно замечание Марголина, что зимой 1940-1941 гг. немцы еще не снижали голоса, разговаривая по-немецки, а некоторые поляки выдавали себя за немцев. Ведь, как известно, вплоть до начала войны, СССР поддерживал тесные связи с Германией, включая широкомасштабные поставки стратегического сырья и продовольствия, в которых остро нуждалась германская военная экономика.
Однако война всё изменила, а после неё немцы если и ступали на пудожскую землю, то только в качестве военнопленных.В октябре 1945 г. был создан пудожский лагерь для военнопленных №447. В лаготделениях Бочилово и Новостеклянное содержалось по 120, в Подпорожье – 800, Пудоже – 400 военнопленных, в основном бывших военнослужащих германской армии. Пленные немцы занимались лесозаготовками, сбором аварийной древесины на берегах Онега, разборкой здания сгоревшего в 1944 г. Дома советской культуры (бывший Троицкий собор), работали на УЖД кондукторами, машинистами и т. д. А один из немцев в качестве зубного врача даже лечил зубы пудожанам. Эти и другие факты о немецких военнопленных я вычитал в замечательной статье Е. Г. Нилова «Лагерь №447».
Работали немцы и на совхозных полях. Причем работали, видимо, без особой прыти. Когда я учился в средней школе, то видевшая их в деле наша учительница математики Клавдия Ивановна Тетерина, женщина строгая и язвительная, сравнивала нерадивых учеников именно с немецкими военнопленными на уборке урожая в пудожском совхозе.
На снимках: кавалеристы конного баварского полка, пленные немцы на общественных работах.

Цыгане 27.08.2017 (Продолжение. Начало в №№24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33).
О пребывании представителей этого народа в нашем крае сохранились крайне скудные сведения, что объясняется общей малочисленностью цыган и своеобразным образом жизни. Хотя до революции 1917 года отдельные цыганские семьи числились среди мещан города Пудожа,

т. е. были оседлыми, но большинство все-таки по-прежнему жило таборной, кочевой жизнью, прибывая к нам из соседних уездов. Количество их постоянно колебалось. Местная власть относилась к этим людям настороженно, в частности, потому, что их бродячий образ жизни способствовал распространению эпидемических болезней. Так было, например, в 1893 году, когда проезжие цыгане занесли оспу в д. Гладкину. В газете «Звезда Пудожа» есть упоминание о кочевых цыганах во время гражданской войны (1920 год), а именно, что «понаехало их в наш город и в пригород довольно много». В предвоенные годы некоторые председатели пудожских колхозов выменивали у цыган лошадей, но всякий раз с убытком для себя. Особенно неудачной такая операция оказалась для председателя колхоза «Красная нива» Р. В течение лета 1940 года он три раза менял с цыганами колхозных лошадей, причем с доплатой. Но в результате получил плохих животных, больных и низкой упитанности. Более повезло в этом смысле основателю Пудожского музея А. Ф. Кораблёву. Он выменял у жителя д. Ножово цыгана А. Шашкова на тёплый свитер домашней вязки экспонат для музея, да еще какой – знаменитый самовар «Петух», изготовленный в 1873 г. по эскизу знаменитого художника В. М. Васнецова для Венской промышленной выставки. Этот самовар стал со временем настоящим украшением Пудожского музея, его «визитной карточкой».
Подыскивая материал для «цыганской» страницы своей публикации, я наткнулся на военные воспоминания ветерана органов госбезопасности Карелии В. В. Голубева в «Бюллетене музея истории МВД Карелии» за 2009 г., в которых повествуется об одной операции НКВД в финском тылу с участием пудожских цыган. Привожу этот текст полностью, без сокращений. Мне он показался интересным.
«Разведывательная операция под кодовым названием «Табор» действительно была проведена в феврале 1942 года. Начавшаяся война всколыхнула со своих мест не только население временно оккупированных районов, но и вековых кочевников – цыган. Среди них была семья Мартыновых, состоящая из самого хозяина, жены, взрослой дочери Катерины и сына Михаила – 15-летнего подростка. Семья Мартыновых кочевала вместе с табором по северо-западным областям нашей страны. В таборе царила нужда, люди испытывали холод, голод и редко кому удавалось поживиться в обедневших с начала войны деревнях. Мартынов решил уйти из табора вместе со своей семьей и, таким образом, очутился в Пудожском районе. Уже тогда было известно, что немецко-фашистские войска, зверствуя на оккупированной территории Советского Союза, поголовно истребили цыган. Во время кочёвки Мартынов брал коня и отправлялся по окрестным деревням в поисках заработка: нанимался пахать приусадебные участки колхозников, бороновал посевы, возил сено с лугов и трелевал лес в леспромхозах. Как и все цыгане, Мартыновы были живописно одеты. Отец семейства носил широкие шаровары, заправленные в сапоги, полукафтан, перетянутый широким вязаным шерстяным поясом. Все члены его семьи хорошо пели, танцевали. Знакомство с семьёй цыган Мартыновых произошло у здания Пудожского райисполкома – их лошадь захромала, и Мартынов, по своей цыганской изворотливости, добивался у местных властей её замены на другую, чтобы затем своё животное сдать на мясо. Но у него из этого ничего не получалось. Познакомившись с самим Мартыновым и его семьёй, было решено помочь ему в обмене коня, а затем послать их всей семьёй в разведывательную поездку в занятый противником Заонежский район, благо до него было всего 15-16 км. Расчёт был на то, что неугомонное племя цыган, широко известное во всем мире, а также в Скандинавии и Финляндии, не вызовет подозрения у новых финских оккупационных властей. Когда согласие Мартынова и его семьи было получено, то заболевшего коня с помощью председателя Пудожского райисполкома тов. Бугнина П.К. ему обменяли в местном леспромхозе на хорошую лошадь. Сам Мартынов и его смышленый сын Михаил были проинструктированы, как и что запоминать: количество солдат, офицеров, количество орудий и каких. В феврале 1942 года цыганская семья Мартыновых выехала из деревни Марнаволок Пудожского района через озеро на остров Большой Клименецкий и прибыла в дер. Сенная Губа. В то время в деревнях острова население ещё не было эвакуировано и находилось на своих местах проживания. До Сенной Губы их никто не задержал, но в самой деревне встретили финские солдаты. Сославшись на незнание обстановки, Мартынов заявил, что едут просто по деревням для заработка. Мать и дочь сразу же приступили к гаданиям жителям деревни. Им поверили и допрашивать не стали, разрешив ездить по району. Объехав деревни острова Большой Клименецкий, Мартыновы перебрались на материк в Заонежский район. Побывали в деревнях Томбицы, Великая Губа, Космозеро и других. Всюду встречались с местными жителями. В итоге, пробыв в поездке около двух недель, Мартыновы возвратились на советскую территорию и вышли в районе дер. Песчаное Пудожского района. За эту поездку они собрали данные о численности финских войск в деревнях, установили, что в дер. Томбицы находится финская батарея, рассказали об обстановке и порядках в оккупированном районе. Сведения были свежие и точные. Они помогли спланировать боевые походы партизан, дислоцировавшихся в то время в Пудожском районе. После выполнения задания Мартыновы осели на постоянное жительство в Пудожском районе, но больше уже не направлялись в тыл противника, хотя и просили об этом. Нельзя было испытывать судьбу второй раз, так как в занятых районах оккупационные власти ввели строгий режим».
Вот такая история. Правда, автор не говорит, были ли как-то награждены Мартыновы за эту операцию. Я думаю, что награду они вполне заслужили, ведь информация собиралась в тылу врага, с риском для жизни.
На снимке: самовар «Петух» из фондов Пудожского районного музея им. А. Ф. Кораблёва.

кое-что о Олонецкой губернии из уст УЧЕНЫХ и краеведов