Путешествие в прошлое… Семейное древо

Бескрайная снежная тайга в сочетании с пятидесятиградус­ным морозом не щадила ни слабых, ни сильных, ни старых, ни малых. Люди часто пропадали или замерзали в жестоких условиях морозного климата.
– Кристина! Беги скорей, там твоего мужа Петра и сына Егора привезли окоченевшими. Видать, долго не могли стог найти под снежными заносами… Представляешь, лошадь назад пришла, а их нет… Поехали искать и нашли. Егор к дереву прислонился, так и замерз. А отец рядом лежал… у полуразрытого стога. Замерзший… – тараторила соседка, пока Кристина, тяжело охнув, лихорадочно накидывала на себя фуфайку и платок; что было сил, помчалась она на улицу.
– Господи! Как замерзли? Где они? – спрашивала уже на бегу и не слышала ответа.
Мороз тут же ее обжег, ветер резким порывом ударил в блед­ное и потерянное лицо. Она увидела, как с подводы сгружают на сеновал два трупа. Женщина перекрестилась, на ватных ногах, с дрожащими коленками шла она по направлению к сеновалу. Подойдя ближе, Христина расплакалась.
Комендант Хлыстов преградил ей путь:
– Не положено. Завтра схоронишь. Сегодня поздно. Иди в барак.
Кристина стояла как вкопанная и окаменело глядела на близких, сзади к ней подошла дочь Катя и обняла ее, какое-то время они молча наблюдали, как их дорогих родных, сына и брата, отца и мужа, складывают в конюшне на сеновал – точно прокаженных или…смертельно заразных…
Женщины тихо плакали. Катя развернула мать и повела к своему убогому жилищу. На утро Кристине разрешили проститься, постоять пару минут и поцеловать обледенелые, покрытые инеем, застывшие лица…после чего безжалостно отправили на работы в беспощадный и невозмутимый лес.

– Соня, давай пойдем потихоньку, надо двигаться, если хочешь на уроки успеть. Ведь до Нившеры еще добраться надо, – увидев искаженное страданием лицо дочери, мать постаралась отвлечь ее от страшной картины. Ей хотелось как можно быстрее покинуть это мрачное помещение, про­питанное смертью, болью, слезами и кровью. В полутемном школьном коридоре Соня ощутила почти забытый запах книг и учебников, вернувший ее почти в нор­мальное, радостное состояние ученицы. Полгода с начала войны уже девочка не посещала школу и сейчас, войдя в новое учебное заведение, Соня сияла от счастья.
– Мамочка! Как я рада снова вернуться в школьные стены! – с трудом передвигаясь, но все же окрыленная таким приятным обстоятельством, восторженно произнесла Соня.
– Ты только осторожно старайся сидеть и, вставая, держись за парту. Без меня лишний раз не двигайся. Дождись меня, хорошо?!
– Хорошо! – Сияющая она вошла в класс, помахав напо­следок выходящей матери.
Класс был небольшой, дети в основном – местные, дере­венские. Ребята встретили ее холодно, с недоверием.

…

Вечером Христина решила сама попробовать поставить ре­бенка на ноги. С утра, пока Соня была в школе, сходила в лес и нарубила хвойных веток, позаимствовала у сердобольных людей из соседнего барака деревянную бочку, сохранившуюся со старых времен. Нагрела воды, распарила хвойные ветки и усадила туда дочь, добавляя в воду раскаленные камни, таким образом прогревая ее. Так повторяла она несколько раз в неделю. Соне полегчало, от суставов отлегло. Она начала ходить самостоятельно, но мучительные судороги в ногах не отступали, а только усиливались.
Однажды Соня возвращалась из школы, и по дороге случи­лись страшные судороги. Девочка от боли рухнула в сугроб и еле-еле доползла до барака, благо случилось это почти у входа.

ГЛАВА 21
Лесоповал

…

Каждый день был похож на предыдущий и ничем не от­личался от завтрашнего. Так проходила день за днем суровая, жесткая, нескончаемая зима спецпереселенцев.
Утро обжигало сухим пятидесятиградусным морозом. Трехкилометровой строкой тянулись уже с утра уставшие трудовые рабы, истощенные голодом, болезнями и невы­носимыми условиями жизни. Люди ослабевали, двигались в полуобморочном состоянии, шатаясь, просто падали по пути шествия в сугроб, как клавиши фортепьяно выпадают из строя, не издавая звука.
Христина слабеющим шагом подошла к упавшей перед ней женщине, а перевернув ее на спину, узнала Лизу Шатц.
– Господи, Лиза, вставай! Пожалуйста, ты же замерз­нешь! – тормошила она, пыталась вновь и вновь ее поднять, но тщетно… У Христины защемило сердце от холодка смерти, пробежавшего по спине.
Подошедший смотритель, равнодушно взглянув на тело, досадно произнес:
– Еще одна окочурилась… да что ж такое! Скоро такими темпами работать некому будет. Грузите ее на подводу. На­деюсь, еще одна в яму войдет. Морозы-то лютые, новую яму раньше весны не выкопать, – раздосадовано посетовал он, обращаясь к своему напарнику.
Христина стояла и слушала их диалог, не удивляясь спо­койной и привычной черствости двух людей, которые своего мракобесия не замечали. Она вернулась в барак в крайне подавленном состоянии. Лиза не выходила у нее из головы, и мысли о ней постоянно крутились: «Ведь сын еще ма­ленький, какова судьба уготована несчастному мальчонке? В лучшем случае – детдом. Сестренка-то в трудармии, ей брата не оставят».
Вдруг в ее размышления ворвался крик подошедшей со­седки:
– Христина! Иди, там твою Соню привезли. Мы ее в лесу, в снегу лежащей обнаружили. Вероятно, судороги!..
Христина бросилась на улицу. Соня с трудом двигалась в сторону барака, а увидев маму, расплакалась. Щеки и нос у девочки были отморожены, страдание читалось на ее блед­ном, заледенелом лице. Надломленным, сиплым голосом девочка жалобно произнесла:
– Мама, слава Богу! Я ж думала, что Вас больше никогда не увижу… Так и замерзну в этом проклятом лесу!
– Господи, Сонечка, девочка моя… Что произошло?
Напуганная мать бросилась к дочери, крепко ухватив ее за талию и придерживая на своем плече ее ледяную, окаменелую руку, помогала ей двигаться дальше, взбираться на ступеньку.
– Утром мы вместе с десятницей Есевой пошли в лес. У меня опять случился приступ судорог обеих ног, я упала. Мама, мне было так больно, одиноко и страшно! Я так боялась, что на меня нападут голодные, злющие собаки, но я молилась. Все время молилась! И пыталась всегда массировать свои ноги. А она… она на меня так безразлично, холодно посмотрела, развернулась и ушла. Так одну и оставила. Так я в этом сугробе и пролежала до вечера. Слава Богу, что меня на обратном пути заметили и на подводу положили, привезли. Сама-то бы я не смогла.
Христина поблагодарила тех, кто помог дочери. К сожа­лению, примеров человеческого отношения становилось все меньше и меньше. Каждый цеплялся за свою жизнь.
Они доковыляли до своих мест. Соня расположилась у бур­жуйки, чтобы согреться, постепенно приходила в себя, и лицо ее приобретало живой цвет.
Христина долго сидела, в оцепенении глядя отрешенно в одну точку, пытаясь разобраться в клубке своих путающихся мыслей. Идеи, одна безумнее другой, прокручивались в ее голове: комбинации разных вариантов событий блуждали грустной тенью в ее глазах, показываясь на доли секунды на поверхности разумного взгляда и исчезая вновь в глубине сознания…
«Бежать… и снова бежать… Не жизнь, а мучения! Сплошная пытка! Лучше уж разбиться о бетонную стену. Все же надо рискнуть!» – Интуитивно она чувствовала, что нужно исполь­зовать момент, чтобы спасти жизнь дочери. – «Я-то сама уже не работник, все время эти косые взгляды начальника. А уж про Соню и говорить не хочется. Бежать! Все же бежать!»
За зиму голод и болезни унесли огромное количество людей, в том числе и детей, но некоторым «счастливчикам», несмо­тря на ежедневные мытарства, удалось дожить до первого тепла на чужбине. Ежедневные смерти стали почти рутиной, все настолько привыкли к боли и горю, что почти душевно заледенели. Страшный мор слегка ослабился, и с приходом теплых температур под талым снегом оживало и прорастало все то, что могла им предложить природа.

Выходя из магазина, она – счастливая, улыбчиво приблизи­лась к дочери, которая устроилась у входа на огромном пне и с интересом наблюдала за местными жителями, при этом глубоко задумавшись.
– Соня! Бог услышал наши молитвы!!! – выпалила вооду­шевленно мама, продолжив: – Ты можешь меня поздравить! Я нашла работу. Теперь пойдем жилье искать!
И они двинулись по правой стороне улицы в поисках нужного дома. Нашли. Вошли во двор, на ходу радостно переговариваясь о благоприятных переменах в их жизни. Неловко постучавшись и услышав легкие шаги и шорох за дверью, отошли вежливо немного назад. Дверь открылась… На пороге стояла маленькая, хрупкая женщина с уставшим, невыспавшимся лицом.
Немая сцена длилась несколько секунд, отойдя от неожи­данности первая, Соня, очнувшись, вскрикнула от непод­дельного счастья:
– Тетя Катя! Господи! Вот так чудо?! Вы здесь живете?!
Катерина, сначала слегка опешив, растянулась в улыбке и молитвенно сложила руки на груди.
– Господи! Вот так встреча! Вы? Вы откуда? Проходите, давайте в дом, – глядя на повеселевшую от радости девочку и почти онемевшую от неожиданности ее маму, впустила их за порог. – Вот так встреча! – еще раз произнесла Катя.
– Вы же в Нившере остались?.. Или староста вас выгнал? Какими судьбами здесь? – опомнившись вдруг, начала за­валивать Христина вопросами Катю.
– Да, мы с полгода там жили, люди очень хорошие были. Что ты… Христина, – отмахиваясь, продолжила Катя, – не выгоняли, наоборот, хотели, чтоб у них и дальше остались. Но приехал капитан Осипов, начальник местной милиции, с очередной проверкой и забрал нас – сначала Петю с Лизой, а потом и нас перевезли. Ведь, когда их забирали, сказали, что в трудармию, но капитан Осипов дал Петру возмож­ность в районе сапожником работать. Власти-то босиком ходить не привыкли, – ухмыльнулась Катя. – Вот он им позарез как нужен оказался. Почти уж полгода здесь и живем. Нам ведь действительно повезло, что Петя сапожному делу обучен, простым людям куда сложнее… – вздохнула тяжело Катя, усаживаясь на стул и предлагая рядом место. А потом резко спохватилась, подскочила и пошла ставить чайник со словами: – Чем богаты, тем и рады. Лепешек тут немного напекла. По весне, как только снег сходит, собираем гни­лую картошку… Варю, вот добавлю, что есть: то крапивы, то очистки какие, если найдутся, с того и делаю. Не про­сто, но все же как-то держимся, – и подойдя к печке, Катя вытащила одну лепешку из небольшой стопки, завернутой в полотенце, положила ненадолго в теплую печь, а подогрев, поставила угощенье к чаю. Вздохнув, присела и, глядя от­решенно в сторону, помолчав, сказала: – А вот деткам нашим старшим досталось… Петра до сих пор простить не могу… его немую беспомощность и робость раба! – Со всей силы ударив кулаком по столу, обреченно опустила она голову, тихо произнесла: – Не дай бог! – Перекрестилась и всплак­нула. – С полгода назад нам Ваня Киблер написал, что Эрнст в больнице умер от дифтерии. В Кожве, где он был, им нужно было строить железнодорожный мост, чтобы Ленин­град обеспечить углем. Писал – жили в бункере-землянке, одна печь из бочки полуржавой, и лед кругом – на нарах да стенах… Вот и выносили по зиме каждый день трупы бедо­лаг, складывая их поленцами… А по весне всех трактором в яму. Ни могил, ни имен, ни памяти. Похоронили не знамо где… в общей могиле. Нам ведь даже не сообщили, чтобы мы даже не могли с сыном по-человечески проститься. Ваня писал, что сын сухари из хлеба сушил на стояке и складывал в платок, хотел нам переслать. Сыночек… не о себе думал, а и там о нас заботился, так и говорил: «Мол, у меня семья большая! Им нужней, а я и так выживу…» – Так вот и сам не съел, и нам не передали, – скорбно уткнувшись в деревяный, весь в расщелинах, пол и сглатывая горькие слезы, всхлип­нула она отчаянно в немую тишину: – Господи! Лучше бы он их сам съедал! – Успокоившись и помолчав немного, об­лизывая соленые от слез губы, продолжила: – Что с людьми творится?! Ни уважения, ни любви нет!

...

Никто не притронулся к лепешке и даже не шелохнулся, чтобы поднять кружку и отхлебнуть горячего чаю. Как пригвождённые страшными новостями, гости не смели пошевелиться. Казалось – в темной комнате повисло облако, наполненное всенародным горем, болью от потери, ужаса смерти и так недостающей человечности от историй знакомых людей.
Дышать стало тяжело... Соня отчетливо ощутила подка­тывающийся рвотный ком, в глазах стояли немые слезы, она закашлялась, прикрыла ладонью рот и выбежала во двор.
– Соня, ты что? Что с тобой? Тебе плохо? – Вслед ей за­кричали взволнованные женщины.
Девочка отдышалась, сплевывая тянущуюся слюну в кусты, глубоко, с жадностью вдыхала прохладный вечерний воздух. Обернулась к обеспокоенным женщинам, стоявшим молча в тревожном ожидании на крыльце.
– А зачем мы живем? Для чего? – спросила девочка. – Чтобы понять – что такое боль? Обида? Голод и холод? Ни­чтожность человека везде и во всем… Разве такой должна быть наша жизнь? И детство, юность? Всех тех, кто умирал? Там, в гнилых вонючих бараках? За что? И зачем все это им? Почему?! – с каждым последующим вопросом Соня стано­вилась громче, пока не закончила свой монолог дикими, ис­тошными криками, обратив под конец свой взор к небесам. Запрокинув голову, она наконец закрыла глаза и зарыдала, трясясь всем телом, а потом – обессиленная упала в объятия испуганной матери.
С другой стороны ее приобняла Катерина, помогая вер­нуться в дом:
– Оставайтесь у нас, пока комнату не нашли, а там по­смотрим. Да и Маруся обрадуется, когда тебя увидит. Вот так сюрприз ей будет! – ласково подбадривала Катерина родственников, меняя тему разговора.
Счастливая встреча растянулась на пару дней. Вернувшаяся Маруся, уставшая и голодная, забыла обо всем, когда, войдя в дом, увидела подругу детства, тихо сидевшую за столом и мирно беседующую с младшими братьями и качавшую на коленях ее подросшую трехгодовалую сестренку Раю, которая совсем не ходила. У малышки-рахитика совершенно не было на это сил.
Передав малышку брату Мише, Соня бросилась к подруге. Радость от невероятной встречи и теплого вечера воспо­минаний о спокойном и счастливом детстве, поглотила их всецело. Девчушки трещали без умолку, перебивали друг друга, смеялись и болтали. И этот щедрый подарок судьбы длился несколько дней. В итоге частенько засыпали от недо­вольного крика Катерины, которая всех и каждого старалась контролировать и не давала спуску. От длительной девичьей болтовни она порой уставала, а потому пресекала поздние посиделки.
Мало по малу все стало налаживаться. Христина работала в сельпо и изредка могла приносить подпорченные и подмерзшие овощи, часто сама перебивалась коркой хлеба и водой, подсовывая дочери свою порцию, понимая, что растущему организму это необходимее. Соня восстановилась в школе и с удовольствием продолжила обучение. Они с Марусей ходили в школу вместе, и иногда местные ребята – братья Михайловы, Коля и Ваня, провожали их до школьных дверей и защищали от нападок других местных, чем в итоге и по­меняли отношение к пришлым. Благорасположение местных постепенно теплело. Соню, правда, огорчило, что Маруся недолго ходила с ней в школу, поскольку голод совсем вы­бивал из сил… Подросткам выдавали по 250 граммов хлеба на день, а работающим – по 600 граммов, и Маруся, недолго думая, оставила учебу и пошла работать в лес маркировщицей.
А Соне с педагогами и детьми повезло, отношение в целом было человечней, да и с поведением, и учебой у девочки проблем не было, хотя частенько давал о себе знать голод. Но даже несмотря на это, она с волевым упорством до­билась своего и стала твердой хорошисткой в классе. Только однажды Соня сильно испугалась, она приболела и пару дней лежала с температурой дома, с закутанным горлом и с осипшим голосом.