Путешествие в прошлое… Семейное древо

Глава 5
Александровка, весна 1931 г.

...

– Так детей-то кормить надо… – вздохнув с безнадежной гримасой и глядя потерянно в окно, сказала Шарлотта.
Тут Федор с Христиной переглянулись между собой, и очень осторожно Христина спросила, поворачиваясь к хозяину с мольбой в глазах и следя взглядом за Шарлоттой, которая ходила по комнате с Сонечкой на руках:
– Дуняша, пожалуйста, подумай… Богом прошу! Может, все же отдадите нам Сонюшку на воспитание? Ты же видишь – не судьба нам родительское счастье испытать. Прошу вас, Николай!
В доме воцарилось молчание… Пока Шарлотта, глубоко вздыхая и хлестнув ладонью себя по бедру в знак протеста, не выпалила:
– Перестань, Христина. Ну сколько можно! Ты бы отдала свое дитя? – глядя прямо в глаза и смотря с укоризной, произнесла Шарлотта.
Немой сценой повисла минутная пауза. Женщины молча сверлили друг друга очами, Христина первая потупила взгляд. С глазами, полными слез, она безнадежно осела на стул и сникла. В голове крутилась одна только мысль: «Они никогда… никогда не позволят нам это! Видно, судьба у нас такая».
Федор опускает голову, сжимает и разжимает кулаки от очередной неудачи, а ведь он изначально надеялся, что их сейчас поймут и позволят забрать ими так полюбившуюся Сонечку.
Он не стерпел и обратился к брату:
– Прости, Николай, я знаю, что непросто вам дитя свое отдать, но у вас уже шестеро… У Петра вон тоже трое бегают…
Вы счастливые! У нас такого счастья просто нет. Но ведь, посуди же, не чужим ведь отдаете. Мы видимся часто и постоянно приезжаем друг к другу, ведь ничего не изменится...и впредь будет так же! Позвольте и нам стать родителями!
Христина молча, не поднимая головы, покорно и тихо утирала слезы. Повисла неловкая тишина… и вдруг резко на столешницу гильотиной упал кулак хозяина.
– Хорошо, я подумаю. Завтра приедете, я вам сообщу наше решение. Но это будет окончательно, и мы больше к этому разговору не вернемся.
Родственники быстро попрощались скованные неловкой ситуацией, обещая приехать завтра. Другие же разошлись по соседским домам, не желая влезать глубоко в чужую жизнь… В комнате воцарилось мрачное настроение, вызванное тяжелым решением, которое необходимо было принять, когда на колеблющихся весах разума лежат нужда и любовь…

Но мы? Как же нам быть? Нет, она должна знать своих настоящих родителей, только так и никак иначе!» Заплаканная и измученная от тяжких дум, она погрузилась в тревожный, неглубокий сон. – «Завтра… Завтра… завтра все решится, спрошу Николая…»
Утро было темным. Низко висели хмурые тучи, хотелось, чтобы его прорвал порывистый ветер и очистил пространство ото всего дурного, мрачного да безысходного.
Смурной Николай сидит за столом и, глядя исподлобья, глухо произносит:
– Да, я тут подумал и все же решил, что Сонюшку надо Федору отдать. Их, вправду, жаль, так одни и проживут на белом свете горемыки... Да и Сонюшка будет с ними сыта и обласкана, ухожена и весела, не то, что остальные наши дети. Ее сам Господь в макушку поцеловал.
Отхлебывает из кружки, пытаясь спрятать свой бегающий взгляд от женщины, садится вполоборота и смотрит на играющих малышей, стараясь не замечать сверлящий взгляд с немым укором. В ту же секунду за окном обрушилась стихия! Неукротимый ливень как будто хотел смыть его слова и унести вместе с потоками грязи и сломанных веток вдаль…далеко-далеко. Гром бесновал, как бы протестуя против такого беспечного решения родителя. Вокруг все грохотало: дом сотрясался, дрожали стекла, и беспорядочно хлопали ставни, завывал страшно ветер в трубе, как будто срывая крышу, но Шарлотта, казалось, совсем этого не замечала… Она бросила на него короткий убийственный взгляд, резко встала и пошла к двери.
– Я сама ее отвезу.
– Куда? На улице ливень какой! – вслед кричит изумленным голосом Николай, затем присаживается на корточки, прислоняется к топленной печи и почти обреченно втягивает в себя дым самокрутки, задумывается.
Очистив мрачный горизонт, ливень тотчас отпрянул, оставив после себя свежую прохладу. Шарлотта глубоко вдыхает эту прохладу, освобождает себя от тяжелых мыслей: «Наверно, так будет правильно, вот только на душе неспокойно... Вернувшись в дом, она собрала кое-какие Сонины вещи и вместе с Сонюшкой и младенцем садится в повозку: «Поехали со мной в гости». Продрогшая от внутреннего холода, совершенно измученная душевно, она с трудом осознает, что происходит вокруг: «Господи!» – шепча себе под нос и колотя зубами от озноба: «Ну что ж происходит-то с нами!.. Почему ребенка своего отдаю? Но голод-то ведь нас заставляет… Нужда-то веревки из нас вьет. Авось и не будет у дочки печали… Как знать?.. Может, верный будет итог. И Господу, может, угодно, раз нам сей урок преподнёс… И Федор с Христиной отрадней втроем заживут». Она почти бессознательно загоняет лошадь частыми ударами кнута. Выезжая на дорогу, Шарлотта на мгновение притормаживает и оглядывает печальным взглядом родной поселок, со всей своей материнской нежностью смотрит на съёжившуюся от пронизывающего ветра дочку, укутанную в теплый пуховой платок. Женщина тяжело вздыхает, сглатывает ком в горле и хлыстом подгоняет лошадь вперед, на встречу порывам пронзительного ветра, к неизвестности.

ГЛАВА 8
Малая Вишера, 1933–35 гг.

На новом месте Соня раскрылась: с удовольствием пошла в школу «грызть гранит науки», после занятий сразу садилась за домашнее задание, а потом много читала, была любознатель­ной и жадной до знаний во всех сферах, мечтала побыстрее стать взрослой, получить хорошую профессию и служить своей стране, строя счастливую социалистическую жизнь.
Однажды вернувшись радостно возбужденной и окрылен­ной после первомайской демонстрации, она восторженно рассказывала родителям, как она, гордо задрав голову, несла флажок, шагая бодрым шагом мимо трибун, где стояли руко­водители, и где красовался портрет дорогого товарища Сталина!
– Мама, мы такие счастливые! Все улыбались. Все такие веселые, пели, поздравляя друг друга, молодые и старые. Как нам повезло родиться в самой лучшей стране! Надежда на одного нашего вождя – товарища Сталина, только он построит настоящий Социализм и выведет страну на невиданный уро­вень, на зависть и посрамление всем недругам, а нас поднимет на новую, невиданную прежде ступень цивилизации! – взахлеб делилась новыми школьными впечатлениями девчушка, жестикулируя и бурно заявляя, как нам всем посчастливи­лось родиться в такой замечательной стране. И свято верила в мечту, лелея в душе народную партию и отца всех народов товарища Сталина!
Накрывая на стол, мама в пол-уха ее слушала, но чаще молчала, садилась напротив нее и наблюдала, как милое дитя ест, иногда прерывая дочь короткими вопросами, ка­завшимися девочке пустяковыми и незначительными. В силу возраста дочь не понимала – почему родители не разделяют ее патриотического восторга, просто оправдывала это их необразованностью.
– Вы, просто не понимаете мама, потому что не ходили в школу и не знаете, как правильно надо Родину любить!
Родители молча переглядывались, грустно улыбались и, не споря, соглашались:
– Да, не понимаем, Сонюшка, поэтому давай о твоих друзьях-одноклассниках поговорим, – переводили они разговор в более спокойное русло.
И тут Соня как рыба в воде купалась в рассказах об учителях, одноклассниках, уроках и школьной жизни... Но с возрастом менялось и мировоззрение девочки, которая от природы об­ладала цепким умом, разумно и не по годам мыслила, замечая ускользающие детали – взгляды, вздохи и жесты.
Тридцать пятый год у семьи выдался особенно непростой, даже в воздухе висела неопределённая тревожность. Особенно сложными были отношения с соседями-квартирантами, за­нимавшими вторую комнату. Анна Фомичева со своей до­черью-подростком Лидой и ее сожитель, коллега Федора по стекольному заводу, Николай Печников, доставляли немало хлопот. Дама вела разгульный образ жизни, была крайне дерзкая и беспринципная, сожитель же ее, который к ней частенько захаживал, вел себя тихо и спокойно. С Федором у них были неплохие приятельские отношения, и по работе мужчины виделись регулярно. При покупке дома кварти­ранты обещали съехать, но на деле оказалось все иначе и на вопрос: «Когда съедите?» Анна, нагло ухмылялась, часто провоцировала хозяина на ссору.
– Федор Александрович, не долго вам здесь хозяйничать придется, приедет и за вами «черный воронок», а с вами и ваша дражайшая супруга, Христина Яковлевна, отпра­вится, – демонстративно закатывая к небесам глаза, тут же продолжала: – и отвезут вас в места не столь отдаленные.
Хозяин беспомощно разводил руками, потому что не мог выгнать нахалку за ворота. У подлости нет национальности и совестливости. Федор понимал, что спорить бесполезно, чем пользовались непорядочные люди.
– В наши времена такие люди ищут исключительную выгоду, и им неважно какими средствами. Сейчас один закон – иди и возьми, не отдают – забери! – в полголоса делился своими мыслями с женой Федор. От охватывавшего его бессилия и злости у него ходили хо­дуном желваки. Он мог долго и неподвижно сидеть за столом, погруженный в свои запутанные безотрадные мысли, а выражение его лица попеременно выражало - злобу, пустоту и безнадегу, при этом непроизвольно, сжимая и разжимая свои жилистые кулаки простого трудяги.
Как сильный, порывистый ветер срывает и ломает отморо­женные за зиму ветки, раскидывает и швыряет их под ноги прохожим, где они со временем превращаются труху, так и с нами – людьми… Ничто не вечно, только смерть! – раз­мышлял Федор. Возвращала его в действительность только Соня, сидящая за столом, которая, прямо глядя в глаза по­терянному отцу, отчаянно теребила его за рукав, со словами: «Папа, Вы что – не слышите? Еда стынет, давайте кушайте». Выпав из времени, он совсем не замечал, как хлопотали во­круг него его любимые девочки, как накрывали на стол, гремя тарелками и вилками, как шкворчала с пылу жару жаренная картошка в чугунной сковороде, и как душисто пах хлеб, вынутый из печи.
Ужин прошел в тишине, Федор не чувствовал вкус люби­мой еды.
Христина ласково обняла мужа и прошептала:
– Вернись, ты нужен нам! И счастье, что мы вместе!
Только Соня продолжала беззаботно щебетать, как птичка, пересказывая прочитанную книгу, любезно одолженную своей одноклассницей Катей, у которой папа был учителем истории и обладал массой исторической литературы.
Квартиранты постоянно «грели уши» за шторкой, пытаясь найти любой повод для того, чтобы обманным путем присвоить чужую собственность, очень рассчитывая на недоверие властей к этим «чужакам».

Поезд медленно двинулся в неизвестность, оставляя опе­чаленную мать со множеством роящихся мыслей в голове.
Когда поезд начал притормаживать у станции Малая Ви­шеры, Соня выпрыгнула на перрон, не дожидаясь остановки, изо всех сил разгоняясь вместе с порывом горячего летнего ветра и не чуя под собой ног, летела в сторону дома. На од­ном дыхании влетела на знакомое крыльцо, одним рывком дернула и отворила дверь, вбежала в темное помещение и истошно закричала:
– Мама! Где вы?!.. Это я, я приехала. Мама!
Осторожно заглянув в большую комнату, Соня увидела лежащую на кровати бледную, постаревшую и осунувшуюся мать.
– Мама? – тихонько подойдя, наклоняясь и прислушива­ясь к ее дыханию, почувствовала, как сильно колотится ее собственное сердце.
Христина с трудом открыла глаза, натянуто улыбнулась и, собрав всю волю в кулак, почти шёпотом произнесла:
– Доченька, как хорошо, что ты вернулась. Прости, сил нет встать.
Опустившись на колени и взяв ее руку в свою, Соня пла­кала и лепетала:
– Боже мой, мамочка, как Вы меня напугали! Я этого бы не пережила, сначала бедный папа и еще, если бы Вы… Слава богу, Вы живы!
Обнявшись, они долго сидели молча, без слов понимая друг друга.
Сонечка взяла все в свои руки, для начала напоила маму теплым молоком, потом сварила свежий бульон из курицы, которую мама подготовила до ночного ареста отца. С подсказками и советами Христины, Сонечка занялась домашними делами, всеми силами желая восстановления матери. Позже, когда Христина немного окрепла и встала с кровати накормленная свежим бульоном из рук своей любимой дочери, она рассказала, как все произошло:
– Они пришли под утро, около четырех, кажется, – бросила мимолётный взгляд на часы. – Ты помнишь, у нас жили квар­тиранты, и тот мужчина еще с папой работал. Николай… Они ведь даже не ссорились. Так вот – этот Печников присвоил пару раз папину зарплату, воспользовавшись его неграмот­ностью и доверчивостью. Так он, чтобы деньги не отдавать, написал на папу донос, – ее рассказ прерывался тяжелыми паузами, перехватив дыхание – Христина продолжала: – Мы уже понимали, что рано или поздно придут… Я давеча про­ходила у магазина и увидела Анну с Печниковым, так они все что-то смеялись, шептались и веселились, а, как меня заметили, так на мне их взгляд и остановился. Я уже отошла, и вдруг сзади эта мерзкая женщина догнала меня и со спины зашипела: «Ну что, Христина Яковлевна, вот и конец вашей прекрасной жизни! Жди гостей, дорогуша!» –
Я оборотилась, а она уже поплыла восвояси. Это точно она, змеюка, его подуськала, и они составили на папу бумагу, что он, мол, немецкий шпион и провокатор. (Как в последствии уже напишет в своем взрослом дневнике-воспоминании Соня: «Немецкий шпион и провокатор агитирует всех недовольных коммунистической властью вступить в их „шпионский союз“, чтобы бороться с врагами из подполья, увеличивая числен­ность недовольных и в дальнейшем пойти в лобовую»).
Христина продолжала свой трагический рассказ:
– Капитан Терентьев-то нам эту кляузу зачитал, я-то ведь думала, что и меня заберут. Боюсь я, доченька, это дело вре­мени, – набрав воздуха в легкие и тяжело выдохнув произ­несла она. – Сонечка, доченька, если со мной что случится, уезжай к тете Дуне, в Чудово, там вроде у них спокойнее, потому что соседи такие же изгои, как и мы. Уж если судьба с косой по пятам ходит, то рано или поздно скосит! Мне не хочется думать о плохом, но ты должна знать, как быть, если и мой черед настанет. Мне печально и горько осознавать, что ты вынуждена жить в такое смутное время…
Сонечка сидела рядом, молча опустив голову, и тихо роняла слезы на руки.
– Хорошо, мамочка, не беспокойся, я все поняла. Я верю, что вас такая страшная участь не коснется. Хватит им, нена­сытным, папочки! – и закрыв глаза ладошками и безудержно разрыдавшись, затряслась своим маленьким, худеньким телом, почти не слышав уговоры мамы.
Так они и сидели вдвоем, обнявшись, омывая друг друга слезами и периодически с нежностью вытирая их друг у друга, бормоча слова успокоения, перемешанные с молитвами. И с того момента, когда они оказывались вне дома, они часто ловили на себе язвительные, злобные, подозрительные, неприязненные взгляды окружающих.
С Соней долгое время не желали играть и общаться сосед­ские мальчишки, и некогда – друзья и одноклассники теперь прогоняли ее палками, швыряя в нее камни. Она часто при­ходила из школы в слезах и синяках.
Встречавшаяся каждый день Христине соседка с неиз­менным злорадством спрашивала:
– Христина Яковлевна, не уж-то вы еще дома? Недолго вам расхаживать осталось, скоро с супругом своим камеру делить будете!
Невыносимая тоска по обычной, банальной человечности, доброжелательности, пониманию, жалости, поддержке и по­мощи сжимало сердце.
Один день походил на другой, не отличаясь ничем, разве что погодой, но даже и солнечные лучи не доставляли такой радости, как прежде, а уж холодные затяжные дожди и вовсе вгоняли в мрачное настроение.

Шарлотта «видела» себя сидящей на широком маковом поле и плетущей венок из полевых цветов. Неподалеку старшие дочери, Лиля и Августина, кокетничали со своими ухажерами – то застенчиво улыбались, то отводили смущенные взгляды в сторону, или стыдливо краснели на невинные комплименты, а то даже брались за руки или же резко отбегали в сторону, но парни нагоняли их со скоростью ветра, осыпая девушек охапками цветов… Сердце матери радовалась, предвкушая счастливое будущее дочерей. Она грела лицо на солнце, щу­рила глаза, наблюдая издалека за дочерями и их избранниками.
А вот Адам долгим, пылающим взглядом провожает Августину, которая стоит поодаль в пол-оборота, она наклонила голову, вдыхая аромат сорванных возлюбленным цветов. А ря­дом Федор не сводит взгляд с обожаемой им Лили, которая идет по цветущему лугу, срывает понравившийся ей цветок на длинном стебле, а потом вплетает его в роскошные, густые, темные волосы. Цветная длинная коса упала на плечо, Лиля встряхнула головой, и коса перелетела на противоположное плечо, обвивая длинную шею.
Вдруг резко поднялся сильный, порывистый ветер. Косма­тые, рваные тучи заволокли горизонт. Лиля посмотрела на цветную косу, завязанную на тонкой шее шарфом, и с ужасом попыталась от нее освободиться. Цветы моментально завяли, и девушке было сложно с себя их снять, они вцепились в нее мертвой хваткой. В беспомощном ужасе она посмотрела на сестру, которая в этот момент в брезгливой, страшной панике отбросила свой букет, который вдруг превратился в клубок змей, и обе девушки с перекошенными лицами бросились прочь от ползучих тварей…