Воспоминания ровесника ХХ века.

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

Leontiya написал:

[q]

А целиком полноценной книгой издадите?
[/q]

Да, я работаю над этим. Но сами видите, книга большая и дело двигается на так быстро, как хотелось бы.

Школа (отрывок из воспоминаний)

"По длинному узкому коридору, слабо освещенному бледными лучами утреннего солнца, торопливо семенит ногами высохший от старости и молитв попик. Его реденькие седые волосы аккуратно уложены на голове, тощенькой гривой ниспадают на плечи. Жидкая, но тщательно расчёсанная бородёнка болтается на ввалившейся груди рядом с большим золотым крестом. Крест упорно сползает на бок, то и дело приходится поправлять его рукой. Из-под шёлковой рясы при ходьбе выступают носки начищенных до блеска хромовых сапог.
Это отец Василий, всемогущий наставник приходской школы и кладбищенской церкви. Формально во главе «храма науки» стоит кровный казак Платонов, но это так – «для порядку». Станица казачья, и во главе каждого мало-мальски доходного казённого учреждения положено находиться казаку, но фактически начальник поставлен здесь только для хозяйственно-организационных дел, а руководство учёбой и душами малолетних христиан всецело находится в руках их духовного пастыря. Тут уж ничего не поделаешь! Начальники приходят и уходят, а наставник вечен, потому как при самом Господе Боге кем-то вроде вахмистра состоит. И лучше жить с ним в мире.
Теперь всё стало налаживаться в школе, можно и проведать начальника. Захватив меня и ещё одного мальчонку, спешит поп к нему на квартиру. Отец Василий входит без стука и направляется прямо в столовую, где, навалившись грудью на стол и положив голову на руки, крепчайшим сном спит огромный детина, как две капли воды схожий с тем, что пишет письмо турецкому султану на картине Репина.
- Пьёт? – обратился он с вопросом к худенькой женщине с измождённым лицом с грудным ребёнком на руках – жене начальника.
- Вы бы хоть поговорили с ним, батюшка! – со слезами в голосе просит та священника. – Срам же на всю станицу. Вот сейчас спит, а то во всю глотку непотребные песни орал и крепко выражался. Моченьки моей больше нету! Ведь у нас, батюшка, дочери взрослые – невесты… Урезонили бы хоть Вы его, век Бога за Вас молила…
Отец Василий молчит, подыскивает подходящую к случаю цитату из божественного писания, но неожиданно с уст его срываются слова, приписываемые Владимиру Святому: «Веселие Руси есть пити – не можно без того нам жити».
- Огуречным рассолом поите? – явно стремясь ликвидировать неприятное впечатление от своих слов, деловито исправился он.
- Поила.
- Не помогает?
- Не помогает.
- Накапайте две-три капли нашатырного спирта на полстакана воды и дайте выпить.
- Капала и давала.
- Не помогло?
- Не помогло.
- Молитесь! Бывали случаи, когда обращение к Богу спасало мужа от запоя. Силён враг человеческий, - шепчет он, - … но избави нас от лукавого.
Лукерья Семёновна передаёт мне на руки ребёнка. Отец Василий благословляет её и, настрого наказав ребятам не опоздать к началу занятий, удаляется…"

Встреча с Лениным. (отрывок из книги)

За свою жизнь я встретил многих интересных, как говорят в народе – «больших людей», работал под их непосредственным руководством, и школа эта не прошла для меня бесследно. Но всё же одно из самых замечательных событий в жизни - это встреча с Владимиром Ильичом Лениным, о котором я кратко и расскажу.
Весной 1922 года нас, конноармейцев, охватила радость: узнали мы, что в Кремле состоится приём находящихся в Москве будённовцев с Лениным. Владимир Ильич много внимания уделял 1-ой Конной, она действительно была необыкновенная: героическая, не знавшая поражений, победоносно сражавшаяся за дело революции, за Советскую власть, она необычна и своими настроениями. Особенно это проявлялось вне боевой обстановки, на отдыхе или при длительных маршах. Потому работы и забот политсоставу было чрезвычайно много, и о том хорошо знал вождь.
Небольшая наша группа - человек 25-30 всех возрастов и «рангов» (молодёжи было не больше десятка), с нами Ворошилов и Будённый, сидим в маленькой комнате и с замиранием сердца ожидаем появления товарища Ленина. Это чувство, пожалуй, было самым волнующим в жизни каждого из нас, передать словами почти невозможно.
Вошёл Владимир Ильич и произнёс (трудно теперь уже быть уверенным в точности передачи слов этой беседы):
- Здравствуйте, товарищи! Вы и есть представители непобедимых красных богатырей?
Ну что же, поздравляю вас с первыми вашими успехами в деле революции!
После этих слов и ласковой улыбки всем стало легко и свободно. Присутствующие начали откашливаться, улыбаться и о чём-то шёпотом беседовать со своими соседями.
В это время товарищ Ворошилов спросил разрешения кратко представить присутствующих и начал называть командира, комиссара, характеризовать каждого бойца, особенно останавливаясь на нас, молодых.
Меня он представил так: «Этот товарищ из молодых шахтёров, в Красную Гвардию пришёл 17летним. В начале 1918 вступил в партию. Звать его Тимофеем, но конники почему-то прозвали его «Серёга». Под этой кличкой в музее Советской Армии в художественных архивах есть рисунок с него, сделанным художником – учеником Репина. По вашему предложению он приезжал к нам в армию для создания альбома незаурядных бойцов, командиров и комиссаров**. Тимофей – рабочий, в селе не жил и вопреки частому мнению, что рабочий не может быть кавалеристом*, у него в его делах всё спорится: верховая езда, рубка саблей, седло из-под него не выскальзывает, комиссарскую работу ведёт умело. Он у нас был даже начальником управления по ремонту Конкорпуса».
Примерно в таком же духе были представлены и другие участники встречи.
Потом товарищ Ленин с мягкой улыбкой спросил: «Замечательные вы люди товарищи, а вот как обстоят дела с грамотой?»
Многие стали рассказывать о себе, своих семьях, своём образовании, и о желаниях на будущее.
Обратившись ко мне, товарищ Ульянов-Ленин задал вопрос:
- Ну, а у Вас, товарищ Серёга, как с грамотишкой?
- Я, Владимир Ильич, не окончил 2-х классов приходского училища, ушёл работать.
- Как же Вы справлялись в Управлении, о котором говорил Ворошилов? Были ли какие-то затруднения?
- С работой, кажется, справлялся, а вот с бумагами были трудности: не мог я все документы прочитывать. А чтобы не залёживались, я их подписывал и баста.
Рассказы всех товарищей часто были забавными. Громче всех и по-доброму смеялся вместе с нами Владимир Ильич.
Потом он поблагодарил товарищей Будённого и Ворошилова за инициативу созыва такой встречи, за замечательное знакомство, а нас всех – за откровенные рассказы.
В заключение вождь, обращаясь к Ворошилову, сказал: «Вот кого нужно учить! Приобщать к науке – они быстро её освоят, как думаете?»
Ворошилов согласился.
Прощаясь с нами, товарищ Ленин произнёс:
- Ну что же, товарищи, до свидания! Давайте беритесь за учёбу и ещё раз за учёбу.
- Обязательно!
Так прошла первая, на всю жизнь незабываемая для меня и моих друзей, встреча...
----
*/Так утверждал Троцкий, когда в ЦК партии решался вопрос о формировании крупных соединений Красной конницы/
** /"Последним учеником И. Е. Репина стал его земляк, уроженец Харьковской губернии Антон Михайлович Комашка (Комашко)....В конце апреля 1920 года Антон Комашка стал художником легендарной Первой Конной армии и записался в её ряды добровольцем...С Первой Конной Комашка доходит до Крыма и работает над серией портретов бойцов и командиров - новых героев эпохи, многие из которых потом погибли в боях или умерли от сыпного тифа. Созданные в непростых условиях, портреты выполнены почти без светотени, с легкой акварельной подцветкой.." (с)Автор - Медведева И.Ю./

Klobi написал:

[q]
В конце апреля 1920 года Антон Комашка стал художником легендарной Первой Конной армии
[/q]

Интересно, где сейчас находятся эти наброски/рисунки (альбом «Бойцы и командиры Первой Конной», 1920г)?..

[q]

В конце апреля 1920 года Антон Комашка стал художником легендарной Первой Конной армии.

Интересно, где сейчас находятся эти наброски/рисунки (альбом «Бойцы и командиры Первой Конной», 1920г)?..
[/q]

Выяснила! Эти рисунки находятся в фонде изобразительных искусств Центрального музея Вооруженных Сил Российской Федерации. Теперь задача - попытаться их увидеть и при удаче скопировать рисунок с изображением "Серёги"

Отрывок из дневника:

Подошло 1 Мая. Когда я проснулся, Тегерана уже не было дома, но часам к 10ти он появился. После завтрака Тегеран сообщил, что сегодня собирается пролетарская демонстрация, мы все пойдём к сборному пункту союза сапожников и примем участие вместе с ними. Быстро собрались (отец, Амеля, я, тётя Катя) и Тегеран повёл нас на базар к одному из магазинов, где собирались члены профсоюза сапожников. Знакомиться нам было не нужно - все и так хорошо знали друг друга. Пришедшим вручили три лозунга на красной материи «Долой Временное правительство!», «Война дворцам – мир хижинам», «Вся власть - Советам» и все дружно, с песнями пошли на Христорождественскую площадь, где был митинг и бесконечные выкрики революционных лозунгов.
На демонстрации я впервые увидел известных каменских большевиков. Е. А. Щаденко – человек выше среднего роста, с правильными чертами лица и красивым носом. Одет был элегантно, мне хорошо запомнилось всё: пальто, в петлице которого красный бант, котелок, белая сорочка с красным галстуком. Выступил он необычно, очень энергично с яркими аргументами и острыми эпитетами в адрес буржуазии, меньшевиков и Временного правительства.

Немного отвлекусь и расскажу об этом человеке. Ефим Афанасьевич уроженец Каменска, из бедной крестьянской семьи. Его отец вместе со своим многодетным братом (их дворы с земляными избами располагались рядом, на окраине станицы) занимался вывозом мусора из богатых подворий и ассенизаторскими работами. Мальчика воспитывал папа, мужчина сурового нрава, требования которого часто были непосильны для ребёнка. Когда же Ефима отдали в ученики к дамскому портному Калабухову, то хозяином его оказался человек с характером не лучшим, чем у отца. В течении нескольких лет ему пришлось перенести много тяжёлых испытаний, пока не стал мастером. С 1904 года товарищ Щаденко занимался нелегальной партийной работой. Результатом его усилий и настойчивости было создание в Каменске товарищества портных на демократических началах, которое стало центром партийной работы среди рабочих разных профессий. По доносам филеров полиция несколько раз проводила в мастерской товарищества тщательные обыски, и в результате постановила – арестовать Щаденко, как проводника социалистических идей и непримиримого бунтаря. От активных розысков полиции Ефима Афанасьевича прятали рабочие, часто менялось место его пребывания. Когда же товарищи убедились в том, что сохранить его неприкосновенность дольше невозможно, ночью, с доверенным кучером на паре лошадей, отправили Щаденко на станцию Зверево, откуда он продолжил свой путь в Закавказье и на Кавказ.
В Дагестане, Армавире, Баку, Кутаиси и других местах большевик продолжал заниматься нелегальной партийной работой. Несколько раз полиция пыталась отправить товарища Щаденко в тюрьму, но удалось сделать это только один раз. Будённый в своей книге «Пройденный путь» рассказывал: «Ефима Афанасьевича Щаденко я знал с 1914 года. Когда в Армавире драгуны запасного кавалерийского полка разгромили тюрьму, в числе заключённых в ней был Щаденко…»
2d91d295b51b9e44193b16cff9d25df0.jpg?width=300

2d91d295b51b9e44193b16cff9d25df0.jpg?width=300

[q]

Выяснила! Эти рисунки находятся в фонде изобразительных искусств Центрального музея Вооруженных Сил Российской Федерации. Теперь задача - попытаться их увидеть и при удаче скопировать рисунок с изображением "Серёги"
[/q]

У меня большая радость - прислали из художественного архива музея фотокопию этого рисунка!
Ошибки нет - он подписан "Литвинов Тимофей. Донской обл. казак ст. Каменской" и подпись -1920 А.К.

Ради истины надо сказать, что прадед не был казаком. Жаль, в экспозиции музея этих рисунков не увидеть - они в где то в запасниках, видимо...
P.S.

Отрывок из дневника:
За несколько дней из рабочих каменчан был создан первый отряд Красной Гвардии в количестве 350 человек, среди них я был постоянным политбойцом.
Стоило только начать проводить чрезвычайно важную работу – сводить рабочих в боевые звенья, обучать их владеть винтовкой или пулемётом, как пошли провокационные разговоры пропагандистов-контрреволюционеров (не без поддержки работников из Ревкомитета о том, что «каменские большевики нанимают детвору в армию. Взрослые за ними не идут, так они готовы погубить детей – это надо запретить». Были случаи, когда спровоцированные фронтовики приходили к Окрисполкому с требованием «распустить детей». Чтобы парализовать такие слухи среди казаков, Окружной комитет РСДРП/Б/ указал отряду оставить в рядах, и в дальнейшем принимать добровольцев, начиная с 20-тилетнего возраста. Это постановление коснулось многих молодых товарищей, в том числе и меня. На другой день товарищ Бувин предложил мне сдать оружие и находится при партийном комитете, выполняя его поручения. Против ухода из отряда, и тем более сдачи винтовки, я категорически возражал. Об этом очевидно было сообщено и председателю Комитета.
В дни самой напряженной работы ЧК (январь-февраль 1918 г) я находился в казарме отряда. Ночью вызвали к дежурному, товарищу Толмачёву И.П. Когда зашёл в дежурку, увидел много народу. Спросонья не сразу разглядел товарищей Щаденко, Мусина, Бувина, Толмачёва и других. Неожиданно для меня Ефим Афанасьевич задал вопрос: «Так вот это тот самый, который не хочет оставить винтовку и уходить из отряда? Сколько же ему лет?»
Тов. Бувин, смеясь, ответил: «Да вот скоро будет 18».
«Ну вот что, дружище, - обращаясь ко мне, - оставь им винтовку, а возьми вот револьвер и собирайся быстро с нами. А ты, Михаил Данилович, прибавь ему пару лет и тогда всё будет в порядке. Понял? Пошли».
Молча спускаемся вниз, к ожидающему у подъезда автомобилю. Водитель уже знает куда ехать и направляет свой «Тальбот» от бывшего магазина Хахладжева, где размещался наш отряд, по старой Вокзальной улице, затем по Садовой к дому белогвардейского полковника Коновалова. В моей голове начинает проясняться причина ночного вызова.
Шофёр Ваня Морохов со своим помощником Стёпой Литвиновым остаются у подъезда, а Щаденко, Мусин и я проходим в калитку – через двор к чёрному ходу. Полковника дома не оказалось. При обыске находим небольшое количество оружия и обнаруживаем двух офицеров, прибывших в этот же день из 9-го Казачьего полка. Забираем с собой всё оружие и офицеров, оставляем их под стражей Вани и Стёпы в автомобиле. Направляемся через улицу напротив к дому белогвардейского полковника Слюсарёва. Так же, как и у Коновалова, хозяина дома не оказалось, зато был гость – пехотный офицер. Забираем и его. Чтобы «гостям» не было скучно в доме без хозяев, товарищ Щаденко предлагает приезжим Каменскую тюрьму, где хозяева постоянно на месте. Сдаём арестованных дежурному – красногвардейцу Василию Иванову, сами отправляемся в Центральную гостиницу, где разместился отдел по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией*. (* Отдел по борьбе с контрреволюцией находился в гостинице «Донец») Там застаём неспящими Бувина, Астахова, Башкевича и других товарищей. Руководители Окружкома вели беседу о создающемся в Каменской угрожающем положении и обсуждали, какие нужно принять меры, дабы вовремя предупредить возможные неожиданности, могущие окончится гибелью наших, ещё не совсем сформированных боевых частей и молодой Советской власти.
Враги, рассчитывая на преданность им донского казачества и откликнувшихся на зов своих главарей – «Слетайтесь, орлы!» - съезжались в станицу подобно чёрным воронам, слетавшимся на добычу. Они пристраивались к Донским 28 и 2-му казачьим полкам, стоявшим в то время в городе. Эти полки и без того были полны ненависти к советской власти, а пополняясь всё новым контрреволюционным офицерством, напоминали клокочущий вулкан, готовый в любую минуту извергнуться и залить кровью донецкий пролетариат.
Начинать открытую вооружённую борьбу, обострить кажущимися мирными отношения с казаками этих полков, находящимися под влиянием большого числа пришлого офицерства, было бы неправильным. Разгром нужно начать с «головы», и только так.

Отрывок из дневника:
В Каменской органы Советов не давали контре развернуться, но в других местах Дона безнаказанно хозяйничали офицеры.
04.03 восстают против Советов Кобылянская, Суворовская, Нижне и Верхне-Чирские станицы 2-го Донского округа и Екатерининская 1-го Донского округа. Дальше пошли Белокалитвенская, Митякинская и Гундоровская. Все эти станицы и другие, например Морозовская, просили каменчан оказать им помощь. Но мы не совсем были готовы к ведению вооружённой борьбы на такой большой фронт. Начали искать возможную помощь.
Товарищ Щаденко связался с шахтинцами. С Рожковым – руководителем шахтёрского отряда красногвардейцев и с Носовым – Сулиновским руководителем отряда красногвардейцев из рабочих Пастуховского металлургического завода, согласовал с ними совместные действия прежде всего в помощь морозовцам на ликвидацию восстания в Верхне и Нижне-Чирской станицах, под руководством генерала Мамонтова.
Для этой операции каменчане выделили один батальон, укомплектовав его до 500 человек, под руководством Прилуцкого, батарею из двух орудий с командиром Солдатовым и пулемётный взвод под командой Толмачёва. Я в батальоне организовывал и руководил молодёжным взводом. По прибытии в Морозовскую на объединённом совещании каменчан, шахтинцев, сулиновцев и морозовцев общим руководителем был избран товарищ Щаденко. Части в боевом порядке начали продвигаться к станции Чир. На Чиру приняли фронтовое положение, повели наступление на Верхние и Нижние Чирские станицы. Быстро форсировали реку Чир и заняли В. Чирскую, подошли к Дону. Здесь задержались из-за раннего половодья Чира и Дона. Это было основной причиной остановить успешное наступление. В это время в помощь нашим отрядам царицынцы прислали гусарский кавалерийский отряд под командой тов. Сергеева. Гусары выгрузились на разъезде, не доезжая до ст. Чир, и двинулись на соединение с нами. Проходя через Верхне-Чирскую станицу поначалу выпили, потом стали по-гусарски ухаживать за женщинами, не разбираясь с положением и возрастом. А те, кому не доставало «ухажёрок», начали грабить дома казаков. Такое поведение возмутило стариков и казаков-фронтовиков, а тут и мы въехали в станицу (совершенно случайно), направляясь в штаб отряда. Увидев гусарских лошадей в нескольких дворах, вошли в первый попавшийся дом, чтобы узнать, что тут делается. А там разливная, развесёлая гулянка, все обалделые, ничего не соображающие. Ефим Афанасьевич подаёт команду «Встать!», все сидят, развалившись. Тогда тов. Щаденко начал лупить всех подряд плетью. Я вижу, что это большая работа – стал энергично помогать. В первую очередь начали выбегать женщины, а за ними гусары выползали по-рачьи: все в крови, избитые – Щаденко бил плетью и саблей (затылочной стороной). Зашли во второй, третий дом – там та же картина. Во дворах около нас собралось много казаков. Щаденко подозвал к себе несколько бравых молодых станичников и приказал идти во все дома, где идёт пьянка и выгонять, а если нужно и выбрасывать на улицу пьяных, а свободных лошадей собирать и держать во дворе правления атамана.
Всполошенные такой неожиданностью гусары в растрёпанных чувствах, кто на конях, кто пеший летели на разъезд к своим вагонам. Бандит – мародёр прежде всего трус и страшно боится смерти, ведь умираешь, теряешь всё награбленное, поэтому их лозунг: «Спасайся каждый как можешь».
Заезжаем во двор атамана, я подсчитал лошадей – 21 голова, сытые и справные, с хорошими походными сёдлами. Командующий тут же отобрал шесть казаков, из них назначил вахмистра старшим и приказал привести коней на ст. Чир к штабу нашей экспедиции.
Вечером тов. Прилуцкий на дрезине выехал на разъезд к гусарам, чтобы привезти товарища Сергеева в штаб, но эшелона там уже не оказалось, они драпанули в Борисоглебск (через Царицын).
Когда Ефим Афанасьевич на ст. Чир увидел лошадей, подзадумался, а потом сказал начальнику штаба Лысенко: «Отдайте их Тимофею на пополнение его разведывательного кавалерийского отряда», и обращаясь ко мне: «Ты подбери хорошую боевую молодёжь, умеющую обращаться с лошадьми, сажай их верхом и будет у нас кавалерийский взвод разведчиков, согласен?»
Таким образом, в Каменск я вернулся командиром взвода конной разведки.
А тем временем, пока мы возились с гусарами, проливной дождь лил, не переставая до следующего полудня. После переговоров по телеграфу с Каменским Окружкомом и с тов. Подтелковым Щаденко принимает решение отхода отрядов из разлившегося Донского и Чира поймища, угрожавшего отрезать их от ст. Чир.
Пока решался окончательно вопрос, дождь шёл проливной, а на дворе уже полночь. Чтобы снять с позиций и отвести отряды на стан. Чир, надо с заданием штаба послать надёжного человека. Таким человеком предполагался тов. Прилуцкий, но он по ряду причин увиливал от исполнения приказа. Щаденко, разозлившись, сказал: - «Ты, марионетка – комиссар паники, а не офицер!». И эта фраза «комиссар паники» осталась за ним до конца его жизни.
Второй подходящей кандидатурой был Митя Попов, но он категорически отказался и заявил: -«Что я служу козлом отпущения?» Ефим Афанасьевич бьёт его по лицу, потом своим револьвером «кольт» сильно ударяет по руке и добавляет: - «Один поручик, другой старший унтер-офицер – какой позор: сдрейфили, подлецы!»
- «Литвинов! Придётся тебе скакать по фронту, не трусишь? Расположение позиций ты знаешь, не сбивайся. Только смотри, с рассветом чтобы все были здесь. Так и передай командирам отрядов. Валяй!..»
С трудом выбрался я за железнодорожный посёлок в открытую степь, а дальше ещё хуже стало. Из-за мелкого, но густого дождя не видно никакого ориентира. Впереди непроглядная чёрная степь да глубокие лужи. Густота тьмы не позволяла видеть руки перед собой. Вспомнил, что из посёлка в сторону Верхне-Чирской станицы протянута на столбах телефонная линия. Решаю, пока не далеко отъехал, вернуться и отыскать её, и ехать по «столбовой» дороге.
Нашёл первый попавшийся столб, «привязался» к нему, старался попасть ко второму, третьему и т.д. Но это тоже было нелёгкой задачей. Первый километр кое-как прошёл, а примерно на полпути сбился с линии проводов и никак не мог попасть к очередному столбу. Много раз пытался нащупать следующий, но нет – ничего не получалось, а проводов и белых изоляторов в темноте не видно.
Беда! Что же делать? Приходит в голову идея – лезть по столбу до изоляторов, определить направление и продолжить путь. Разделся до рубашки, полез, но не далеко – скатился как с ледяной горки. Решил, что скользят сапоги. Снял их и опять полез. Все силы направил на обжатие столба босыми ногами, но руки скользили, ослабляли мои силы, и я катился вниз, и так не один раз. Так как другого выхода не было, я снова и снова пробовал, пока не протёр своим телом размокший участок, мне не удавалось преодолеть не такое уж и высокое расстояние. Когда столб стал немного шершавым я всё же взобрался и с радостью увидел – куда же идут провода!
Потом привёл себя в чувство, сидя у подножия всё время лицом в сторону идущих проводов. Едва надел на окровавленные ноги сапоги, накинул куртку, вскочил на коня и необычно медленно поехал вперёд. Уже стала впереди не чёрная, а серая мгла, когда подъехал к позиции товарищей.
Моё появление стало для них большой диковиной.
Все указания были выполнены точно, - доложил я тов. Щаденко и добавил, что если бы промедлили ещё хотя бы несколько часов, выйти пехоте из водяного потока уже нельзя было бы. Командир принял мой рапорт, поблагодарил за службу и сказал: - «Награждаю вас, товарищ Литвинов, личным оружием». Вручил мне свой кольт с двумя обоймами, пожал отечески руку.

Отрывок из книги:
ГИБЕЛЬ ЭКСПЕДИЦИИ ПОДТЕЛКОВА.
Встретив последний раз на ст. Грачи экспедицию Подтелкова, отправляющуюся в Хоперский и Усть-Медведицкий округа, безусловно, с благими намерениями поднять против контрреволюции и немецкой оккупации казаков верхних станиц, мы, ведя бои в Донецком округе, знали, конечно, лучше обстановку, создавшуюся для нас за последнее время и т. Щаденко предложил из имеющихся в нашем распоряжении до трех тысяч вооруженных красногвардейцев І-го Донецкого полка выделить в распоряжение Подтелкова 1000 лучших бойцов из рабочих и казаков для сопровождения их через ненадежные станицы до места их предполагаемой стоянки.
Подтелков и Кривошлыков, обсудив этот вопрос между собой, вежливо поблагодарили нас за любезность, но от красноармейцев, которых они боялись больше, чем белых казаков, отказались.
Тов. Шаденко не стал навязывать им наших горячо любимых красноармейцев, которые служили в то время единственной реальной силой, способной стойко защищать завоевания октября. Распрощавшись с ними, мы долго стояли на бугорке и с сожалением смотрели им вслед.
Через несколько дней в район расположения наших войск, ведущих отчаянные бои с войсками генерала Фецхалаурова, прибежали чудом спасшиеся Френкель с Фроловым и другими, и поведали следующее:
"Миновав лощинистую местность, где нам угрожала опасность, мы стали обмениваться тревожившими мыслями. Видел, как они воюют, говорил мне Подтелков, сам изумляясь ловкости и изворотливости казаков, но в бою они никуда не годятся. Красногвардейцы куда храбрее казаков, я это хорошо знаю. Я их не раз водил в бой. В открытом бою любой красногвардеец победит казака. Только казак не идет в бой, а со стороны окружит и нападет, когда никто не ожидает этого, и панику наведёт. Ежели бы красногвардеец был так обучен, как казак, о, тогда мы скоро победили бы... Казаки, наверное, ночью нападут на нас, я их хорошо знаю.
В хутор Калашников Поляково-Наголинской волости мы прибыли ухе ночью.
Подтелков, горячась и волнуясь, говорил:
- «Только не спать, двигаться здесь, вперед, куда угодно, но не спать, а то нападут врасплох.»
Вся наша экспедиция, разбитая и утомленная, разбрелась по хатам на ночевку. После неудачных попыток собрать команду, Подтелков сильнее занервничал.
«Команда дорогой разложилась», недовольно твердил он, «к бою она не годится. А без команды ничего не ногу сделать. Пропало всё.»
Расставили пикеты, охранения, выслали за село дозоры. И началась длинная, тревожная ночь, полная мучительного беспокойства. Долго мы с Подтелковым бродили по поселку, пристально вглядываясь в таинственную тьму.
На рассвете мы стали собираться в путь. К 6-7 часам утра нам стало известно (да это и через бинокль видно было), что поселок окружен со всех сторон тысячами казаков. Как потом мы разузнали, контрреволюционеры были задолго предупреждены о нашей экспедиции. Были даже разосланы приказы о формировании охотничьих отрядов "для поимки бунтовщика Подтелкова, едущего организовать среди казаков красную гвардию". Приехал к нам в поселок атаман Алексеевского хутора, присланный спросить: "люди вы, чи не ..."
Поселочный совет первый выслал делегацию к казакам. Крестьян делегатов арестовали, обыскали, избили и чуть не расстреляли. Когда Подтелкову сообщили, что казаки требуют сдачи оружия и когда ему предложили отправить к ним делегацию, он вознегодовал:
- «Как! Ведь это контрреволюция. Какие могут быть с ними разговоры. С ними мы боремся. За мною! В цепь!»
Побежал Подтелков, и за ним человек 30-40. На краю поселка у бугра Подтелкова остановил член комиссии пяти казак Мрыхин.
- Подтелков, какой позор, - стал он укорять его, - против своих же братьев. Не надо кровопролития, столкуемся и так ...
Подтелков, очевидно, тоже не веря в свое предприятие, не надеясь на свои слишком малые силы, поддался на уговоры и вернулся в посёлок.
Начались длительные и томительные переговоры, обмены делегациями. Наш отряд разбрелся по нескольким дворам. Поселок стал заполняться пришлыми казаками. Суровые старики, держа в руках вилы, ломы, дубинки, стояли молча и дико смотрели по сторонам, вовлечь их в разговор никак не удавалось. С фронтовиками же мы много и оживленно беседовали. Они нас понимали и как будто даже сочувствовали нашему предприятию.
- "Мы то понимаем, говорили некоторые из них, - что такое большевик, меньшевик, социалист-революционер, что такое красная гвардия. Но все это можно думать только про себя или вот вам сказать. У нас про это говорить нельзя, а то убьют. Опять по-старому пошло, жаловались они: кокарды, погоны… Вооружены плохо, у каждого десятого винтовка, и то в ней только пять патронов, а тут тащут в драку..."
Прошло часа 3-4 беспорядочной сутолоки. Мы не казаки и часть казаков были самым решительным образом против сдачи оружия. Но никто ни с кем не совещался.
Наконец, часам к 11 вернулся Подтелков, отправлявшийся на переговоры и вместе с ним большая казачья делегация, человек в 200. Впереди шествовал офицер Спиридонов, служивший когда-то вместе с Подтелковым в одной батарее, а за ним двигался верховой казак с большущим белым флагом.
Начались беседы, приветствия... Казаки нашей команды узнали станичников, родственников, товарищей по службе. Стали здороваться, христосоваться /дело было как раз на Пасху - 5 день пасхальной недели 9 мая н/стиля 1918 года/. Начались разговоры, расспросы... Создалась такая атмосфера, при которой совершенно немыслимо было думать о драке.
- «Чуть было не устроили бойни со своими же братьями», - стали поговаривать некоторые казаки из нашей экспедиции.
- «Мы упираться не станем. Ежели будут настаивать, мы сдадим оружие, мы не боимся и без оружия пойти к своим же».
Минут двадцать спустя после прихода делегации офицер Спиридонов стал собирать нашу экспедицию.
- «Все, кто в отряде Федора Подтелкова», -иронически усмехаясь скомандовал он, -«отойди налево, все прочие направо.»
- «Ваши братья-фронтовики», - продолжал он, «вместе с нашей делегацией порешили, что вы должны сдать нам оружие, так как население боится вас с оружием. Сложите оружие на телеги, и мы его будем вместе с вами охранять. Мы даём вам наше братское слово фронтовиков, что доставив вас невредимыми в Краснокутский совет, где вам вернут ваше оружие».
Поднялось минутное замешательство. Я отозвал было Подтелкова в сторону и сказал ему: "Что мы делаем, если сдадим оружие, ведь они и нас уничтожат...» Но Подтелков в ответ что-то бессвязно пробормотал. Он, вероятно, как и все мы, не отдавал себе ясного отчета в том, что затевается. Раньше еще его пытался предостеречь от сдачи оружия другой товарищ, но тоже тщетно.
Кривошлыков, больной лихорадкой, молча взирал на происходящее, скривив свое ясное, но страдальческое лицо. Он был во власти какого-то болезненного угара.
Небольшая часть нашего отряда отказывалась некоторое время сдавать оружие. Но как это ни странно, ее стал от этого отговаривать Подтелков. Началось самое ужасное, что было за этот роковой день... Началось разоружение нашей экспедиции, что длилось около часу. Наши товарищи очень вяло и неохотно сдавали оружие. Некоторые повынимали затворы из винтовок. Пулеметчик снял замок у пулемета и ускакал из посёлка. Некоторые из нас, имея револьверы и патроны и не желая сдавать их, незаметно разошлись по дворам, скрыть это оружие.
Вместе с Костей Кирстой мы вышли со двора, в котором запрятали свои револьверы, и быстро направились к нашим товарищам. Полные тревоги, мы предчувствовали что-то неладное. Но все виденное нами: христосование, братание, дружеские беседы, настойчиво говорили нам, что пришедшие к нам казаки не могут быть братоубийцами.
Случайно по дороге к экспедиции мы повстречали Подтелкова, направлявшегося к своей тачанке. Поравнявшись с нами, он бросил на ходу: "Не ходите туда. Кто может, удирай". Эти слова были для нас решающими, и медленно, так, чтобы никто не заметил, мы разошлись по дворам.
Позже мы узнали, что товарищи предлагали и Подтелкову скрыться, но он не согласился, зная, что это напрасно…
Этот ужасный день тянулся мучительно долго. Облавы казаков, искавших оружие по дворам и хатам, мучительные и увёртливые разговоры с казаками, искавшими нас, укрывшихся, томительное и долгое-долгое выжидание чего-то.
Наш посёлок в течение целого дня подвергался набегам казачьих банд, которые сюда приезжали из всех окрестных хуторов чем-нибудь поживиться. Тут же эти подлые каины-братоубийцы стали распространять самую нелепую ложь, будто у Подтелкова нашли украденные им в церквах золотые кресты, церковную утварь.
По рассказам крестьян, наших товарищей увели в хутор Пономарев Краснокутской станицы. Как только их вывели за поселок Калашников, стали бить нагайками. Сложенное на подводах оружие, табак, сахар, - всё это самым бесцеремонным образом стало тут же с шумом и гиком расхищаться белыми казаками.
В ближайшем хуторе Федоровке, куда я ночью ползком по полю добрался, узнал, что из членов комиссии и партийных работников уцелело нас всего трое. Самым причудливым образом спаслось ещё товарищей 10-12, которые явились к нам долго спустя.
Мы сейчас же наладили разведку из крестьян по следам уведённых наших товарищей. Два дня мы томились в неведении относительно судьбы наших товарищей, и только на третий день узнали такую страшную весть о них, что мы содрогнулись, проклятие застыло на устах... Оказалось, что всех их убили...
Председатель Усть-Медведицкого станичного Совета поведал нам на районном съезде в Большинской волости следующую трагедию, очевидцем которой он был.
х/ Большинская волость находилась в районе действий операций против генерала Фецхалаурова.
В хуторе Пономареве, куда привели наших товарищей, их выводили в одном нижнем белье по 20 человек к яме. Расстреливали их по 8-12 человек, стоя в одном и том же ряду, ждали очереди. Некоторые не выдерживали и падали живыми в яму. Их пристреливали в яме.
При расстреле присутствовал поп. Первая группа причастилась, остальные резко отказались. Подтелков и Кривошлыков все время присутствовали тут же на месте казни. К Подтелкову подошел перед расстрелов один казак из нашей команды и сказал: "благослови, товарищ Подтелков". На это последний ответил: "Иди, брат, спокойно в могилу, скоро и они пойдут туда же". (При этом Подтелков указал на стоявших кругов контрреволюционеров).
Подтелкова и Кривошлыкова повесили.
Офицер Спиридонов командовал отрядом, который ловил экспедицию Подтелкова, и караульной командой, которая стерегла её в хуторской тюрьме и выводила по группам на расстрел. Главную роль в убийстве Подтелкова и его спутников сыграли бывший председателем "суда" над ними офицер Василий Попов и помещик Коньков.
Процедуру расстрела контрреволюционеры превратили во всенародное торжественное зрелище. Станичное правление заставило всех жителей присутствовать на расстреле. Уклонявшихся было иногородних они едко язвили: "а, вы за них..." и под угрозой расправы силой гнали к месту убийства. Печальная участь постигла хуторского сапожника, того иногороднего. Стойкий труженик, дольше других отказывавшийся идти на расстрел, не стерпел и с досады бросил издевавшимся над ним негодяям-казакам: "никогда вам не победить красной, гвардии..." Смельчаку пришлось скрываться от ярости рассвирепевших разбойников. Он побежал домой за револьвером, но был пойман настигшими его казаками и отведён к месту расстрела, где был мученически казнен вместе с экспедицией Подтелкова.
Расстреливаемых раздевали возле ямы у всех на глазах. Одежду их скидывали в кучу. Подтелков и Кривошлыков наблюдали вою процедуру расстрела, ободряя готовящихся к смерти товарищей... Не охраняемые никем, они расхаживали по площади и открыто вступали с собравшимися в разговоры. Говоря разъярённым казакам об их темноте и невежестве, Подтелков и Кривошлыков рассказывали о новой жизни трудового народа, о Советской власти, за которую боролись.
Сначала в расстреле, помимо назначенной для того караульной команды, принимало участие очень много охотников, среди которых большинство были подростки - реалисты и гимназисты.
Один, подстреленный только, выползший из ямы и пытавшийся бежать, был настигнут толпой и растерзан лопатами. У ямы, куда падали расстреливаемые, особенно неистовствовал сын атамана Каргинской станицы, гимназист Каргин, который зорко следил за падавшими и добивал всякого, кто дышал ещё и шевелился. За это его впоследствии приговорил к расстрелу Военно-революционный трибунал 15-й Инзенской дивизии.
Агитация Подтелкова и Кривошлыкова действовала ошеломляюще: охотников участвовать в расстреле становилось всё меньше, под конец расстреливала только караульная команда.
Подтелков и Кривошлыков, когда их вешали, держали себя изумительно твёрдо. Стоя у виселицы и держа петлю в руках, они обратились к народу с речью, говоря, что спокойно умирают за счастье трудящихся и призывали не верить офицерам и атаманам.
Кривошлыков перед самой смертью своей написал живущим неподалеку оттуда письмо родным, где в рифмованном четверостишии просил не горевать и не беспокоиться, так как он со спокойной совестью умирает за счастье трудового народа.
О непоколебимости и изумительном бесстрашии Подтелкова и Кривошлыкова свидетельствует снимок их перед смертью: со спокойными и твердыми лицами, откинув головы, они стоят у перекладины, прикрепленной к двум деревьям, возле которых виднеется насыпь у приготовленной для них ямы. Снимавшего их хуторского учителя, бывшего народника, очевидно, им сочувствовавшего, чуть было тоже не постигла печальная участь. Он пытался снять всех расстреливаемых, но был схвачен бушевавшими казаками и кинут в толпу расстреливаемых. От смерти ему удалось спастись только благодаря знакомому офицеру. Подтелкова и Кривошлыкова он снял как-то незаметно с ближайшего бугорка.
Подтелкова и Кривошлыкова вешали два офицера в масках. В одном из палачей по голосу узнали Василия Попова. Когда их повесили, в хуторской массе произошёл резкий перелом. Офицерам пришлось бежать из хутора. Подавленные жители говорили: "Не надо было их убивать. Напрасно всё это".
Победившие в начале 1919 года трудовые массы, восстановив Советскую власть, поставили на могиле Подтелкова, Кривошлыкова и всех погибших с ними товарищей революционный памятник. К большой каменной глыбе прикреплен крест и красноармейская звезда. Под ними надпись:
"Вы убили личности:
Мы убьём классы".

Из мемуаров прадеда.