Священнослужители

Поведение семинарских церберов, как правило, вызывало осуждение со стороны более либеральных преподавателей. Иное дело позиция более высокого семинарского и епархиального начальства. В скандальных ситуациях (не политического и уголовного характера) оно могло даже выступить в защиту семинаристов, объясняя их поступки «ребяческими выходками» или «эмоциональными всплесками неустоявшихся умов». Но в целом жизнь семинаристов их не очень-то интересовала. Как вспоминал митрополит Вениамин, будучи инспектором Петербургской духовной семинарии, он пытался «вывести дурную привычку» учеников курить по ночам в спальнях. Его рвение не встретило поддержки начальства. Петербугский митрополит Антоний (Вадковский) дал не в меру инициативному инспектору философский совет «никогда не обращать внимания на мелочи»10. Семинаристы в сущности враждовали с ближайшими «начальниками», а не с церковной властью.

Семинарское начальство имело в своем распоряжении рычаги «системного» репрессивного воздействия на учащихся. Проживающих в общежитии ожидал «голодный стол» — вместо обеда или ужина подавались только приборы; «молитва» — во время общей трапезы провинившимся приходилось класть поклоны; «отеческое» (негласное) — наказание розгами. Для проживающих на квартирах был предусмотрен карцер 11. За более серьезные проступки грозило отчисление, дополняемое «карой на будущее» — выставлялся балл за поведение, в соответствии с которым доступ в светские высшие учебные заведения и на выгодные чиновничьи места оказывался закрытым.

Хорошо зная все это, сами священники по возможности избегали направлять детей по своим стопам. Из семьи священника — преподавателя семинарии происходил эсер А. В. Прибылев, врач-бактериолог, но ему удалось в свое время закончить гимназию, затем поступить в университет. Младший же брат по настоянию деда был отправлен в семинарию, но окончить ее не смог, рано женился, «весь свой век провел в звании дьякона и псаломщика, много пил, был расстрижен и исключен из духовного звания» 12. Подобное будущее мало кого прельщало, а потому провинившиеся семинаристы обычно были готовы демонстративно покаяться. Конформизм, ханжество и лицемерие пропитывали собой семинарскую среду — такова была подоплека «неожиданных» вспышек бурсацкого бунтарства.

Проживание на квартирах порождало дополнительные проблемы. Администрация и владельцы квартир предпочитали, чтобы «поповичи» селились большими группами— по б—8 человек. И здесь проявляло себя подобие «дедовщины»: старшие помыкали младшими, отбирали у них деньги, заставляли прислуживать себе, гоняли за водкой и папиросами. И если в общежитиях воспитанники попивали водку и курили исподтишка, то на квартирах пьянствовали почти открыто. Нередко пиршества заканчивались визитами в трактир, а то и публичный дом. Потасовки также были весьма обычным делом: дрались между собой, с соседями по квартирам, извозчиками и т. п.13Об агрессивности будущих батюшек всем было хорошо известно. Семинаристы, со своей стороны, бравировали своей репутацией.

Постепенно воспитанниками овладевало чувство отвращения к семинарии, лучшие ученики стремились перебраться в светский вуз, поплевав (что также примечательно) по семинарскому обычаю на все четыре угла. Оставшиеся проникались ко всему равнодушием. Митрополит Евлогий так описывал обычное состояние семинаристов: «Придешь, бывало, на молитву— в огромном зале стоят человек триста-четыреста, и знаешь, что половина или треть ничего общего с семинарией не имеют: ни интереса, ни симпатии к духовному призванию. Поют хором молитвы, а мне слышится:

поют не с религиозным настроением, а со злым чувством: если бы могли, разнесли бы всю семинарию» 14. Семинарское начальство фиксировало не только равнодушие к вере, но и факты богохульства: не явились к причастию, пропустили исповедь, порвали церковные книги и т. п. Жандармское ведомство отмечало: пели непристойные песни в престольный праздник перед храмом, повыбрасывали из отцовского дома иконы. Налицо были не просто возрастные хулиганские выходки, но и нечто более серьезное. Иные семинаристы заявляли: «Лучше быть коновалом, чем священником»15.

То, что «поповичи» склонялись к глумливым формам протеста, конечно, не было случайным. Поводы для бурного недовольства, как правило, возникали самые неожиданные: некачественная еда, дополнительное домашнее задание или «придирчивый» опрос на уроке, лишний экзамен. Вырабатывалась особая тактика бунта: он начинался в столовой, классе, библиотеке; семинаристы дружно «мычали», топали ногами, а с наступлением темноты начинали бить стекла. Уже в 90-е годы XIX в. в семинариях появлялись «революционеры» — их поведение, впрочем, чаще напоминало игру детей во «взрослые игры»: семинаристы сами не могли толком понять, на какие улучшения можно реально рассчитывать, какими способами этого добиваться— главное, что им «не нравилось».

Учащиеся старших классов становились предметом внимания со стороны различных радикальных организаций. Семинаристы, нередко не делая различия между «народниками» и «марксистами», легко откликались на оппозиционные призывы. В стенах семинарий «распропагандированные» становились вожаками и начинали вербовку «сочувствующих». При этом использовались стандартные психологические уловки: старшие знакомились с первокурсниками, уважительно здоровались с младшими за руку, заходили к ним в перерывах между занятиями и т. п. Это льстило новичкам, и они легко попадали в сети «революционеров». Те предлагали литературу из нелегальной библиотеки, которая имелась в каждой семинарии. Поначалу предлагаемые книги могли считаться, по понятиям людей светских, безобидными — Пушкин, Толстой, Тургенев. Затем в ход шли рукописные журнальчики, для которых сами «заговорщики» писали стишки и статьи. Затем начиналось обсуждение той или иной «идеи». Так формировался круг посвященных.

Митрополит Вениамин, который и сам в свое время входил в «революционную организацию», вспоминал, что новичков притягивали иностранные слова, которыми сыпали «идеологи». Смысла «учения» они, как правило, не улавливали. Тем не менее, приобщившийся к «организации» в глазах начальства становился неблагонадежным: участие в тайных сходках, чтение запрещенной литературы приравнивались к политическим преступлениям. Случалось, что игры в нелегальщину заканчивались трагически: один из тульских «заговорщиков», оказавшийся в поле зрения полиции, застрелился 16. В лице значительного числа таких семинаристов власти имели вовсе не «революционеров», а просто недовольных людей с неуравновешенной психикой; через искус бурсацкого буйства так или иначе проходила вся масса будущих священников, но из их среды выходили и будущие церковные иерархи, и богословы, и подвижники веры. Лишь в эпоху общественных неурядиц семинаристское бунтарство перерастало в нечто качественно иное.

Часть семинаристов, однако, усваивала азы радикальной идеологии-Есть сведения, что ярославские и владимирские семинаристы были связаны с социал-демократическими организациями с момента их появления в губернских центрах, в Твери воспитанников семинарии еще в 90-е годы приглашали на «марксистские чтения», а в начале 900-х годов привлекали для провоцирования конфликтов на текстильных предприятиях17.

Разумеется, вовсе не духовные семинарии служили главными рассад-никами революционной заразы. Но на общественное недовольство «поповичи» реагировали особо остро — сказывался их особый социально-психологический склад. Автор «Азбуки коммунизма», этого своеобразного катехизиса левацкого большевизма, Е. А. Преображенский происходил из семьи священника г. Волхова Орловской губернии. Окончил ои не семинарию, а гимназию, с отцом, судя по автобиографии, не конфликтовал, но «на четырнадцатом году пришел в убеждению, что бога не существует», после чего проникся «отвращением к религии», которое все более усиливалось в связи с тем, что он мог наблюдать «всю религиозную кухню с ее закулисной стороны» 18. Налицо случай, когда от природы экзальтированная натура одну веру поменяла на другую. Можно назвать это жаждой справедливости — но теперь уже непременно в ее земном воплощении. При этом ставился опасный знак равенства между строительством «светлого будущего» и разрушением «мрачного настоящего».

Социумы, подобные семинарскому, чутко и своеобразно реагировали на положение дел в обществе. Революционные события 1905 г. обозначили сдвиг в том отношении, что исчез тип «среднего» — со всеми обходительного, добродушно попивающего — священника; поповичи, тем самым, как бы лишились ближайшего «стандартного» социального ориентира. Хуже того, начался процесс своеобразного политического самоопределения духовенства: оставаясь главным «идеологом» в государстве, духовенство не могло избегнуть воздействия кризиса. В Тверской губернии спектр политических ориентации духовенства оказался чрезвычайно широк — сказались как либеральные традиции губернии, так и повышенный уровень напряженности. В этот период появляется и новый тип «батюшки» — радетеля за наименее развитое сословие, состоявшее, тем не менее, под специальной опекой государства. Ореол подвижников легче всего приобретали в это время те рядовые служители культа, которые разделяли основные интересы крестьянства и поддерживали аграрное движение 19. Строго говоря, возрождение связи крестьянства и церкви в это время могло произойти на основе «крестьянской» аграрной программы.

После опубликования манифеста 17 октября 1905 г. лишь часть духовенства, следуя догмату о невмешательстве в любую политику (даже если она идет в разрез с христианскими идеалами), поддержала государственную власть. Значительная группа настоятелей приходов видела свои «пастырский» долг в том, чтобы благословлять городовых и добровольно помогать охранным отделениям. Однако некоторые служители культа открыто игнорировали интересы и деятельность местных отделений Союза русского народа. Лидеры этой организации объясняли поступки священников их политической неразвитостью, которая и породила (по их мнению) «такие нелепые карикатуры, как „священник-кад", „священник-революционер", „священник-социал-демократ"».

«Политизированный поп»— факт не случайный и не единичный— действительно являл собой некую общественную аномалию, но в тогдашних условиях это не казалось странным. Как известно, черносотенцы имели более или менее прочные позиции среди крестьянства в губерниях черты оседлости. В центральных губерниях России положение было иным. В Тверской губернии низкая популярность черносотенных организаций в церковной среде, как и повышенный интерес священнослужителей к партии кадетов, не в последнюю очередь объяснялись давними либеральными традициями местного земства. Оппозиционные настроения священников проявились во время выборов в Думу. Только по одному из уездов Тверской губернии— Ржевскому— на выборах в I Государственную думу баллотировалось 25 священников-кадетов. Возможно тем самым открывался наиболее естественный путь приобщения как духовенства, так и крестьян к ценностям либерализма. В данном случае политизация и оппозиционность священников, казалось, развивались в способствовавшем модернизации общества направлении.

В 1905 г. на общем фоне происходящего положение в семинариях представлялось светским и духовным властям угрожающим. Преувеличивая степень активности бунтарей, власти суетно и бессистемно вели с ними борьбу, еще больше разжигая азарт «поповичей». Деятели церкви указывали в это время на факты массового уклонения выпускников семинарий от духовного звания, связывая это с «глумлением над духовенством, ненавистью к нему, невниманием со стороны интеллигенции, светской литературы и даже народа». Хуже того, в Поволжье были отмечены случаи, когда священникам открыто заявляли, что они заодно с «кровопийцами-богачами». Политический раскол общества затронул и духовенство: даже отдельные иерархи подавались в «социалисты», хотя чаще их заносило вправо 24. На все это семинаристы реагировали крайне остро.

На волне революционных событий кое-чего семинаристам удавалось добиться. В стенах собственных учебных заведений они нередко становились на время хозяевами положения, добиваясь отмены экзаменов, увольнения неугодных инспекторов, восстановления отчисленных ранее сокурсников. Ощущая себя пасынками церковного ведомства, семинаристы тем не менее возлагали свои надежды на перемены «сверху». Они постоянно апеллировали к синодальному начальству, всерьез рассчитывая на беспристрастие и справедливость назначаемых им ревизоров.

При ином развитии событий подобные надежды были бы небезосновательны. Еще до 1905 г. для всех имеющих отношение к системе духовного образования неизбежность перемен была очевидна. Но в клубке внут-рицерковных проблем, связанных с желанием восстановления патриаршества, автономии церкви, реформирования прихода, государственного финансирования низших церковных структур,— семинарские неурядицы казались малозначительными. К тому же церковные иерархи обычно имели весьма приблизительное представление об истинном положении дел в семинариях и причинах открытого негодования их воспитанников. Российская бюрократия всегда отличалась уникальной способностью «недоглядеть» за подрастающим поколением — должно быть в силу того, что воспитательные и полицейские функции странным образом переплетались.

Бунт принято считать стихийным проявлением недовольства толпы, поэтому бунты семинаристов в историографии также относят к стихийным явлениям. На самом деле семинарские выступления всегда имели определённую цель, пусть и не всегда чётко сформулированную, но всегда очень понятную администрации духовных школ. Таким собыиям всегда предшествовали сходки и собрания, где обсуждались дальнейшие действия. Под семинарским бунтом в настоящем исследовании понимается коллективный протест против власти и (или) существующего в семинарии порядка, сопровождающийся повреждением имущества в здании учебного заведения и (или) в квартирах представителей администрации с (или без) причинением им физического вреда.

Всего с 1880 г. по 1907 г. было 76 бунтов в разных духовных школах, большинство из них пришлось на годы первой русской революции. Но к этому времени уже был накоплен достаточно большой опыт проведения акций протеста в духовных семинариях.

Например, 3 декабря 1884 года воспитанники Ставропольской семинарии погасили свет, шумели, били стёкла. На следующий день администрация исключила пятерых «главных виновников». Но 5 декабря бунт снова повторился: семинаристы потушили лампы, стучали мебелью, били стёкла, бросали камнями в служителей семинарии. 9 декабря они угрожали начальству револьвером и требовали освободить из карцера Скворцова, участника бунта 3 декабря. В итоге полиция арестовала самого Скворцова и ещё 11 человек.

И эта семинария считалась достаточно спокойной, в Тифлисе в 1893 году за выступления против начальства было отчислено 83 человека.

В ноябре 1890 года в Ставропольской семинарии воспитанник 4-го класса призывал семинаристов к бунту. Он требовал свободного выхода в город и свободного посещения богослужений. Его отчислили с оценкой по поведению «3», в те годы с таким баллом не брали ни в одно учебное заведение.

В 1901 году в той же семинарии была попытка бунта после того, как ректор семинарии отказался немедленно выполнить требования учащихся, касающиеся улучшения условий проживания в общежитии. Но этот бунт удалость предотвратить, потому что на следующий день администрация выполнила большинство условий семинаристов[ii].

Таким образом, к 1905–1907 гг. уже сложилась традиция бунта, семинаристы опирались на опыт старших поколений. Сигналом к выступлению служили свист и призыв: «Туши свет» или «Туши огонь»! Бунт обычно начинался в общежитии, а потом продвигался и в учебный корпус. Семинаристы тушили лампы, чтобы нельзя было разобрать лица бунтовщиков, свистели, кричали, ругались, били стёкла, а также наносили телесные повреждения всем, кто попадался на их пути. Требования семинаристов почти не менялись: улучшение условий проживания, увольнение представителей администрации, возвращение отчисленных товарищей.

В 1905–1907 годах волнения семинаристов стали приобретать массовый и более организованный характер. В это время выступления проходили в Каменец-Подольском, Вятке, Тифлисе, Рязани, Смоленске, Москве, Екатеринославле, Самаре, Полтаве, Харькове, Ярославле, Саратове, Владимире, Витебске и в других городах.

Но выступления стали приобретать более жёсткий характер. В ночь на 25 февраля 1906 г. 2 класс Ставропольской Духовной семинарии устроил шум, ломали мебель, организовали «кошачий концерт» в адрес инспектора. Причиной послужило недовольство инспектором К. Добровольским. Но его не уволили. Тогда семинаристы сами решили совершить «правосудие». В ночь на 28 февраля выбили стёкла в квартире инспектора. После этого 4 марта состоялось заседание родителей воспитанников 2 класса с участием 12 представителей от всех классов семинарии. По их настоянию инспектор всё же был уволен[iii].

Обычно семинаристы в то время прекращали занятия, устраивали беспорядки, били стёкла, шумели на богослужениях, участвовали в манифестах с красными флагами и пением революционных песен.

Были и более печальные случаи. По свидетельству Д.И. Тихомирова, проверявшего Вятскую семинарию: «Пьянство здесь достигло «Геркулесовых столпов». Были случаи террористических актов. В Тифлисе 4-мя выстрелами из револьвера в затылок был убит инспектор духовной семинарии. В марте 1906 в Харькове ректору облили лицо серной кислотой. 11 мая 1907 года было покушение на ректора Тамбовской семинарии архимандрита Феодора (Поздеевского), в него стреляли из револьвера» [iv].

Пиком семинарских волнений стала деятельность «Всероссийского общесеминарского съезда». Он проходил в Москве в Рождественские дни 1906 г. Приглашения на него были высланы Владимирским «Центральным бюро» в 50 семинарий, но явились представители только от 13 духовных школ. На съезде было принято организовать союз, устав которого гласил: §1. «Задачей союза является как борьба за свободу средней школы, так и общая борьба за свободу народа». Было решено: монахов, преподавателей и начальство «выживать путём бойкота и террористических актов». Также было принято решение о бойкоте переводных экзаменов. Центральный комитет союза был организован в Вятской семинарии.

Вятский ЦК развернул активную деятельность: разослал протоколы съезда, в том числе и в учебный комитет, который пытался скрыть их существование, создал устав общесеминарского союза, проводил агитацию за бойкот экзаменов[v].

Как мы видим, деятельность «Общесеминарского съезда» и Вятского ЦК носила уже откровенно революционный характер: политические лозунги, организация, осваивание методов революционной борьбы, – что было несвойственно для предыдущих семинарских бунтов.

Главным мероприятием союза весной 1907 года стало бойкотирование переводных экзаменов. Была проведена агитация, составлены и разосланы инструкции. Обозначены условные телеграммы. Известно, что такие телеграммы были посланы в Чернигов, Псков, Тобольск. В Чернигов пришла телеграмма с условным текстом: «Поздравляю», а в Псков: «Исполнила». Всего были разосланы агитации в 27 семинарий, из них 15 поддержали бойкот, 2 сочувствовали, а 7 было против[vi].

Но деятельность Вятского комитета была раскрыта, причём совершенно случайно. В Великую субботу на литургии, когда во время чтения апостола священники меняли облачение с чёрного на белое, они увидели под жертвенником связку бумаг, оказавшуюся документами центрального комитета. Там были революционные воззвания, программа, списки участников и другое. Члены ЦК, которых было меньшинство, оказывали при этом сильное давление на других учащихся, заставляли подписываться под петициями против экзаменов и участвовать в беспорядках. Один священник Вятской епархии позже писал: «Когда я спросил сына, почему он не хочет сдавать переводные экзамены, он ответил, что готов их сдавать и даже с радостью. Но на вопрос, почему он тогда подписался под петицией, мой сын сказал, что его заставили, горько расплакался и больше не мог говорить» [vii].

Членов Вятского ЦК арестовали, и поэтому бойкот экзаменов прошёл лишь частично, но крупные организованные беспорядки прошли во многих духовных школах.

Как сообщает газета «Русская земля», в Смоленске 3-4 мая прошли крупные беспорядки, которые привели к закрытию семинарии. 4-й класс семинарии собрался в одном месте и устроил митинг, затем по коридору стали бросать петарды. Ученики того же 4-го класса, которые сдавали экзамен, заявили преподавателю, что в таких условиях сдавать экзамен они не будут. Когда преподаватель вышел, чтобы сообщить об этом ректору, ученики громко запели марсельезу, стали бросать петарды и разливать вонючую жидкость. Когда появился ректор, пение стихло, но стали раздаваться крики: «Вон! Вон!» Крики смолкли лишь тогда, когда ректор заявил, что эти крики его не смутят. Тем не менее экзамен больше не продолжался, семинаристы стали вновь петь революционные песни, бросать петарды и вести себя вызывающе. Ректор и инспектор удалились в учительскую, вскоре в косяк двери было произведено 3 выстрела из револьвера.

В 10 вечера ученики над зданием семинарии вывесили красный флаг, который вскоре был снят начальством. В к 11 вечера семинаристы начали расходиться с пением революционных песен, били стёкла и стреляли из револьвера. На следующий день семинария была окружена полицией и солдатами, были произведены обыски, в результате которых было найдено много нелегальной литературы. В 6 часов вечера семинарию закрыли, а учеников распустили по домам. В результате бунта в семинарии было разбито 248 стёкол, не считая простреленных дверей и других повреждений[viii].

В Петербурге 1 мая студенты академии присоединились к рабочим на первомайской демонстрации[ix]. В семинарии 6 апреля воспитанники собрали сходку в столовой по поводу экзаменов, решили выразить протест и разослать его в газеты для публикации. «Мы, воспитанники С. Петербургской Духовной семинарии, присоединяемся к мнению товарищей семинаристов, выражаем протест против экзаменов. Принимая во внимание во-первых, полную несостоятельность Св. Правительствующего Синода, как просветительского учреждения. Во-вторых, нецелесообразность экзаменов в качестве педагогического приёма, признанную в прошлом учебном году даже самим Святейшим Синодом. В-третьих, репрессивный характер, назначенных экзаменов в настоящем учебном году в духовно-учебных заведениях, имеющих целью подавить в учащихся самую мысль о возможности борьбы за лучший стой школы. В-четвёртых, несвоевременность выступления на эту борьбу в настоящий политический момент, когда контрреволюция временно одержала верх по всей линии над освободительным движением. Принимая это во внимание, мы временно подчиняемся насилию Св. Синода, но самым решительным образом протестуем против его постановления. Это решение путём печати предаём гласности»[x].

В Московской Духовной академии один профессор, молодой архимандрит, объявил себя социалистом. А по настоянию студентов ректор отслужил панихиду по растреленному лейтенанту Шмидту[xi]. Также 13 мая в стенах Академии прозвучало 2 взрыва[xii].

В Москве в семинарии 9 апреля воспитанники, собравшись на уроки, узнали, что один из их товарищей, ученик 3-го класса В., накануне бросился под поезд. Учащиеся прекратили занятия и потребовали отслужить панихиду по умершему. После панихиды они собрались на сходку, где составили оскорбительную резолюцию в адрес инспекции вообще и инспектора в частности. Также они признали В. жертвой семинарского режима, потому что В. ушел из семинарии после выговора инспектора за то, что был пьяный. В семинарии стали проходить волнения по поводу переводных экзаменов, её пришлось закрыть до 2 мая. Но 3 мая в саду прогремел взрыв, одна липа разлетелась в щепки[xiii]. 9 мая в здании семинарии, недалеко от храма, около 8 утра, когда началось богослужение, произошел взрыв в печке. Взорвался порох, и печку разнесло на куски – к счастью, никто не пострадал[xiv]. После этого ночью был произведён обыск, несколько человек арестовали, несколько отчисли[xv].

В Вифанской семинарии потребовали от администрации возвращения 4-х воспитанников, временно удалённых домой. Правление не исполнило требование, тогда в виде протеста против экзаменов учащиеся с 3-го апреля прекратили занятия. Указом Синода более 200 воспитанников были отчислены.

В Новгородской семинарии ночью под 29 апреля происходил обыск, поводом послужила найденная под покоями ректора бомба. Семинарию держал в отцеплении целый батальон солдат[xvi].

В Саратовской семинарии проходили сходки по поводу бойкота экзаменов, за бойкот выступили все, кроме учащихся выпускных классов (5 и 6)[xvii]. Надо отметить, что выпускники, за немногим исключением, не принимали участия в семинарских бунтах.

Выступления против экзаменов проходили в Рязанской, Костромской, Каменец-Подольской семинариях. В Калужской семинарии за выступления было отчислено 157 человек. В Нижегородской семинарии ночью прогремел взрыв, утром при обыске нашли ещё несколько петард, двух семинаристов отчислили[xviii].

Здесь, как мы видим, семинаристы уже начинают активно осваивать методы революционной борьбы: наблюдается переход от стихийных возмущений к организованным, с использованием террористических актов. Таким образом, семинарские волнения весной 1907 года представляют собой уже некий новый этап развития семинарских бунтов.

И в заключение следует сказать несколько слов о женских духовных учебных заведениях – епархиальных женских училищах. Сведений о выступлениях в них в годы первой русской революции гораздо меньше, но всё же есть несколько фактов. В Курске, Твери, Тифлисе, Пензе и Самаре ученицы отказывались от занятий, писали петиции и надписи с угрозами.

В Пензе «епархиалки», как их тогда называли, выдвинули такие требования: 1) преобразовать епархиальное училище в новый тип учебного заведения с 7-ю общими классами и 8-м специальным; 2) расширить программу в общих классах, с включением 2-х новых языков и латинского в объёме, необходимом для поступления в ВУЗы. Также были требования свободного выхода в город и проведения литературных вечеров с приглашением на них студентов из других учебных заведений. А в Перми ученицы требовали разрешения носить причёски и гребешки!

Было также большое недовольство воспитательницами. По воспоминаниям одной выпускницы епархиального училища, её даже после окончания «трясло при встрече с её бывшей воспитательницей Л.В. Первушиной». Позже отношения между Первушиной и ученицами достигли такого накала, что воспитательница была вынуждена просить о переводе в другое училище[xix

Бунт, произошедший 14-15 февраля 1905 г. в Минской семинарии, был традиционен по своей форме. Учащиеся начали бунт в вечернее время, потушив свет: в темноте инспекция не смогла бы установить имена участников погрома и, следовательно, определить вину каждого ученика. Минские семинаристы заранее готовились к этой акции протеста, предварительно запасясь камнями и палками. Вероятно, на общей сходке (как это принято в семинарской среде) учащиеся приняли решение о времени и месте проведения акции протеста, определив сигнал -битье стекол в дверях.

Часто битье стекол, свист и хлопки служили призывом к бунту. Основными же элементами этой формы протеста были гашение ламп, свист и крики, устройство баррикад в здании учебного заведения, уничтожение казенной мебели. Само по себе применение того или иного протестного действия еще не означало начала бунтарской акции протеста. Известны случаи, когда семинаристы ограничивались битьем стекол в квартирах неугодных наставников. Но претворяемые в определенном порядке протестные действия, непрерывно следующие друг за другом, свидетельствовали о нарастании конфликта, словно предупреждая о нарождающемся бунте. Таким образом, культурный код был своеобразным ключом/шифром с набором символов-действий, разработанных для бунтарской акции протеста.

При организации бунта минские семинаристы преследовали определенную цель: добиться отмены нового правила, введенного после рождественских каникул, - ограничения на выход в город. На это нововведение ученики жаловались даже ревизору Д. Тихомирову, посетившему семинарию незадолго до бунта [27].

Пытаясь оправдаться перед властями за нарушение порядка в городе, администрация семинарии представила это происшествие как поступок нетрезвых (а значит, не осознающих свои действия) подростков, заявив: «по-видимому, были пьяны» [8, л. 3]. Но вскоре начальство заявило о другой причине бунта: виной всему происшедшему послужили обнаруженные у одного ученика (исключенного впоследствии) копия акта сходки учащихся Владимирской семинарии, решивших ходатайствовать перед своим начальством и Св. Синодом о допуске в высшие учебные заведения всех выпускников семинарии, и ответ на это письмо московских семинаристов, «но составленный уже на политической подкладке» [8, л. 5]. Этим заявлением представители администрации учебного заведения подчеркивали негативное влияние со стороны учащихся других семинарий. Таким образом, они старались снять с себя обвинения относительно плохого надзора за воспитанниками и избежать увольнения с занимаемой должности.

Св. Синод, в свою очередь, принял версию местной власти. Потерявший авторитет среди учащихся ректор архимандрит Николай (Орлов) был переведен в Костромскую духовную семинарию, но не понижен в должности [27]. Правда, не всегда администрации семинарии удавалась избежать наказания: после бунта ставропольских семинаристов в феврале 1906 г. Св. Синод вынес решение об увольнении лиц всего инспекторского состава, притеснявших учащихся [5, с. 2].

Историк Б. В. Титлинов также утверждал, что воззвание владимирцев стало толчком к организации бунта минских семинаристов [25, с. 90-91]. Однако исследователь П. Н. Зырянов отмечал, что в Минской семинарии произошел стихийный бунт с разгромом квартир представителей администрации учебного заведения. Утверждая,

что «семинарское движение начала 1905 г. отличалось стихийностью и неорганизованностью», он отрицал влияние владимирских семинаристов на протестные выступления учащихся других семинарий [16, с. 84].

Как правило, бунты были направлены против начальства, преподавателей или служащих семинарии, позволивших некорректно высказаться в адрес учащихся или вынести по отношению к ним, по их мнению, несправедливое решение. Это недовольство наставниками выражалось в погроме их квартир или нанесении им телесных повреждений. Так, воспитанникиАр-донской семинарии во время февральского бунта 1905 г. били стекла в квартирах ректора и инспектора [24, с. 2], а учащиеся Саратовской семинарии, круша все на своем пути, преследовали представителей администрации, пытавшихся скрыться от разъяренных воспитанников [21, с. 652.]. В марте 1905 г. тамбовские семинаристы, ворвавшись в учительскую, избивали представителей инспекции и преподавателей. Во время этого же бунта учащиеся выкрикивали лозунг «Да здравствует Учредительное собрание!» [25, с. 92; 4, с. 23]. Использование подобных политических лозунгов семинаристами очень характерно для революционного периода.

Осенью 1905 г. произошло усиление движения семинаристов, которые с сентября по декабрь 1905 г. организовали 22 забастовки, требуя преобразовать строй духовноучебных заведений, и неоднократно участвовали в уличных демонстрациях. Однако не удалось пока обнаружить ни одного случая проведения бунта в этот период. Представляется, что произошедший в этот период всплеск революционной активности населения Российской империи (движение учащихся различных высших и средних учебных заведений, Всеобщая октябрьская стачка) повлиял на поиск семинаристами новых способов разрешения конфликта. Только в 1906 г., не добившись от церковных властей реформы духовного образования и потеряв товарищей, исключенных за активное участие в протестных выступлениях, семинаристы вновь возвращаются к устройству бунтов, бойкотов и даже покушений.

2 февраля 1906 г. после месяца неповиновения начальству в Симбирской семинарии произошел бунт против помощника инспектора: учащиеся громили спальные комнаты, распевая революционные песни [9, л. 2-2 об]. Особую активность в период Первой российской революции проявили учащиеся Пензенской семинарии, которые во время разнообразных акций протеста, в том числе и бунта, неоднократно использовали революционные символы и лозунги [25, с. 103; 8, л. 9, 13]. Но необязательно, что применение этих революционных символов и лозунгов свидетельствовало о политической борьбе учащихся. Возможно, семинаристы стремились представить эти выступления как нечто большее, чем бунт. Используя революционные символы и лозунги, они тем самым легитимизировали свое выступление, пытаясь показать свою причастность к «делу революции» [17].

После летних каникул с сентября по декабрь 1906 г. семинаристы предпочитали организовывать бойкоты, различные демонстрации протеста и совершать покушения на представителей администрации учебного заведения, но бунтов не устраивали. В 1907 г. семинаристы меняют тактику выступлений,используя более радикальные средства. Даже во время бунтов они взрывали снаряды и петарды, устраивали «химические обструкции». Особенно участилось использование взрывных веществ в мае 1907 г., когда шло движение за бойкотирование переводных экзаменов**. 3 мая в Смоленской семинарии во время экзаменов в коридоре учащиеся бросали петарды, пели «Марсельезу», устроили «химическую обструкцию». Вечером, выбросив красный флаг над семинарией, ученики стали расходиться с пением революционных песен, стреляя из револьвера и выбивая стекла в окнах и дверях [11, л. 3-3 об; 26, с. 182-183]. 10 мая воспитанники Калужской семинарии также устроили бунт. Восстановить порядок удалось только после того, как были отправлены в отпуск ученики, не желающие сдавать переводные экзамены [10, л. 126-126 об].

С началом нового учебного года осенью 1907 г. учащиеся неоднократно взрывали снаряды и петарды [12, л. 1-1 об; 7, л. 4-4 об, 6; 13, л. 2-2 об], но бунтов не устраивали. К организации традиционных бунтов воспитанники семинарий вернулись только в 1908 г. Уже в январе кишиневские и волынские семинаристы во время бунтов били стекла, бросали различные предметы в воспитателей, желающих успокоить своих подопечных [25, с. 117-120]. Таким образом, со спадом революционной активности населения восстанавливаются и прежние элементы бунтов.

В 1905 г. семинаристы продолжали совершать во время бунта те протестные действия, которые были приняты еще в предреволюционный период. Возможно, что некоторые бунты происходили спонтанно. Но имеющиеся сведения о тщательной подготовке к предстоящему протестному выступлению и проведение общесеминарских собраний подтверждают запланированный характер многих бунтов.