На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!
Возвращение к мирной жизни потребовало и бытовых перемен. 10 января 1915 года в документах Домовой конторы фиксируется важное перемещение: «Павел Мурзич выбыл из квартиры № 2 Казармы холостых». До этого он жил в казенном общежитии завода в районе Измайловских рот (8-я рота, дом 23). Оставив «казарму холостых», 30-летний присяжный служитель съезжает на частную квартиру в Петербурге. До его венчания с олонецкой крестьянкой Александрой Силиной в Троицком соборе оставалось ровно два года. И именно в этот межвоенный период, где-то на улицах Петроградской стороны или в залах Измайловских рот, его судьба пересекается с Викентием Кудрявцевым и семьей моей родной бабушки...
Жизнь присяжного служителя Павла Мурзича в предреволюционные годы была наполнена не только служебными заботами, но и глубокими семейными потрясениями. • Апрель 1915 года: В казенную квартиру Экспедиции приходит отчаянная телеграмма из Москвы: «Филипп умирает поезжай вези домой ехать не можем документов нет». Тяжело заболел или был ранен родной брат Павла. Семья, застрявшая в Москве без паспортов и разрешений, умоляла о помощи. Павел Ефимович, не бравший отпуска с самого первого дня зачисления на завод в 1911 году, подает срочное прошение: «прошу отпуск на 7 дней с сохранением содержания для отправки больного брата на родину». Руководство немедленно отпускает верного сотрудника, и Мурзич бросается на выручку родным в охваченную военной суматохой Москву.
Проходит еще два года. Война близится к своему трагическому финалу, в воздухе Петрограда уже пахнет революцией, но жизнь берет свое. 25 января 1917 года 32-летний дворянин Павел Мурзич ведет под венец 20-летнюю олонецкую крестьянку Александру Силину. На их венчании в Троицком соборе Измайловского полка, как мы помним, поручителем выступает его близкий друг Викентий Кудрявцев — будущий муж сестры моей родной бабушки. Спустя три дня после свадьбы, 28 января 1917 года, молодожены вступают в свои права: в журнале Домовой конторы появляется запись о том, что Павел с молодой супругой прибывают на постоянное жительство в казенную семейную квартиру № 371 при Экспедиции на Фонтанке. Казалось, впереди их ждало долгое семейное счастье.
Но радость была недолгой. Здоровье Павла Ефимовича, подорванное окопами 1914 года и зафиксированным врачами падением зрения, начинает стремительно ухудшаться. В мае 1917 года, сразу после весенних революционных потрясений, Мурзичу предоставляется длительный двухмесячный отпуск. Причина этого отдыха становится понятна из сохранившегося в деле официального удостоверения канцелярии: «Павел Мурзич отпущен в отпуск по болезни с 23 мая по 23 июня 1917 года». Изнурительный паралич (галлюцинация ИИ!!) или прогрессирующая фронтовая болезнь медленно подтачивали силы молодого дворянина. Финальную и самую драматичную точку в этом архивном деле ставит прошение, написанное рукой Павла 26 июня 1918 года. Петроград того времени уже погружался в хаос Гражданской войны, голода и Красного террора. Сама Экспедиция готовилась к срочной эвакуации из бывшей столицы. Тяжело больной присяжный служитель понимал, что не переживет грядущих потрясений. Он пишет свое последнее заявление на имя Управляющего: «Покорнейше прошу Господин Управляющий уволить меня с 1-го июня в виду моей болезни, а впредь с обратным поступлением в Экспедицию Заготовления Государственных бумаг». Администрация подписывает приказ: «Мурзич уволен 1 июля 1918 года по собственному желанию». На этой строчке архивное дело Экспедиции заготовления государственных бумаг навсегда закрывается. Летом 1918 года Петроград стремительно пустел — все, кто имел малейшую возможность, бежали из голодного, охваченного террором города. Скорее всего, Павел Ефимович вместе с верной женой Александрой покинул столицу и уехал подальше от потрясений — на её родину, в тихие карельские леса Олонецкой губернии. Но самое главное — уезжая, он оставил в Петрограде своего верного друга Викентия Кудрявцева, предбрачный обыск которого в костеле Святого Станислава в ноябре 1917 года и помог мне, спустя столетие, распутать этот удивительный, полный человеческого тепла и фронтового братства петроградский узел...
На протяжении долгого времени финальная точка в истории Павла Ефимовича Мурзича казалась мне очевидной. Читая его прошение об увольнении «ввиду болезни» из Экспедиции заготовления госбумаг в голодном и тревожном июле 1918 года, я была уверена, что молодой дворянин вместе с женой Александрой Силиной просто бежал из Петрограда на её северную родину в Олонецкую губернию, спасаясь от ужасов Гражданской войны. Но архивные фонды советского периода (ЦГА СПб. Ф. Р-7384. Оп. 38. Д. 1) преподнесли ошеломляющий сюрприз, полностью перевернувший мои догадки. Они не уехали. Они остались в городе своей юности, связав с ним судьбу до самого конца. И именно здесь, спустя четверть века, им суждено было совершить свой главный, бессмертный человеческий подвиг.
Блокадный подвиг дворянина и карелки
Миновали десятилетия. Бывший присяжный служитель Экспедиции и его верная супруга встретили Великую Отечественную войну в самом сердце Ленинграда. Всю блокаду они прожили в доме № 3 по улице Союза Связи (Почтамтской), в квартире 61. Зимой голодного, ледяного 1943 года 58-летний инвалид-дворянин Павел Ефимович Мурзич работал слесарем в ремонтной мастерской, являясь образцом дисциплины. Но высшим проявлением его человечности стало то, что среди ужасов вымирающего города он взял в их маленькую квартиру чужого ребенка, чей отец находился на фронте, спасая детскую жизнь и делясь последними крохами блокадного пайка. Медаль «За оборону Ленинграда» была вручена ему 25 декабря 1943 года. Под стать мужу была и Александра Егоровна. На страницах блокадных документов 1944 года она официально указана по национальности карелкой. И её истинный, твердый северный характер проявился в те страшные годы в полной мере. Работая директором продовольственного магазина № 61, Александра Мурзич сутками, под бомбежками и обстрелами, несла круглосуточные дежурства, занималась закупкой дефицитного товара и перевыполняла план, удерживая от голодной смерти сотни ленинградцев. Свою заслуженную медаль «За оборону Ленинграда» она получила 15 марта 1944 года. Петроградский узел, завязавшийся на 8-й роте в доме № 23, с честью прошел сквозь огонь двух мировых войн и блокаду. И пускай Павел Мурзич и Александра Силина были лишь «прохожими во времени» на жизненном пути моих родных, их чистые, благородные судьбы навсегда останутся на страницах этого дневника как высший пример верности долгу, городу и человеку.
Годы НЭПа: Борьба за выживание в доме на Почтамтской
Долгое время период между Гражданской и Великой Отечественной войнами в биографии Павла Ефимовича и Александры Егоровны Мурзич оставался для меня белым пятном. Но списки налогоплательщиков Ленинграда за 1924–1927 годы (ЦГА СПб) приоткрыли завесу тайны, обнажив суровую и глубокую драму молодой семьи в эпоху Новой экономической политики. Документы подтвердили главное: пара окончательно закрепилась по тому самому адресу, где они встретят войну тридцать лет спустя — улица Союза Связи (бывшая Почтамтская), дом 3. Но быт в этой квартире в середине 1920-х годов был полон лишений. • 1924/1925 год: Смена эпох больно ударила по Павлу Ефимовичу. Бывший уважаемый присяжный служитель Экспедиции заготовления госбумаг, имевший дворянские корни, в советском Ленинграде оказался не у дел. Фискальные списки фиксируют его как «рабочего, безработного, перебивающегося случайными заработками». В свои сорок лет инвалид Первой мировой войны брался за любой поденный труд, чтобы прокормить молодую жену-домохозяйку. • 1925–1927 годы: В этот период в семье Мурзич происходит вынужденная, но трогательная смена ролей. Здоровье Павла Ефимовича, подорванное фронтовым ранением и прогрессирующей потерей зрения, окончательно сдает. Налоговый инспектор заносит в списки горькую строчку: «безработный, чернорабочий, на иждивении жены». И в этот критический момент семью спасает несгибаемый северный характер Александры Егоровны. 27-летняя карелка берет управление домашним кораблем в свои руки. Она регистрируется как портниха, кустарь-одиночка, начинает шить на заказ и своими руками зарабатывает на хлеб и оплату жилья, официально содержа мужа-инвалида. Сам же Павел Ефимович, как только сходил снег, каждую весну покидал Ленинград. Налоговые ведомости сохранили колоссальную бытовую деталь: «на лето уезжает в деревню заниматься хлебопашеством (полевые работы)». Куда именно вела его эта ежегодная дорога — на родину ли жены в карельские леса Олонецкой губернии, или в его собственные родные края — архивные строки умалчивают. Но сам факт примечателен: городской житель, дворянин по происхождению и инвалид войны с разбитым зрением, до седьмого пота трудился на летней пашне, чтобы помочь любимой женщине прокормить семью и пережить очередную ленинградскую зиму. Читая эти скромные налоговые пометки 1926 года, я наконец поняла, откуда у этой пары взялись те самые стальные характеры, поразившие меня в блокадных документах 1943 года. Александра Егоровна не случайно выросла до директора блокадного магазина, сутками дежурившего под бомбежками, а Павел Ефимович не просто так, будучи немощным пенсионером, не бросал слесарный верстак и спас чужого ребенка. Свою предприимчивость, верность друг другу и умение выживать в нечеловеческих условиях они выковали здесь, в тихой борьбе с нищетой у Исаакиевского собора в годы НЭПа...
Викентий Кудрявцев: Из сморгонских безземельных крестьян в служители на Фонтанке.
Тринадцать рукописных листов столетней давности, заполненных синими чернилами и карандашными резолюциями, не просто приоткрыли завесу тайны над фигурой Викентия Ивановича Кудрявцева, но и полностью перевернули наши былые представления о его жизни до судьбоносного ноября 1917 года. Перед нами разворачивается глубокая и пронзительная житейская драма молодого человека, оказавшегося в тисках суровой предреволюционной реальности. Согласно документам, Викентий Иванович родился 13 марта 1887 года в городе Сморгонь Ошмянского уезда Виленской губернии (территория современной Белоруссии) и был крещен в римско-католическом вероисповедании. Именно эти католические корни спустя годы (в последние дни ноября 1917г) приведут его под своды петроградского костела Святого Станислава, где он обвенчается с сестрой моей родной бабушки и записан в брачном обыске - холостым..(об этом позднее) Но.. Хронологический разбор его личного дела открывает удивительный тот факт, что еще до призыва на военную службу Викентий женился на Марии Ивановне и 1 октября 1907 года у двадцатилетнего отца родилась дочь Клара. Оставив молодую жену с годовалым младенцем на руках, Викентий на три года уходит в царскую армию, где проходит суровую школу в качестве денщика 20-го пехотного Галицкого полка. Личная служба при офицерском составе привила молодому католику безупречную исполнительность, аккуратность и грамотность, но возвращение со службы в 1911 году принесло новое испытание.
В безвыходном положении
Можно предположить, что будучи крестьянином безземельным, вчерашний солдат физически не мог прокормить подросшую дочку и супругу. Оставив семью на родине под присмотром старшего поколения, в поисках любого заработка 25-летний отец отправляется в далекий, чужой Санкт-Петербург. Первое время в столице было отчаянным. Викентий снимает угол в дешевой квартире на Английском проспекте, в доме № 58. В июне 1912 года, терзаемый нуждой и мыслями об оставленной в Сморгони семье, он берется за перо и пишет прошение на имя Управляющего Экспедицией заготовления государственных бумаг: «Ваше Превосходительство, находясь в безвыходном положении, покорнейше прошу Вас определить меня на какую-нибудь работу... Вынужден обратиться к Вам с вышеизложенной просьбой тем, что выйдя с военной службы и будучи крестьянином безземельным, я не имею возможности добыть себе на пропитание...»
Канцелярские пометки на полях прошения, поданного Викентием в канцелярию Экспедиции 18 мая 1912 года, скрупулезно фиксируют каждый шаг его проверки на благонадежность. На документе появляется отметка бюро пропусков о выдаче временного билета, а также адрес его столичного покровителя, английского мастера Георгия Джаксона/Джонсона — Знаменская улица, дом 43, кв. 15.
С Г.Г.Джаксоном/Джонсоном тоже не так все гладко. Пока мне не удалось точно установить поручителя Викентия при приеме на службу. Мало того, что в документах противоречиво написана фамилия. Справочник «Весь Петербург» так же не дал пока однозначного ответа. Есть несколько претендентов: У Джаксонов, представленных в справочнике за интересующий период , вообще нет подходящего с похожими инициалами Среди Джонсонов есть Генри Фом, инж-мех, Сампсониевский13-15 и Георг Генри, Преображенская 30 А вот нашелся еще Джонс Георг. Георг. с адресом Виленский 3 на 1915г(На совр. картах угловой дом Восстания 43/Виленский 2), правда в 1912г этот Джонс значится с акц. общ. "Вестингауз"и адрес Виленский пер.8. Но это уже теплее.
Протекция англичанина возымела немедленное действие: Управляющий дает предварительное согласие. Но на режимном предприятии одного слова мастера было мало. Карандашная запись от 4 июня 1912 года — «Годен. Цабель» — свидетельствует о том, что Кудрявцев успешно прошел обязательный медицинский фильтр. За этой размашистой росписью скрывался старший врач лазарета Экспедиции, доктор медицины статский советник Оскар Альбертович Цабель*. Этот медицинский вердикт стал для Викентия одним из последних, что оставил доктор на заводских бланках — в январе 1913 года его имя появится в скорбных списках умерших газеты «Русский инвалид» (№6 от 8 января). Но летом 1912-го его подпись дала Кудрявцеву путевку в жизнь.
*Цабель Оскар Альбертович - инфа от ИИ ( в принципе похоже, но детали надо уточнить )
(полное имя: Оскар-Дмитрий-Генрих Альбертович Цабель; родился около 1860 года) — доктор медицины, военный врач и статский советник. Вехи биографии и статус на 1912 год: • Образование и степень: В 1896 году защитил диссертацию на степень доктора медицины в Императорской Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге (тема исследования: «К учению о белке в моче у здоровых»). • Деятельность в 1902—1912 гг.: В этот период служил старшим врачом лазарета при Экспедиции заготовления государственных бумаг (ЭЗГБ) и одновременно являлся врачом известной Максимилиановской лечебницы для приходящих в Санкт-Петербурге. В 1912 году завершил службу в этих должностях.
Казарменное братство
Тщательный отбор, который проходил каждый будущий сотрудник закрытого государственного предприятия, зафиксирован в деле уникальным бытовым штрихом. На Английский проспект, в дом № 58, на имя Викентия неожиданно прилетает официальная почтовая открытка. Чиновник особых поручений при Управляющем Экспедицией — фактически глава внутренней службы безопасности завода — официально приглашает молодого человека явиться на личное собеседование в субботу, 2 июня 1912 года, ровно к 11:30 утра. Кудрявцев выдерживает этот строгий экзамен на благонадежность, и с 1 июля его зачисляют в штат. Представление Домовой конторы официально фиксирует: с 1 июля 1912 года Викентий Кудрявцев зачисляется сторожем на испытательный срок с месячным окладом в 20 рублей. Сначала Викентий не имеет права на казенный угол, но уже через пару месяцев, освоившись на посту сторожа, 21 августа 1912 года он подает официальное прошение: «Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство разрешить мне въехать на казенную квартиру в казарму № 2». На заявлении размашисто расписывается комендант общежития — старший вахмистр Степанов, а Смотритель зданий Экспедиции 25 августа сухо рапортует в контору: «Сторож Кудрявцев с 20 августа проживает в казарме № 2».
Именно этот казенный адрес — Казармы холостых № 2 Экспедиции на Фонтанке — становится главной колыбелью удивительной предреволюционной дружбы. Здесь, в одной комнате, на соседних койках сторож-католик Викентий Кудрявцев и бывший пограничник Павел Мурзич, который жил в этой же «квартире № 2» с июля 1911 года. Они вместе делили скудный холостяцкий быт, вместе ходили на дежурства и вместе мечтали о будущем. Первым из этого холостяцкого гнезда выбывает Викентий. 20 мая 1913 года ровно в 9 часов утра Домовая контора фиксирует его выезд. Кудрявцев съезжает из заводской казармы на частную квартиру в огромный доходный дом дворянки Гордон по адресу: 8-я рота Измайловского полка, дом 23. Спустя полтора года по этому же адресу, покинув ту же казарму, съедет и Павел Мурзич. И именно этот дом № 23 на 8-й роте станет той самой географической точкой, где судьбы сослуживцев намертво переплетутся с семьей моей родной бабушки. В брачном обыске от ноября 1917г этот адрес упомянут как место проживания Моники Шлякота, сестры моей бабушки . До октября 1919г в этом доме (8 рота д.23, кв.6) проживал брат моей бабушки Иосиф Антонович Шлякота (основание: Списки налогоплательщиков) К сожалению домовых книг за период до 1917г по этому дому не сохранилось и моя бабушка опять от меня ускользнула.
Безупречная служба бывшего армейского денщика приносит свои плоды. В конце 1913 года в Экспедиции освобождается стратегически важная вакансия. 23 ноября Заведующий 2-м отделением А. Афанасьев* направляет в Домовую контору официальное отношение за № 2088: «Имею честь покорнейше просить прислать достойного кандидата для замещения вакантной должности присяжного в Ценной Типографии». Требования к кандидату в Ценную типографию — святая святых завода, где под строжайшим контролем печатались государственные акции, облигации и царские кредитные билеты (деньги) — были колоссальными. Нужен был человек кристальной честности. И руководство Домовой конторы, не задумываясь, ставит на рапорте короткую резолюцию: «Переведен Кудрявцев». Бывший безземельный сморгонский крестьянин приносит официальную присягу на верность, получает статус материально ответственного лица и входит в закрытые цеха Ценной типографии Российской империи...
Мирные дни Ценной типографии оборвались мгновенно. 18 июля 1914 года объявляется всеобщая мобилизация. Два закаленных армейской службой друга — присяжный Кудрявцев и присяжный Мурзич — в один и тот же день снимают гражданские пиджаки и отправляются на фронт. Дороги войны для Викентия Кудрявцева оказались короткими и страшными. Спустя всего пять месяцев раненый, изможденный солдат возвращается в Петроград. Не имея сил и средств, 30 декабря 1914 года он пишет отчаянное прошение Управляющему Экспедицией, временно указав своим адресом старую каморку на Английском проспекте: «Будучи призван при первой мобилизации 18 июля с/г в действующую армию, и теперь нахожусь ранен без всяких средств к существованию, а потому имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство не найдете ли возможным зачислить меня на старое место...» Канцелярия прикладывает к прошению справку: «Женат, дочь Клара род. 1 октября 1907 года». Администрация идет навстречу ветерану, и Викентий возвращается к работе.
Канцелярия прикладывает к прошению справку: «Женат, дочь Клара род. 1 октября 1907 года»...
...11 ноября 1917 года в петроградском костеле Святого Станислава состоялся предбрачный экзамен (обыск) Викентия Кудрявцева и сестры моей бабушки. Документ открывает нам имена его родителей — Иван Кудрявцев и Виктория, урожденная Цикото. Но в графе «семейное положение» ксендз твердой рукой выводит ошеломляющее: холост. Как в строго бюрократической империи официальный двоеженец мог пойти на новый брак?
Пока только предположения
Осенью 1915 года фронт вплотную подошел к его родной Сморгони, где на протяжении всей его столичной службы постоянно жили его жена Мария Ивановна и маленькая Клара. Город на долгие 810 дней превратился в кромешный ад, став эпицентром газовых атак и непрерывных артобстрелов. Сморгонь была полностью стерта с лица земли, а её мирные жители гибли под бомбами и пропадали без вести в хаосе эвакуации. Судя по всему, в этом пламени погибли/пропали и первая супруга Викентия, и его восьмилетняя дочь. Возможно Викентий знал, что его прежней семьи больше нет, но предоставить метрику о смерти жены из уничтоженного войной города было физически невозможно. Без этой справки консистория никогда бы не признала его «вдовцом». Вероятно предъявил ксендзу дубликат документов и заявил, что никогда не состоял в браке. А его верный окопный брат и сосед по 8-й роте Павел Мурзич, пришедший в костел в качестве поручителя, подтвердил эту горькую ложь под присягой, помогая другу начать жизнь с чистого листа...
Призрачная надежда
И всё же эта история еще не окончена (как и обычно). Архивные боги неохотно отпускают исследователя, и прямо на пороге публикации в моих руках оказался шифр, способный пролить свет на последние тайны этой сморгонской драмы — Домовая книга дома № 58 по Английскому проспекту за 1911–1915 годы (ЦГИА СПб. Ф. 1026. Оп. 1. Д. 514). Примечательно, что этот огромный столичный дом принадлежал Первому городскому попечительству о бедных, что вновь подчеркивает то отчаянное, безвыходное положение, в котором Викентий Кудрявцев приехал покорять Петербург. К сожалению, реальные хронологические рамки этой домовой книги оказались сдвинуты на тревожные 1916–1917 годы, и имени Викентия в ней не обнаружилось.
Пройдет время, и Викентий с Моникой переберутся в Москву, чтобы спустя десятилетия их потомки прочно обосновались в тихом арбатском переулке. На этой ноте очерк о двух друзьях-присяжных — Павле Мурзиче и Викентии Кудрявцеве — находит свое завершение. Они были лишь «прохожими во времени» на страницах семейных документов, но за их сухими анкетами осталась лежать великая драма эпохи — драма о разрушенных городах, шляхетских корнях и о великом, молчаливом мужском братстве, помогшем выжить среди руин уходящей империи...
