Часть 1. Савинский период

11. Иван и Наталья. Детство и отрочество
(1730 – 1746)

Знаю – когда-нибудь в полном спокойствии,
В позднем покое когда-нибудь, может быть,
С дальнего берега давнего прошлого
Ветер весенний ночной принесет тебе вздох от меня!..
Ты погляди, не осталось ли что-нибудь после меня?
В полночь забвенья на поздней окраине жизни твоей

Рабиндранат Тагор, Последняя поэма, 1929, перевод Аделины Адалис

Будь у меня возможность отправиться в подмонастырную слободку Савина монастыря на машине времени, я посетил бы, прежде всего, год этак 1735-й, и обязательно отыскал бы хранящую немало тайн монастырскую мельницу на реке Тьме, и двух маленьких детишек – девочку и мальчика. И кто бы мог подумать, что они окажутся мне совсем не чужими.

Мальчику летом того года исполнилось пять лет. Зовут его Иван Исаев сын. В воображении представляется он мне мальчишкой с худым лицом и любопытными глазами, задумчивым и смышленым. Иван живет в слободке с родителями – Исаем Никитиным и Анной Степановой, и, видимо, с сестрой Ириной (или ее зовут Федора?), девицей 16–18 лет, которая в следующем 1736 году выйдет замуж и уедет с мужем из родительского дома в деревню Волынцево, что вверх по течению реки Тьмы верстах в 15 от Савинской слободки. Встретив Ивана в том году, я спросил бы у него про отца, Исая: кто он и чем занимается, потому что сейчас за дальностью лет мне этого не разглядеть.

А вот девочку узнать было бы немного сложнее: она могла бы быть то ли трех или четырехлетней малышкой, то ли девчушкой несколько постарше. Зовут девочку Наталья Евдокимова дочь. В моем воображении (не совсем беспочвенном, но все же воображении) Наталья представляется мне веселой здоровой девчонкой, чем-то похожей на Аленку с шоколадки. Отец её, Евдоким Тимофеев – мельник, и, судя по всему, человек он более-менее состоятельный. Забегая несколько вперёд, скажу, что в более поздние годы, имея свои семьи и живя в одном дворе, мельники Евдоким и его брат Абрам возьмут в дом двух приемышей: этот факт может говорить и об их состоятельности (могли прокормить), и о широте их души. Итак, живет Наталья в слободке в большой семье: с дедом Тимофеем Яковлевым и бабушкой Ульяной Ивановой, с отцом Евдокимом и матерью Марфой, с дядей Абрамом, женой его Дарьей Лукьяновой и сыном их Стефаном. У Натальи в тот год мне тоже было бы о чем спросить: сколько ей на самом деле лет? где они живут – в доме или в жилой части мельницы? дружит ли она с Иваном Исаевым?

Детство. Счастливая беззаботная пора. Хоть крестьянские дети и рано приучаются к труду и помощи родителям, счастье этого периода познания мира является его главной чертой.

– Довольно, Ванюша! гулял ты немало,
Пора за работу, родной! –
Но даже и труд обернется сначала
К Ванюше нарядной своей стороной:
Он видит, как поле отец удобряет,
Как в рыхлую землю бросает зерно,
Как поле потом зеленеть начинает,
Как колос растет, наливает зерно;
Готовую жатву подрежут серпами,
В снопы перевяжут, на ригу свезут,
Просушат, колотят-колотят цепами,
На мельнице смелют и хлеб испекут.
Отведает свежего хлебца ребенок
И в поле охотней бежит за отцом.
Навьют ли сенца: «Полезай, постреленок!»
Ванюша в деревню въезжает царем... (*)

Кроме Николая Некрасова, оставившего прекрасные зарисовки о крестьянских детях прошлого века, очень выразительно запечатлел их жизнь в фотографиях Сергей Александрович Лобовиков**, некоторые из работ которого приведены в иллюстрациях к этой главе, а больше можно посмотреть по ссылке (45).

Играйте же, дети! Растите на воле!
На то вам и красное детство дано,
Чтоб вечно любить это скудное поле,
Чтоб вечно вам милым казалось оно.
Храните свое вековое наследство,
Любите свой хлеб трудовой —
И пусть обаянье поэзии детства
Проводит вас в недра землицы родной!.. (*)

В ранние годы в деревне ребенка окружают и обучают природа – лес, поле, река, и заботливые родные и старшие. И совсем далекими пока являются те события, которые характеризуют время в учебниках истории.

Но, конечно, волны от событий государственных докатываются и до деревни. Годы, когда родились и подросли Иван и Наталья, 1730–1740, это годы правления Анны Иоанновны, племянницы Петра I. Импульс, заданный Петром, несмотря на то, что последователи уступали ему в энергичности реформаторского энтузиазма, не иссяк. Для нас интересно то, что все это время, от Петра I до Екатерины II, подготавливался и зрел процесс секуляризации церковной собственности, от ограничений в церковном землевладении до передачи церковных и монастырских земель в государственное управление. Церковь к этому времени являлась крупнейшим землевладельцем, однако эффективность использования земель оставляла желать лучшего, и доходы в государственную казну тоже. Ситуация вообще довольно сильно отличалась от ранних этапов развития государства, когда монастыри были опорными центрами и духовной, и экономической жизни. Это хорошо видно на примере Савина монастыря, а подобных примеров было немало. К XVIII веку в монастыре практически не осталось монахов. Управление хозяйственной жизнью шло через приказчиков, основная забота которых была не в том, чтобы наладить эффективное хозяйство, а в том, чтобы получить доход, обложив крестьян непосильными податями. Уже тот факт, что положение монастырских крестьян признавалось более тяжелым, чем помещичьих, говорит о многом. Можно по-разному относиться к петровским и послепетровским церковным реформам, но, по крайней мере в экономическом плане, что-то менять было необходимо. Период правления Анны Иоанновны – примерно середина этого процесса подготовки к изменениям в отношениях между государством и церковью. Для крестьян и жителей слободки Савина монастыря, наверное, тяжелые годы (а когда крестьянам было легко?). Тем не менее, жизнь продолжается в любые времена, и пока в столицах Анна Иоанновна борется с интригами, отстаивает право на самодержавную власть, отстраняет Голицыных и Долгоруких, приближает Бирона и немцев, и 10 лет царствует, в подмонастырной слободке Савина монастыря родились и подрастают два новых жителя нашей планеты, Иван да Наталья. Ещё не зная о тех испытаниях, что ждут их впереди, дети играют, плачут и смеются, рано взрослеют, и – наверное – бывая на старой мельнице и задумчиво глядя на вращающиеся жернова, что-то для себя примечают...

Попробуем и мы проследить события и взглянуть на жизнь в Савинской слободке их глазами.

Семьи Натальи и Ивана выглядят по-разному. Читая год за годом исповедные росписи, видишь в церкви большую семью Натальи: дед с бабушкой, отец Евдоким с женой, дядя со своей женой, и дети. Родители же Ивана – Исай и Анна – скромно записаны в самом конце списка прихожан, и лишь один раз записан с ними сам Иван. А с 1739 года их в церковной ведомости вообще нет. Но поскольку этим двум разным ручейкам суждено было слиться, будем рассматривать события сразу в обеих семьях.

В промежутке между 1734 и 1738 годами умерла жена Евдокима Марфа, мать Натальи, и Евдоким женился на Настасье Матвеевой. 1735–1737 годы почти не освещены документально, поэтому более точно об этих событиях сказать нельзя. В 1737 году у Евдокима родился сын Семен (проживет 4 года), но я даже не могу сказать кто его мать – еще Марфа или уже Настасья. В 1738 году Евдоким назовет родившуюся дочку Марфой, может быть, эта девочка уже от второй жены и названа в память о первой? Как бы то ни было, Наталья осталась единственным ребенком Евдокима и Марфы, но вместо матери у нее теперь мачеха.

В 1738 году батюшка Яков Иванов, служащий в церкви Иоанна Богослова, записал в исповедной росписи среди прочих прихожан 7-летних отрока Ивана и отроковицу Наталью (14, лл.643об, 644). Хотя росписей 1735–1737 не сохранилось, можно предположить что это первая запись о них, поскольку именно 7-летний возраст считается церковью переходным из младенчества в отрочество. Хотя я видел, как иногда в исповедных ведомостях писали и детей до 7 лет, с пометкой «не причащался за малолетством». Окончилось детство для наших Ивана и Натальи. Отрочество подразумевает не только первые шаги в жизни христианина, но и более серьезное приобщение к труду. Непростое время в жизни с 7 до 14 лет, когда ты должен уже немало работать по хозяйству, но к мнению твоему никто еще не прислушивается.

В период с 1738 по 1744 годы в обеих семьях происходит немало горестных событий и значительных перемен в жизни. В 1738 году (скорее всего во второй его половине) у Натальи умерла бабушка Ульяна. В 1741 умирает 4-летний брат Натальи, единственный сын Евдокима Семен. А в промежутке между 1741 и 1744 годами уходит в лучший мир и ее дед Тимофей. Конечно, расставаться с бабушкой и дедом тяжело, но, в конце концов, это естественная смена поколений. Потеря второго сына Евдокимом, наверное, воспринималась тяжелее. Но гораздо трагичнее складывается жизнь у Ивана. 2 октября 1742 года умер его отец Исай Никитин, было ему по моим расчетам 52 года (19, л.164). Ровно через год, день в день, 2 октября 1743 года умирает мать Ивана 50-летняя Анна Степанова (20, л.71об). Причем умирает не в слободке, а в деревне Волынцево, куда она, видимо, переехала к замужней дочери после смерти мужа. Не очень понятно, что происходило в этот год со смерти отца до смерти матери с Иваном, но факт в том, что 12-летний мальчишка остается без отца, старшим в семье мужчиной, а в 13 лет сиротой. Несмотря на то, что крестьянские дети быстро взрослеют, все-таки эта беда застала Ивана слишком рано.

Когда я впервые обнаружил в книгах эти факты, то, сопоставив события и даты, увидел ситуацию столь ясно, будто и не было разделяющих нас почти трех столетий. Что теперь? – задавался я в волнении вопросом о судьбе родного человека, продолжая листать старинные книги. И с удивлением, обнаружил продолжение этой истории. Иван, оставшись 13-летним сиротой, не остался в беде один: уже вскоре после страшного 1742-го его взял к себе в дом... мельник Евдоким, отец Натальи. Я уже писал, что Евдоким, наверное, мечтал о сыне, которому мог бы передать знания своего ремесла, и рождались у него сыновья, но, увы, недолго оставались на белом свете. Крепкой была дочь, Наталья (похожая на Аленку с шоколадки:-)). И, может быть, поэтому взял он в дом смышленого 12-летнего Ивана и стал обучать его своему ремеслу. Записывал его священник в церкви сначала как племянника Евдокима, хотя он, судя по всему, не был ему родственником, потом как приемыша мельника, потом как сына его – видно так и относился к мальчишке Евдоким. Вот так Иван и Наталья, стали ещё ближе, стали жить в одном доме. Как относились они друг к другу взрослея, какие чувства испытывали – кто знает? Только что-то мне говорит, что сама судьба вела их друг к другу.

Исповедная роспись 1744 года (21, лл.759,759об) очень интересна. Во-первых, в церкви Иоанна Богослова новый священник – Василий Иванов (прежний поп Яков Иванов умер в 1740–1741 году). Во-вторых, братья Абрам и Евдоким Тимофеевы здесь впервые официально именуются мельниками. В-третьих, если раньше эта семья писалась где-то ближе к концу списка прихожан, то теперь они записаны первыми из работников слободки, сразу после церковного причта. Такое ощущение, что с этого времени они становятся основными мельниками слободки, потеснив с первых позиций остальных коренных мельников (в 1748 и 1749 годах умирает отец и сын Семен Васильев и Игнатий из семьи коренных савинских мельников). В-четвертых, Наталья и Иван в этой росписи впервые записаны как члены одной семьи: Наталья как дочь Евдокима, Иван как его племянник (это единственный раз, когда он записан племянником). В целом семья мельников в этом году выглядит так (возраст батюшка писал приблизительно): Абрам Тимофеев 40 лет, его жена Дарья Лукьянова 40 лет, их сын Стефан 15 лет и приемыш девка Евдокия 13 лет; Евдоким Тимофеев 36 лет, жена его Настасья Матвеева 40 лет, дочери их Наталья 20 лет (!?) и Марфа 6 лет, племянник (?) Иван Исаев 14 лет. Видно, что в семье кроме своих детей два приемыша – девка Евдокия у Абрама и Иван Исаев у Евдокима. На мой взгляд, это косвенный показатель благополучия мельников, способных прокормить еще двоих приемных детей. Странно в этой росписи только то, что возраст Натальи указан как 20-летний, хотя по моим представлениям и более ранним росписям ей должно быть 13–14 лет, то есть она должна была бы быть почти ровесницей Ивана Исаева. Не знаю с чем это может быть связано; если священник оценивал возраст «на глазок» (а как иначе?), то может Наталья в свои 14 уже выглядела совсем девушкой? Кроме всего этого из метрических книг 1744 года известно о том, что сын Абрама Степан женился на Евдокии Тимофеевой, «служней дочери» из деревни Рылово вотчины Отроча монастыря (22, л.70об). Евдокия вместе с женой Абрама позже, когда в доме Абрама не останется взрослых мужиков, вытянут и воспитают вдвоем детей Степана. Пока же Степан с Евдокией родят трех сыновей и дочь, до того как Степан в 1757 году будет отдан в рекруты (в это время начиналась Семилетняя война, в которой Россия воевала с Пруссией). В 1745 году у Степана родится первенец Аникий (Иоанникий), а у Евдокима сын Василий (24, л.253), который, как и все родные сыновья Евдокима, проживет не очень долго, всего 10 лет.

В том же 1744 году проводилась вторая государственная ревизия населения, и ревизская сказка по подмонастырной слободке Савина монастыря сохранилась (23, лл.728об-731). В этой ревизии переписывалось только мужское население. В слободке в том году записано 36 душ мужского пола. Интересно в этой книге то, что Иван Исаев записан приемышем Евдокима Тимофеева, и указано, что он сын Исая Никитина, который в предыдущей первой ревизии (1719 год) написан был в Егорьевской слободке Клинского уезда (23, л.730). Это указание дает направление поиска сведений о семье Исая Никитина до того, как он поселился в Савинской слободке.

Двумя годами позже, в исповедной росписи 1746 года (25, л.299об) семья наших мельников немного изменилась. Они по-прежнему записаны первыми среди прихожан слободки, каждому прибавилось по два года. Но появились жена и сын Степана – Евдокия и Иоанникий, сын Евдокима годовалый Василий, а Иван Исаев записан уже не как племянник, а как приемыш. Дружная семья из 12 человек.

Следующий, 1747 год, принесет такой неожиданный для меня поворот событий, напрямую касающийся нашей истории, что им стоит начать новую главу повествования.

Примечания:
* Николай Некрасов, «Крестьянские дети»
** Сергей Александрович Лобовиков (1870–1941) – известный русский фотограф, почетный член Русского фотографического общества, председатель Вятского художественного кружка и Вятского фотографического общества.

Иллюстрации:
1. Крестьянские дети на фотографиях Сергея Александровича Лобовикова

13. Ветер перемен
(1760 – 1764)

Кружит Земля, как в детстве карусель,
А над Землей кружат Ветра Потерь,
Ветра потерь, разлук, обид и зла...
Им нет числа, им нет числа...
Hо есть на свете ветер перемен.
Он прилетит, прогнав ветра измен.
Развеет он, когда придет пора,
Ветра разлук, обид ветра...
Завтра ветер переменится,
Завтра прошлому взамен
Он придет, он будет добрый, ласковый
Ветер перемен.

Наум Олев, Максим Дунаевский, Ветер перемен

Герои моего повествования в период до 1764 года относились к категории монастырских или архиерейских, в общем – церковных крестьян.

Историки отмечают, что с 1730-х годов в различных местах российского государства происходят волнения среди монастырских крестьян. Крестьянство того времени делилось на крестьян государственных, монастырских (церковных) и помещичьих (владельческих). Несмотря на то, что все крестьяне были в той или иной мере зависимы, условия жизни, права и обязанности каждой категории различались. Крепостными в узком смысле, наиболее бесправными, можно считать только помещичьих крестьян. Государственные крестьяне обладали наибольшей хозяйственной самостоятельностью. Положение крестьян, приписанных к монастырю или архиерейскому дому, однозначно оценить сложно. С одной стороны, они не обладали присущей государственным крестьянам самостоятельностью. Но с другой стороны, они не были подвержены произволу владельца так, как помещичьи крестьяне. Известный исследователь крестьянского вопроса в дореволюционной России В.И. Семевский пишет: «Так как крестьяне церковных имений имели право собственности на движимое имущество (если не по закону, то в действительности), так как духовные власти не могли продавать их и по своему личному усмотрению отправлять на поселение, и так как им не было запрещено законом приносить жалобы на лиц, стоящих во главе тех церковных учреждений, которым они принадлежали, то... церковных крестьян никак нельзя считать крепостными, а лишь прикрепленными к земле» (46). Экономическое положение этой категории крестьян, выраженное в уплачиваемых податях, тоже многими признается менее тяжелым, чем у крестьян помещичьих. Хотя оценки в этой части неоднозначны и, вероятно, это положение у монастырских крестьян изменялось со временем, учитывая то, что политика секуляризации, установления новых отношений между государством и церковью со времени Петра I до Екатерины II, шла неровно, непоследовательно, то ужесточаясь, то смягчаясь.

Насколько я могу судить, недовольство монастырских крестьян, которое могло выражаться в бегстве, подаче челобитных, отказах от уплаты податей и выполнения работ, изгнании приказчиков, и даже в восстаниях, подавляемых военной силой, проистекало от двух причин. Во-первых, от довольно тяжелых повинностей, к которым привлекали крестьян землевладельцы (монастыри и архиерейские дома) в свою пользу, и, во-вторых, от стремления крестьян к большей хозяйственной самостоятельности, подобной положению государственных крестьян. Следует сказать, что в ходе волнений не все крестьяне «в едином порыве» поддерживали протесты односельчан: те, у которых дела шли неплохо были на стороне монастырских властей – черта, впрочем, характерная не только для описываемых событий.

К середине XVIII века волнения усиливаются. В 1757 году правительство готовит указ, согласно которому управление монастырскими владениями поручается уполномоченным светских властей – отставным штаб– и обер– офицерам, но осуществлению указа противодействуют церковные власти в лице Синода. В 1762 году правительство настаивает на вводе в действие указа 1757 года, учреждает Коллегию Экономии, передавая в ее ведение управление монастырскими крестьянами, церковные земли отдаются крестьянам, устанавливается подушная подать в 70 копеек и рубль оброка. События эти происходили в 1762 году при Петре III и вызвали недовольство духовенства. В этом же году происходит дворцовый переворот и смена курса в отношении секуляризации: Коллегия Экономии упразднялась, а управление церковными владениями возвращалось церкви. Это приводит к новому усилившемуся протестному движению монастырских крестьян в 1762–1763 годах, охватившему одиннадцать губерний. Доходило даже до вооруженных восстаний, подавленных правительственными войсками.

Все это привело в итоге к тому, что 26 февраля 1764 года Екатерина II ставит точку в вопросе секуляризации и издает манифест о передаче монастырских и архиерейских владений и крестьян в экономическое ведомство государства. С этой даты все монастырские крестьяне становятся крестьянами экономическими. Позже они сольются с государственными. Нельзя сказать, что этот манифест был направлен лишь на улучшение положения российского крестьянства: государство этим актом решало множество других задач в отношениях с церковью, как крупнейшим землевладельцем. Этот итог секуляризации с точки зрения крестьянства может и снял остроту проблем на одном из флангов, но крестьянский вопрос в целом так и остается для российского государства одним из самых животрепещущих на дальнейшие века. Впрочем, ответ на вопросительное восклицание Пушкина «Увижу ль, о друзья, народ неугнетенный», по большому счету и в мировом масштабе звучит не слишком оптимистично.

Все описанные перипетии государственного уровня не могли не отражаться и на жизни крестьян и слободчан Савина монастыря. О состоянии хозяйства монастыря мы можем судить по документам, составленным в 1764 году при передаче дел из церковного ведения в государственное. Из исследования И.Соколова известно о двух таких документах (2, стр.78-82). Один представляет собой подробную опись хозяйственных построек и земельных владений Савина монастыря капитана Василия Вакселя от 10 ноября 1764 года. Второй – более общая опись Тверского архиерейского дома и его вотчин в доношении Тверской консистории в Коллегию Экономии 1 декабря 1764 года. Наибольший интерес в этих документах для меня представляет описание мельниц, и описание поборов, которыми облагались крестьяне монастыря. Ведь эти описания можно приложить к представлениям о жизни предков – мельников.

Что касается мельниц, то в это время их две. Первая – мучная, с пятью парами жерновов, которая, как пишет Соколов на основании указанных документов, «находилась в совершенной непригодности, ее плотина была разрушена водою и помолу на ней не производилось уже второй год» (2, стр.82). Вторая – пильная мельница, которая начала строиться архиерейским домом в 1761 году, и не была закончена к моменту упразднения монастыря в 1764 году. К работам по постройке этой пильной мельницы были привлечены крестьяне, для которых это было еще одной из повинностей. Соколов пишет, что по воспоминаниям савинских стариков «Когда крестьяне, строившие при монастыре пильную мельницу, узнали об указе, освобождающем крестьян от монастырской зависимости, то они побросали на месте работ свои инструменты и все отправились домой» (2, стр.82).

Говоря о том, что служба на монастырь была очень тяжелой, Соколов приводит описание поборов из описи капитана Вакселя. «С каждой души собиралось в дом архиерейской денежных доходов: окладных – за столовые припасы: ягоды разные, грибы, орехи, хмель, яйца, свиное мясо, баранье, и за конюшенные и другие домовые надобности, то есть бочонки, ушаты, ведра, обручи и на стряпческие расходы и в отдачу за работу каменщикам и кирпичникам платили по 40 копеек, а всего 111 рублей 60 копеек, за дрова с каждого осьмака по 1 рублю – всего 22 рубля 25 копеек; неокладных – за баб и девок выводных в дом архиерейской бралось с каждой по 1 рублю 20 копеек... Пашни на дом архиерейский пахали 20 десятин в поле, а в дву потому ж. С оной пашни приплодного хлеба разного в год в дом архиерейской бывало 100 четвертей; сена косили 380 копен. Работников во весь год конных 128, пеших 97 человек – им всем за исправляемую в двух полях пашню и сенокос, мирские работы становится могли ежели бы нанимать оной вотчины крестьянам в год 686 рублей 80 копеек... На всякие приказные мирские расходы при платеже вышеписанных окладных денег в дом архиерейский сходило годом до 10 рублей... За вышеозначенные 2 рыбные ловли в тверскую провинциальную канцелярию от крестьян платилось в год 35 и 3/4 копейки». Исходя из этого описания, Соколов делает вывод о том «насколько тяжело было положение крестьян, обремененных такими большими поборами», ссылаясь и на подтверждение этого самим составителем описи, писавшем в примечаниях что «действительно крестьяне этой монастырской вотчины в поправность придти не могут от тех многочисленных и тяжелых поборов, коими они облагаются. Для сравнения, капитан указывает на соседнюю с монастырем помещичью вотчину, в которой поборы с крестьян значительно меньше, чем в описываемой им монастырской вотчине, несмотря на то, что монастырские крестьяне занимались, сверх своей крестьянской работы, еще дополнительными работами в подмогу своему хозяйству: летом – конной тягой в судоходстве, а зимой гужевым извозом» (2, стр.80-82).

В церковном документе таких данных, конечно, не приводится, описание хозяйства в нем более общее. Что касается мельниц, приведу довольно объемную цитату. «При том же Савине монастыре на реке на Тьме расстоянием от монастыря в полуверсте начатая строением от дому архиерейского в 761 году неоконченная пильная и мучная мельница с мучным мельничным же амбаром, и тех мельничных состояло 5 поставов на ходу; при той мельнице в двух связях деревянные одни покои, да одна казарма, да для поклажи разных вещей амбар деревянный. Все вышеозначенное строение как в монастыре, так за монастырем и при начатой строением пильной мельнице в каковом состоянии и на сколько саженях мерою, о том за недопущением крестьяны в 762 году по ослушности их точно показать невозможно. За прежде состоящую при самом том Савине монастыре мучную мельницу оброчных денег платилось в дом архиерейский по 100 рублев из коего числа от дому архиерейского в тверскую провинциальную канцелярию платилось по 42 рубля 15 копеек с половиною, а затем на домовые архиерейские расходы оставалось по 57 рублев 84 копейки с половиною, да сверх того в дом архиерейский молото было разного казенного хлеба неокладным числом иногда больше и меньше в год, а сколько когда и какого именно хлеба молото о том за вышеобъявленным случившемся 763 года мая 12 дня в Твери пожаром и за погорением в тот пожар письменных дел и всяких записок показать невозможно» (2, стр.79).

В этом описании есть одна не очень ясная, но привлекшая мое внимание фраза. А именно, когда речь идет о состоянии строений, в том числе мельниц, говорится: «Все вышеозначенное строение... в каковом состоянии и на сколько саженях мерою, о том за недопущением крестьяны в 762 году по ослушности их точно показать невозможно». Не говорит ли эта фраза о волнениях крестьян Савина монастыря («ослушности») в 1762 году, на который как раз и приходилось усиление протестных движений монастырских крестьян? Как бы то ни было, но если оценка тяжести поборов и повинностей крестьян Савина монастыря, приведенная в описи капитана Вакселя верны, то становится понятным, что причины недовольства и возмущений крестьян монастырей возникали не на пустом месте.

Описав контекст на уровне государства и более узкий контекст состояния монастырского хозяйства Савина монастыря, попробуем посмотреть на жизнь конкретных людей из савинской подмонастырной слободки, а именно на семьи мельников Евдокима Тимофеева и его зятя-сына Ивана Исаева, моих пра(7)деда и пра(6)деда соответственно. Документальных данных этого периода совсем немного, а в жизни у них происходит такое значительное событие как переселение. И может быть, контекст поможет нам в какой-то мере понять причины происходивших в жизни прародителей перемен.

Как описано в предыдущей главе, последний раз в церкви Иоанна Богослова подмонастырной слободки Савина монастыря мы видим наше семейство в 1760 году. Мельник Евдоким Тимофеев с женой Настасьей Матвеевой представляют старшее поколение, им немного за 50. Дочь Евдокима Наталья и приемыш-зять-сын Иван Исаев, тоже уже мельник, в расцвете своего 30-летия. Двоим их старшим детям, Домне и Лаврентию, уже исполнилось десять. Младшим, Кириле и Екатерине, должно быть 5 и 3 года, но их ни в каких документах пока почему-то нет. В соседнем дворе живет семья недавно умершего старшего брата Евдокима мельника Абрама Тимофеева.

А следующий документ, проливающий свет на наших героев, относится уже к 1763 году. В этом году в России проходила третья ревизия населения, и в ревизской сказке подмонастырной слободки Савина монастыря, Евдокима и Ивана уже нет, но сказано, что: «Евдоким Тимофеев (41 год в прежнюю ревизию) и Иван Исаев (14 лет в прежнюю ревизию) оные переведены той же вотчины Новоторжского уезда в новопоселенную деревню Фенино и там в сказке объявлены будут» (43, л.4521об).

Из этих двух документов следует, что в 1761 году семья Евдокима и Ивана переехала в деревню Фенино. К сожалению, ревизской сказки 1763 года по деревне Фенино я еще не нашел, поэтому записи «о прибытии» прародителей на новое место у меня пока нет. Деревня Фенино располагается на реке Тверце, примерно в 20 верстах по прямой от Савина монастыря на северо-запад, дальше от Твери в сторону Торжка. Как я уже писал, Фенино издавна принадлежало Савину монастырю. Почему же в ревизской сказке сказано что деревня «новопоселенная», если у Фенино к тому времени уже была своя история? Об этом я расскажу в следующей части исследования, посвященной Фенинскому периоду жизни предков. А пока давайте подумаем, почему за три года до перевода монастырских крестьян Савина монастыря в государственное экономическое ведомство и упразднения самого монастыря, семья Евдокима Тимофеева и Ивана Исаева, переселяется из слободки Савина монастыря в деревню Фенино? Прямого и однозначного ответа на этот вопрос у меня нет. Но из описания выше видно, что «ветер перемен» не просто образ: это время довольно беспокойное, когда прежнее положение дел пришло в движение, монастырь доживает свои последние дни и никто не может сказать что и как будет завтра. Условия жизни и поборы со стороны архиерейского дома тяжелые, а хозяйство приходит в упадок: мельница разрушается и перестает действовать, со всеми вытекающими последствиями для работающих на ней. Крестьяне в разных местах ропщут, «ослушиваются» монастырских властей, поднимают восстания. Видимо все это вместе взятое и побуждает активных людей, не желающих просто плыть по течению, к осуществлению перемен. Видимо, семья Евдокима и Ивана принадлежала к числу таких активных, деятельных людей. Хотя, наверное, это не так просто: бросить привычное мельничное дело, переехать в новые места, пусть не так далеко, но в другой уезд, заняться новым делом, видимо, земледелием. Жить в такие времена всегда непросто, но ветер перемен свеж и приносит новые возможности. Семья Евдокимова брата Абрама, к слову, не решилась менять свою привычную жизнь, оставшись в Савино (были на то свои причины: дом остался без взрослых мужчин – Абрам умер, Степан сдан в рекруты, а женщинам, поднимавшим младших, было, наверное, не до перемен).

Все люди разные. Кого-то влекут выси и дали, кому-то трудно расстаться с родиной, местом, где родился и вырос. Хочется рассказать историю, не касающуюся напрямую предков, но иллюстрирующую как из сухих старинных книг можно извлечь не только факты, но черты характера далеких по времени людей. Жил в Савинской слободке паренёк Александр. Он рано осиротел, в 17 лет тоже переселился в Фенино, и там уже нашлась для него невеста из соседней деревни. Венчаться же молодые приехали на родину Александра, в Савино: то есть, жили они уже на новом месте, потом крестили детей там же, в Медном, но так хотелось пареньку на родину, где прожил 17 лет, что невесту привёз венчаться к «своему» батюшке, в Савино.

В общем, ветер перемен середины XVIII века перенёс наших героев – как ураган перенёс Элли в её домике-фургоне в волшебную страну – из подмонастырной слободки Савина монастыря в деревеньку Фенино, близ села Медное Новоторжского уезда, где они и их потомки будут жить последующие 200 лет. Прощайте мельницы, речка Тьма, старый монастырь, здравствуй новая родина на реке Тверце. Новое место новой жизни – Фенино.

Подводя итог савинского периода, приведу дерево предков, которые жили в подмонастырной слободке Савина монастыря (илл.1, *): кто-то остался здесь, на высоком берегу Тьмы, кто-то попрощался с этими берегами и уехал к другим.

Из прямых прародителей на погосте в Савино остались:
Тимофей Яковлев, пра(8)дед (1657..1687 – 1741..1744)
Ульяна Иванова, жена Тимофея, пра(8)бабушка (~1677 – ~1739)
Марфа, первая жена Евдокима Тимофеева, мать Натальи, пра(7)бабушка (? – 1734..1738)
Исай Никитин, пра(7)дед (1690..1692 – 2.10.1742)
Анна Степанова, жена Исая, пра(7)бабушка (1693..1699 – 02.10.1743)

Переехали в Фенино:
Евдоким Тимофеев, пра(7)дед
Настасья Матвеева, вторая жена пра(7)деда
Иван Исаев, пра(6)дед
Наталья Евдокимова, пра(6)бабушка
Дети Ивана и Натальи: Домна Иванова, Лаврентий Иванов, Кирила Иванов, Екатерина Иванова

Примечания:
* Пустым квадратом справа в дереве обозначен еще неродившийся к этому времени мой пра(5)дед Савелий

Иллюстрации:
1. Дерево: предки и семья Ивана и Натальи к окончанию савинского периода
2. Ревизская сказка подмонастырной слободки Савина монастыря 1763 года с записью о переводе Евдокима Тимофеева и Ивана Исаева в новопоселенную деревню Фенино
3. Картинка Ветер перемен