Ргиа 1088, оп. 6, дело. 1105 - Генеалогический форум ВГД

Спасибо Шафике Абдурамановой за песни и ссылки

1. Старинный походный марш Джезаир. https://top.limuzika.pro/search/Джезаир. Третья строка сверху, продолжительность 1.22. Исполнение в современной обработке, но мелодический рисунок проследить можно.

2. Это пока единственное исполнение https://ok.ru/kyrymtatardja/topic/151587787876514
Орнынъ ёлу отаймаз аман

Отайса да,мал тоймаз.

Джылама да.тотай къыз,джылама

Биз къавушмай джан тоймаз.

Арпа эктим.таз къалды

Къамыш эктим,саз къалды.

Джылама тотай къыз джылама

Биз къавушмай джан тоймаз.

Ай орайман да,орамайман аман

Чёльде битке да орайман

Эгер кеткен кечкен де ёлджыда

Мен яремни сорайман..

Дороги у Перекопа не зарастают травой,

А если и зарастут, то не накормят стада.

Не плачь, прекрасная девушка, не плачь,

Душа не успокоится, если мы не свидемся вновь

Посеял овес — он не уродился

Посадил камыш — стали заросли

Не плачь, прекрасная девушка, не плачь,

Душа не успокоится, если мы не свидемся вновь

Ай кошу я, не накошусь

Степные травы кошу

У каждого проходящего путника

Спрашиваю о моей зазнобе (слово не вписывается в тест, но наиболее точно соответствует по смыслу)

3. Дилявер Османов. Кара кер атым. https://www.youtube.com/watch?v=Tw49-n1OvTc

Хара кер атым ( или Керакер атым) — два варианта перевода, более достоверная означает масть лошади - темно-гнедая.

Qara ker atım egerlep, ay,
Çıqtım da yolğa, ay.
Dört örmemni dört büklep, ay,
Aldım da yorğa, ay.

Baralmadım hayırlap, ay,
Cıyınğa, toyğa, ay.
Selâm ayt menden, sen anayım,
Solpığa-soyğa, ay.

Duvacıñ olsun yaş - yavqa, ay,
Solpılar-soylar, ay.
Оlmeyip qaytsam yaparım, ay,
Közaydın, toylar, ay.

vk.com/ctmusic

Оседлав гнедого коня, ай,

Я вышел в путь

В четыре ряда плетеную плетку сложив вчетверо

Пустился йоргъа (один из видов иноходи)

Не смог я проститься

Со всеми друзьями,

Передай привет, моя мама,

Всем родным и знакомым

Помолитесь за меня

Мои друзья и родные,

Если не погибну, то вернувшись

Устрою для всех праздник

3. Сабрие Эреджепова. Арабалар келип де кечер ()https://hits.gybka.com/song/178741370/SABRIE_EREDZHEPOVA_-_ARABALAR/

Арабалар гелип де гечер,

Из олур.

Севип, сайып айрылмасы

Кучь олур, кучь олур.

Севип де сайып айрылмасы

Кучь олур, кучь олур.

Повозки проезжают мимо

Оставляя следы (прокладывая дорогу)

Как тяжела разлука

С любимыми и близкими

4. В. Е Возгрин. Исторические судьбы крымских татар. т. 2
Скотоводство
Хлебом, и скотом, и иными добрыми пожитками и довольством вся та страна немерно жизнена.

Лызлов, 1990. Л. 125—125 об.

Раздел о сельском хозяйстве стоило бы начать с зернового земледелия, так как к концу XVIII в. именно оно было не только развитой, но и самой перспективной отраслью крымскотатарской экономики. Однако скотоводство, во-первых, ещё далеко не утратило своего значения, им занималась значительная часть коренного населения полуострова. Во-вторых, эта хозяйственная отрасль являлась важным поставщиком экспортных продукции, полуфабрикатов и сырья. В-третьих, животноводство имело и бесспорный исторический приоритет, став здесь основным источником существования задолго до того, как зерновое хозяйство достигло соответствующего развития.

Итак, современники рассматриваемого периода видели, что «весьма развито было в Крыму и скотоводство: везде встречались хорошо содержаемые табуны лошадей, стада рогатого скота, овец и коз; смушки с крымских овец особенно славились тонкостью шерсти и вывозились отсюда ежегодно сотнями тысяч; козьих шкурок выделывался отличный сафьян; всюду встречались верблюды, буйволы, дорогие кони, волы» (Гольденберг, 1883. С. 68).

Естественно, такого расцвета животноводство не могло достигнуть само по себе. Для этого нужны были неутомимые труженики-практики и высокопрофессиональные селекционеры-животноводы, мелиораторы. Очевидно, страна не испытывала нехватки в специалистах сельского хозяйства; видимо, здесь умели сберегать и передавать молодым тысячелетний опыт предков-скотоводов. В качестве примера достаточно сказать, что в Крыму издавна было развито травосеяние, при этом поля, для него предназначенные, очищались от камней, выравнивались и огораживались (Holderness, 1821. P. 55).

В степной части полуострова имелись и прекрасные естественные пастбища, которыми умели пользоваться, о которых заботились согласно старым обычаям (поочередные выпасы и пр.). И эти экологически грамотные традиции приносили свои результаты. Крымская степь оказалась загубленной гораздо позднее, когда ею занялись другие люди, а накануне аннексии картина была вполне благополучной: богатое разнотравье имелось и в ныне наиболее засушливых местах. Солдаты Миниха ещё застали его, один из соратников фельдмаршала записывал: «...трава на лугах достигает вышины, превосходящей рост самого высокого мужчины. Спаржа растёт тут в большом количестве, и ботаники нашли там множество растений, весьма редких, которые в наших аптекарских садах имели бы большой уход...» (Манштейн, 1875. С. 99—100).

Современник позднего ханского периода видел не только древнюю крымскую степь, покрытую табунами прекрасных коней, но и ловких молодых пастухов, ловивших этих полудиких животных «арканами, которые они без промаха забрасывают на очень большом расстоянии». Далее он отмечал:»Пастбища весьма тучны. Почва здесь чернозёмная и, по-видимому, очень плодородная... степи [здесь всегда] служили пастбищами для огромного количества быков, лошадей и баранов...» (Людольф, 1892, 167). Здесь же, добавим, можно было видеть и буйволов, и верблюдов, и мулов. Но крымский татарин на первом месте в этом списке, вне всякого сомнения, поставил бы лошадь.

Лошадь

Некоторые исследователи доказывают, что в Крыму испокон веков имелось две породы лошадей. Первая — местная дикая лошадь или тарпан — оставила следы ещё в палеолитических слоях, а полностью вымерла лишь во второй половине XIX в. Очевидно, именно эта порода была когда-то одомашнена. Домашние же лошади отмечены на полуострове с бронзового века, когда контактов с другими центрами коневодства у крымцев ещё не было, и приходилось работать с собственным конным генофондом, то есть с теми же тарпанами (Буров, 2006. С. 136). Позднее, уже в скифский период истории Крыма, появилась вторая, резко отличавшаяся от аборигенной, порода. Если первая отличалась невысоким ростом и крупной головой, то вторая была более высокой, с небольшим черепом и, предположительно, имела среднеазиатское происхождение (Там же). Позднее эти две основные породы сохранялись, вряд ли смешиваясь, поскольку как первая, так и вторая были в крымскотатарском хозяйстве высоко функциональны именно в классическом своём виде.

Поэтому и в Новое время крымские лошади были представлены двумя видами — степным и горским. Первая сохраняла все качества неместной верховой породы (или крымской, но облагороженной восточными кровями). На одной из зарисовок середины XVII в. мы видим лошадь с коротким крупом, не очень высокую, но с маленькой головой благородной формы и высоко стоящими ушами (Сенаи Мехмед. Книга походов. История походов хана Ислям Гирая Третьего. Симферополь, 1998. С. 52). Конечно, это уже не тарпан, а если и родственник его, то самый дальний.

Авторы, ещё заставшие эту породу, отмечали, что крымские кони «красивые, сильные, быстрые... Хан, многие солтаны, знатные татары употребляют для войны лошадей турецких, арабских, караманских и другой азиатской породы или же отличных иностранных. Быстрые лошади ценятся у них необычайно дорого. Татары обыкновенно пасут их на степях Таврического полуострова... только знатнейшие татары держат у себя на конюшне по нескольку лошадей, да и то для своих нужд, а не для роскоши» (Броневский, 1867. С. 364). Итальянец, большой знаток лошадей, вспоминал, что на конском рынке в Карасубазаре продавались «красивейшие лошади» (belissimi cavalli) из всех, что ему приходилось видеть (Becattini, 1783. P. 5).

По некоторым данным, предки степной разновидности крымской лошади происходили из легендарных скифских табунов. Кое-где в крымской глубинке эта древняя порода сохранилась до XIX в. включительно в слабо изменившемся виде. Лошади этой породы были «малы ростом, с очень большой головой и длинной гривой. Шерсть у них мохнатая и под коленями длиннее, чем на всём теле ... очень крепкие, они делают до 9 миль [63 км] в день и довольствуются скудным кормом» (Шатилов, 1857. С. 43). Масти они были «серо-воловьей, с большой грудью и малыми, но огненными глазами» (Скальковский, 1853. Т. II. С. 372). Часть этих коней вела вообще дикий образ жизни. Крымские татары постоянно отлавливали диких лошадей с двумя целями: для «подмешивания» в собственные породы и на продажу зарубежным селекционерам, но на количестве табунов это не сказывалось, так как «диких лошадей в той стране оставалось очень много» (Luca, Beauplet, Lamberty, 1634. P. 4, 13).

Люди заботились об этих вольных созданиях, не допуская их отстрела ради мяса. Однажды они даже заявили дружный протест, когда в XVIII в., сразу после аннексии, русские власти расставили вдоль некоторых дорог полосатые верстовые столбы: «поначалу табуны диких коней сбивались вокруг этих невиданных предметов, как вороны — вокруг филина», будучи не в состоянии продолжать нормальную миграцию по степи (Grimm, 1855. S. 31).

Название: Крымская лошадь. Картина неизвестного художника. Из колл, издательства «Тезис»

Крымская лошадь. Картина неизвестного художника. Из колл, издательства «Тезис»

Большое значение имело смешивание местной и иных пород. В Крыму развилось настоящее искусство селекции, утраченное позднее; в XX в. завоз в Крым лошадей иного происхождения, как правило, заканчивался их гибелью (см.: Фрухт, 1932. С. 15). Встречаются авторитетные свидетельства тому факту, что крымская лошадь именно таких, смешанных кровей могла покрыть расстояние в 100 км быстрым аллюром, не подавая признаков усталости: «Достоинство татарских лошадей заключается в том, что они в силах проскакать 25 лье как ни в чём не бывало» (Манштейн, 1875. С. 102). В зависимости от физических данных лошади це́ны на конских ярмарках сильно разнились: от 25—30 до 300—350 пиастров или серебряных талеров (Holderness, 1821. P. 131). Напомню, что талер был крупной монетой весом от 24 до 27 граммов.

Здесь может возникнуть естественный вопрос: почему же эти прекрасные кони водились только в Крымском ханстве? Ведь отмечено немало случаев, когда русские или казаки угоняли множество лошадей на север — они-то почему не размножили эту породу? Ответ, как ни странно, дал путешественник, приехавший на юг России из далёкой Скандинавии, но хорошо разобравшийся в коневодстве. Датчанин П. Хавен пишет в своих путевых дневниках:

«Дело в том, что они (то есть крымские татары. — В.В.) отпускают своих лошадей, коров, овец и другой скот бродить под открытым небом и зимой, и летом. Зимой эти животные отгребают снег копытами и достают траву». Что же происходило с этими лошадьми, когда они оказывались в руках славян? П. Хавен продолжает: «Но едва лишь эти лошади попадали в стойло, они весьма быстро подыхали — за пару дней» (Haven, 1743. S. 208). Так что крымские татары оставались монополистами в разведении собственной, уникальной породы лошадей и могли не опасаться конкуренции в лице коневодов из соседних стран.

Упомянутые выше физические достоинства крымской лошади были результатом прежде всего той граничившей с исступлённым фанатизмом страстности, с которой мурзы и беи отдавались выведению и приобретению животных, которые могли стать чемпионами всекрымских скачек (английский автор называет это повальное увлечение сдержаннее, «пристрастием»: predilection for horses — Jones, 1827. P. 281). Победа на главных спортивных встречах означала не только всеобщую известность. Она несла с собой и громкую славу, память о которой затем передавалась из поколения в поколение. Призы (чаще всего ножи и сёдла) хранились в таких семьях на видном месте многими десятилетиями.

Но и простые татары, чьё стадо состояло в основном из вьючных лошадей, а верховых было одна-две, с неменьшим рвением занимались улучшением пород. И при покупке новых животных крымский крестьянин мог пойти на совершенно непомерные траты, зная, что экономить можно на чём угодно — только не на их качестве. Сохранилась отражающая эту традицию, необычно длинная пословица, которая говорит о недопустимости покупки дешёвой лошади (ценой в одну овцу) и восхваляет породистый скот, например, овцу ценой в лошадь:

Къой сатыб ат алма:
Къой сатыб ат алсан
Эм къойсыз, эм атсыз болырсын;
Ат сатым къой алсан —
Эм къойлы, эм атлы болырсын

Продав овцу, не покупай лошади
Если продашь овцу и купишь лошадь,
Останешься без овцы и без лошади;
Если продашь лошадь и купишь овцу —
Будешь и с овцой, и с лошадью

(Цит. по: Музафаров, 1991. Т. II. С. 598)

Средств на широкую селекционную работу, конечно, не было и не могло быть у обычного, среднего достатка крымца. Но ему заменяла их искренняя и глубокая любовь к коню, передававшаяся чуть ли не на генетическом уровне. Конь был для крымца не разновидностью домашнего скота, а чем-то вроде задушевного друга, с которым человек старался не расставаться и хотел иметь его перед глазами как можно чаще — он и двор-то никогда не покидал, иначе чем вместе со своим любимцем. Лошадь не только холили и берегли, проводили тщательный, вдумчивый отбор и не менее внимательно — выездку. Её украшали как любимую женщину и обязательно снабжали талисманом от сглаза как близкого человека: кожаный треугольничек дува с зашитой в него молитвой вешался на шею жеребёнку сразу после его рождения (Домбровский, 1882 «а». С. 135; Kosmeli, 1813. S. 65). После этого новорожденного вместе с кобылицей отпускали почти тут же в табун, где животные наслаждались дикой свободой: их хозяева практически не нарушали её, издали любуясь прекрасными животными1.

Этот обычай был настолько устойчивым, что не прервался и с захватом Крыма Россией, когда площадь вольных выпасов резко сократилась. И в 1830-х ещё ходили по степи огромные, как и в древности, табуны прекрасных этих животных. «Мы видели тысячные табуны лошадей, которых ещё не коснулось человеческое искусство выездки, выражающих каждым движением свой гордый, благородный (proud) дух и природный огонь. Но тем не менее они настолько понятливы, что единственный чабанёнок может без труда отводить их, как отару овец, на водопой каждым утром и вечером» (Spenger, 1836. P. 130).

Конечно, упомянутый мальчик был не единственным, кто заботился о табуне: лошади находились под надёжным и квалифицированным, хоть и ненавязчивым присмотром. Каждый джилкеджи-табунщик должен был обладать познаниями в селекционном деле, прекрасно разбираться в ветеринарных и иных проблемах. Его работа, а также высокая коневодческая культура всего населения приносили бесспорные плоды. Знавшие толк в конских породах заезжие англичане отмечали, что в Крыму обычная «крестьянская лошадь сильна, быстра и красива, как арабский скакун... Они отличаются от черкесских своей чистопородностью, красотой и резвостью. Они небольшие и очень твёрдо держатся на ногах (are very surefooted): но они несколько плотнее черкесских коней, которые могут считаться самыми быстрыми и красивыми скакунами на свете. Методы выездки здесь совершенно соответствуют нормальному английскому курсу, но диаметрально противоположны российским обычаям» (Clarke, 1810. P. 436, 520—521).

То есть любая рядовая степная лошадь обладала такой резвостью, что тягаться с крымскими коневодами даже и не пытались ни кавказские, ни запорожские соседи, а ведь и те, и другие тоже были далеко не новичками в этой важнейшей отрасли народного хозяйства. Здесь уместно вспомнить слова гоголевского Тараса Бульбы, когда он, находясь с сыновьями посреди голой степи, увидел вдали одинокого всадника, судя по посадке — крымского:

«А ну, дети, попробуйте догнать татарина! И не пробуйте — вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Чёрта» (Гоголь, 1984. Т. II. С. 46).

Секрет столь высоких качеств был, понятно, не только в селекции степной породы, но и в искусстве выездки. Некоторые исследователи, опираясь на древнюю чеканку из керченских раскопок, приходили к выводу, что у крымцев Нового времени не только посадка, но и выражение лиц во время скачки абсолютно схожи (vollkommen gleichen) со скифскими (Hoffschläger, 1859. S. 15) — редкий пример культурной преемственности. Крымские татары прилагали массу усилий для того, чтобы приучить молодых животных исключительно к иноходи, которая, как известно, из всех аллюров является самым покойным для всадника, позволяющим проводить в седле по многу часов на протяжении нескольких недель кряду (в этом, кстати, тоже крылся секрет молниеносных походов крымскотатарских отрядов на огромные расстояния). Причём по школе выездки, по особенности аллюра в Крыму различалось несколько видов иноходца: учан-ерга (летящий), джубе (широкоходящий), айян (ход средний между шагом и иноходью) и так далее. Но в любом из случаев результат был один: «На татарских лошадях так приятно скакать», — восклицает один из свидетелей (Jones, 1827. P. 215).

Название: Крымская верховая лошадь. Начало XIX в. Фото из собрания музея Ларишес

Крымская верховая лошадь. Начало XIX в. Фото из собрания музея Ларишес

А вот ещё одна живописная, но, кажется, точная зарисовка: «В поле, под своим хозяином, татарский конь настоящая картина; вытянув шею, распустив хвост и гриву, мелко ударяя в землю своими звонкими копытами, он как будто сливается в одно существо со своим седоком и несётся с ним по широкой степи, как сын ветра пустыни, как фантастический грифон» (Горчакова, 1883. С. 158). Несколько более ранняя запись: «Видели возле Гёзлёва двух подростков: они мчались на своих конях, на всём скаку становясь на сёдлах в полный рост, спрыгивая на землю и снова вскакивая в седло, они далеко бросали свои плети и ловко поднимали их с земли. Что замечательно — это были простые пастухи, и такое совершенство не представляет собой ничего необычного» (Clarke, 1810. С. 582). Современник объяснял это высокое искусство верховой езды просто: «По справедливости всех вообще Татар можно назвать хорошими ездоками, каковыми они делаются от приобретения навыку с молодости. Лет десяти дети Татар на лошадях ездят так хорошо, как бы взрослый человек другой нации» (ОР РНБ, Ф. 487. Д. 393 Q. Л. 20)2. Неоднократно отмечалось, кстати, что крымскотатарские женщины в верховой езде нимало не уступали мужчинам (Remy, 1872. S. 68), хотя, возможно, в данном случае это некоторое преувеличение.

Упомянутые выше скачки мало походили на этот вид соревнований в его классическом, английском стиле. Это была, скорее, игра. Нужно было завладеть одним или несколькими платками в ходе бешеной погони по бездорожью, часто в горной местности. Этот вид состязание был особенно любим в народе, отчего и сохранился в крымскотатарской традиции более столетия после утраты ханством самостоятельности. Вот как проходили крымскотатарские скачки уже в начале XX века:

«И джигиты как стрела понеслись друг за другом. Сначала всё смешалось и летело кучей, пестрели платки, сверкали подковы. Но вот начали разделяться, одни вправо, другие влево. Тогда началась настоящая, чисто дьявольская скачка: лошади вертелись, быстро прыгали через рвы и канавы, скакали в гору и так же быстро неслись с горы, некоторые спасались в лес, неслись среди ветвей и снова показывались, одни держа платок высоко над головой, другие стараясь вырвать его из рук скакавшего. Много ловкости, прямо отчаянности показали и люди и лошади. Такой бешеной и опасной скачки я никогда не видел в жизни, принимая во внимание горное, полное опасностей место. Двое джигитов отличились особенно, вырвав у таких же ловкачей платки. Победителей ждала награда...» (Васюков, 1904. С. 36—37).

Особой популярностью пользовались устраиваемые довольно часто скачки на неоседланных конях; крымские татары владели и этим искусством в совершенстве. Немецкий путешественник рассказывал, что их проводник, скача галопом во весь опор без седла, ухитрялся выбивать огонь кресалом, раздувать трут и закуривать свою трубку (Grimm, 1855. S. 30).

Здесь, кстати, стоит упомянуть о некоторых особенностях сбруи крымскотатарских верховых лошадей. Во-первых, тюрки стали гораздо раньше западноевропейцев употреблять стремена, как известно, только и позволяющие вести прицельную стрельбу из лука в движении. Стремена были двух основных типов. Одни похожие на башмаки, то есть имели овальную, по форме стопы, площадку и широкие треугольные плоские держащие дуги по обеим сторонам стопы. Стремя второго типа было гораздо легче: площадка была круглой, боковые дуги — из слегка сплющенных прутков толщиной с карандаш. Как легко понять, широкая опора в обоих типах стремян была необходима для всадника, обутого в сапоги с мягкой подошвой, — а в Крыму только такие и носили. Поскольку для облегчения веса стремени второго типа площадка делалась совсем тонкой (3—4 мм), то необходимая жёсткость её достигалась столь же тонким стакановидным цилиндром, привариваемым к ней по окружности снизу. Этот цилиндр и бока лошади оберегал, которые неминуемо травмировались бы стременами обычной конструкции. Ремни стремян были сильно укорочены, так что ноги всадника находились постоянно в полусогнутом положении (Luca, Beauplet, Lamberty, 1634. P. 27; Grimm, 1855. S. 9). Такая посадка была немыслима для галопа или рыси, но вполне оправдана в иноходи. Главный же её смысл был в том, что она облегчала прыжки из седла в седло на скаку, что было необходимо в походах, о чём уже говорилось выше.

Не менее интересной была горная порода крымской лошади. Судя по источникам, это была небольшая, но ладная, поджарая и сильная лошадь, красивой масти: чаще всего соловая (желтоватая), с чёрными хвостом, гривой и полосой по хребту, белыми бабками (Kosmeli, 1813. S. 65—66). Она обладала поистине удивительными качествами, в том числе не только послушанием, но и преданностью всаднику, переходящей в настоящую о нём заботу: «На тоненьких, словно выточенных ножках, она лазит по скалам, цепляется за корни, за камни не хуже козы... Каждый, даже тот, кто ни разу не садился на лошадь, может смело заносить ногу в седло крымской лошади и ехать куда угодно. Великолепная иноходь избавляет от ежеминутной тряски и позволяет без всякого утомления ехать несколько часов» (Чеглок, 1910. Т. II. С. 107). «С одной стороны был крутой обрыв. Татарин мой пустился в галоп, тропинка была узкая, начни я придерживать лошадь, она могла бы кинуться в сторону — и я погиб. Я решил предоставить всё на волю Божию, и летел как стрела. Но я никогда не сидел в седле так уверенно и спокойно» (Арагон, 1895).

Название: Чабаны с арканами у чешме. Гравюра 1838 г. Из собрания музея Ларишес

Чабаны с арканами у чешме. Гравюра 1838 г. Из собрания музея Ларишес

В этом контексте следует помнить, что речь идёт о второй половине XVIII в., когда от Алушты до Ялты добирались через Кучук-Ламбат, Партенит, Суук-Су и Гурзуф. То есть верхнего шоссе и в помине не было, и приходилось ехать по крайне изрезанной и обрывистой прибрежной полосе. Что же касается отрезка пути Байдарские ворота—Кикенеиз—Алупка, то он был просто смертельно опасен. Другими словами, в те годы проблема физических и умственных качеств лошади была в сто крат важнее, чем ныне, скажем, мощность автомобиля или даже состояние дорожного покрытия. К счастью, горная лошадь была необыкновенно сообразительна и обладала инстинктом, спасавшим путешественников или местных жителей, по необходимости пустившихся в рискованный путь и нередко попадавших в обычные для горного бездорожья ситуации, угрожавшие гибелью. Выслушаем мнения старых путешественников, знавших толк и в горах, и в лошадях:

«Горские лошади так привыкли к подобным крутым дорогам, что в самых опасных местах на них можно вполне положиться и даже отпустить поводья. Даже вьючные лошади идут вперёд без проводника и проходят короткие и опасные повороты, перебираясь с утёса на утёс не спотыкаясь; и не легко их сбить с привычного им пути» (Паллас, 1793. С. 143). «С какой осторожностию умные сии животные проносят седока через пропасти и спускаются с крутых гор! Они часто бывают принуждены садиться на задние ноги, иногда подымаются на дыбы, иногда на краю бездны, уклонившись, перевешиваются всем телом, тихо переступают справа налево и всегда верным, твёрдым шагом идут не останавливаясь и идут очень скоро» (Броневский, 1822. С. 45).

«Лошадь... останавливается, озирается, высматривает, где бы вернее ступить; иногда по некотором размышлении, не находя способа идти, слагает накрест передние ноги, садится на задние и таким образом, можно сказать, не спускается, а съезжает под гору» (Муравьёв-Апостол, 1823. С. 166). «Много раз, на ужасных крутизнах, наши неустрашимые лошади в полном смысле слова спускались скользя» (Демидов, 1853. С. 325).

Куда уж дальше, если крымцы позволяли себе спать в седле, находясь на горных дорогах, полностью полагаясь на коня! «По скалам, над пропастями, в тёмную ночь, в бурю и непогоду не боятся, проедут безопасно, только дайте им волю и не стесняйте их хода... недаром их так любят и так хорошо и нежно обходятся с ними горные жители... Мне показывали горный проход, опасный для пешехода и совершенно безопасный для верхового» (Васюков, 1904. С. 54—55).

Эта порода сохранилась, несмотря на огромные перемены, которые принесла с собой аннексия Крыма, до начала XX в. Знаток полуострова и его культуры вспоминал в одной из своих книг о лично пережитом спуске с Чатыр-дага: «Крымская лошадь обнаружилась во всём блеске своих достоинств. Она несла на своём хребте тяжёлую ношу как заботливая кормилица, а не как бессловесная скотина. Она ступала каждым копытом с такой внимательной осторожностью, как будто сознавала свою нравственную ответственность, постигала опасность порученного ей всадника. Но ума тут было мало, необходима ещё каменная нога, у ней было четыре таких каменных ноги, где нужно гибких, где нужно недвижимых» (Марков, 1995. С. 258).

Название: Крымскотатарское стремя. Из колл. автора

Крымскотатарское стремя. Из колл. автора

О пастбищах степи, сохранённых, а отчасти и облагороженных экологически грамотными полеводческими традициями, говорилось выше. В горах же главенствующую роль играли естественные пастбища на яйлах и склонах. На Чатырдагской яйле «летом, вследствие хороших пастбищ и совершенного отсутствия каких бы то ни было гадов, пасётся много табунов лошадей и прочего скота, — ночи здесь свежи и лето редко бывает так сухо, чтобы выгорала здесь трава. Этому способствуют туманы и тучи, собирающиеся здесь при малейшей сухости атмосферы и облегающие вершину Чатыр-Дага» (Паллас, 1793. С. 178).

Важно подчеркнуть, что лошадь, в отличие от остальных домашних животных, имел в тот период буквально каждый крымский татарин. Это была нация конников. «Татары срослись с лошадью, даже теперь (то есть в середине XIX в. — В.В.) я не встречал пешеходов, даже подёнщики едут в поле верхом, а там отпускают лошадей пастись. Умное и верное животное не уходит от хозяина далеко, он зовёт его в обед и вечером и едет довольный домой» (Haxthausen, 1847. S. 435). «Конь — постоянный товарищ у татарина, который не пройдёт пешком и 200 ярдов (около 180 м. В.В.), если может их проехать верхом» (Holderness, 1821. P. 128). Английский путешественник, сам большой любитель лошадей, отмечал, что «татарские джентльмены обладают прекрасной посадкой» (Clarke, 1810. P. 441).

И ещё один поразительный обычай: лошадей практически не использовали на сельскохозяйственных работах (разве что на обмолоте, где конь ходил по сжатым колосьям). На других, более тяжёлых видах работ их заменяли волы, верблюды, буйволы. Они не знали ярма — даже в повозку ханских жён впрягали иной тягловый скот. Современники поражались: «впрягать... в повозку лошадь, даже самую никудышнюю, для любого из них (то есть татар. — В.В.) считается тяжким грехом, хотя бы в конюшне его была тысяча коней» (Цит. По: Хайруддинов, Усейнов, 2010. С. 105). Лошадей никогда не стегали плетью или кнутом, это было бы равнозначно оскорблению ударом близкого друга3. Всадник направлял своего коня уздечкой и словом — и этого было достаточно: как пишет гость Крыма, слыша слово хозяина, лошади бежали «ровной рысью без устали, обгоняя по дороге медленно бредущие тяжело гружёные караваны» (Hoffschläger, 1859. S. 7).

В заключение этого сюжета напомним, что не только татары относились к коням с романтической любовью. Поражённые красотой и чудесной привязанностью крымской лошади к человеку, о ней слагали стихи и российские поэты:

Случалось мне в глухую ночь не раз
В Бахчисарай проездом из Урзуфа
Спускаться вот по этой же тропинке.
Я сплю себе, качаюся как в люльке,
А он идёт усердно подо мною,
На скалы с скал ступает осторожно
И бережёт и жизнь мою, и сон...

(Подолинский, 1837. С. 88)

http://www.krimoved-library.ru...tar86.html