На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!
От чернорабочего до присяжного служителя: В жерновах Первой мировой
Личная поддержка со стороны Министра финансов и рекомендация генерала Мокасей-Шибинского возымели немедленное действие. Уже 11 июля 1911 года Управляющий Экспедицией заготовления государственных бумаг подписывает официальное «Представление об определении на работу». Из этого документа мы узнаем точную дату рождения Павла Ефимовича Мурзича — 16 января 1885 года. Молодой 26-летний дворянин, православного вероисповедания, зачисляется рабочим на испытательный срок с месячным окладом в 20 рублей и предоставлением места в казенной казарме. Осмотр проводит штатный врач Экспедиции, доктор Цабель, вынося лаконичный вердикт: «Годен». Павлу присваивают личный санитарный номер — 11322. Честность, воинская дисциплина и грамотность Мурзича быстро выделяют его из общей массы рабочих. Всего за три года он совершает невероятный трудовой взлет. К лету 1914 года он уже занимает престижную и ответственную должность Присяжного служителя Домовой конторы. Это был статус материально ответственного лица, приносившего присягу, которому доверяли ключи и охрану режимных объектов государственного завода. Его оклад вырастает почти вдвое.
Сытая, размеренная жизнь оборвалась в один день. 18 июля 1914 года, в связи с началом Первой мировой войны и объявлением всеобщей мобилизации, запасной пограничник Павел Мурзич призывается на действительную военную службу. О его фронтовых дорогах мы можем судить по косвенным, но очень красноречивым уликам. Служба на передовой оказалась недолгой и жестокой — спустя всего четыре месяца, 12 ноября 1914 года, Мурзич вновь появляется на пороге родной Экспедиции на Фонтанке и подает прошение на имя Управляющего: «Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство не представится ли возможность вновь принять меня на службу в экспедицию, в виду того, что я возвратился с военной службы...» За этой скромной писарской фразой «возвратился с военной службы» в ноябре 1914 года мог скрываться только один факт — тяжелое ранение или контузия, после которой военно-врачебная комиссия списала солдата с фронта. Документ осмотра заводского доктора от 14 ноября подтверждает эту догадку: «У Павла Мурзича зрение = 0,4, с очками улучшается до 0,6. Может быть принят, если работа его не требует полного зрения — при условии приобретения надлежащих очков». Очевидно, зрение Павла серьезно пострадало в боях. Руководство Экспедиции проявило истинное благородство по отношению к своему ветерану. 15 ноября 1914 года за № 9574 в бухгалтерию уходит распоряжение: «Бывший присяжный Павел Мурзич определен на прежнюю должность с содержанием по 35 руб. в месяц».
Фронтовые раны Первой мировой
Благодаря порталу «Память героев Великой войны» (gwar.mil.ru) удалось пролить свет на ту самую загадочную военную службу Павла, с которой он вернулся в ноябре 1914 года с разбитым зрением. Выяснилось, что при мобилизации 18 июля 1914 года запасной пограничник Мурзич был зачислен в 215-й пехотный Сухаревский полк. Полк спешно формировался в Москве и сразу же был брошен в пекло Восточно-Прусской операции. Бои были страшными, полк понес колоссальные потери и уже осенью был расформирован. Именно на этих полях сражений Павел Ефимович получил тяжелое ранение. Госпитальная карточка Болшевского лазарета под Москвой, куда писарь по ошибке вписал его как «Мурзина», зафиксировала его происхождение: из дворян Вологодской губернии, Яренского уезда. Вылечившись от раны, унесшей 60% его зрения, Павел вернулся к станкам на Фонтанку
Возвращение к мирной жизни потребовало и бытовых перемен. 10 января 1915 года в документах Домовой конторы фиксируется важное перемещение: «Павел Мурзич выбыл из квартиры № 2 Казармы холостых». До этого он жил в казенном общежитии завода в районе Измайловских рот (8-я рота, дом 23). Оставив «казарму холостых», 30-летний присяжный служитель съезжает на частную квартиру в Петербурге. До его венчания с олонецкой крестьянкой Александрой Силиной в Троицком соборе оставалось ровно два года. И именно в этот межвоенный период, где-то на улицах Петроградской стороны или в залах Измайловских рот, его судьба пересекается с Викентием Кудрявцевым и семьей моей родной бабушки...
Жизнь присяжного служителя Павла Мурзича в предреволюционные годы была наполнена не только служебными заботами, но и глубокими семейными потрясениями. • Апрель 1915 года: В казенную квартиру Экспедиции приходит отчаянная телеграмма из Москвы: «Филипп умирает поезжай вези домой ехать не можем документов нет». Тяжело заболел или был ранен родной брат Павла. Семья, застрявшая в Москве без паспортов и разрешений, умоляла о помощи. Павел Ефимович, не бравший отпуска с самого первого дня зачисления на завод в 1911 году, подает срочное прошение: «прошу отпуск на 7 дней с сохранением содержания для отправки больного брата на родину». Руководство немедленно отпускает верного сотрудника, и Мурзич бросается на выручку родным в охваченную военной суматохой Москву.
Проходит еще два года. Война близится к своему трагическому финалу, в воздухе Петрограда уже пахнет революцией, но жизнь берет свое. 25 января 1917 года 32-летний дворянин Павел Мурзич ведет под венец 20-летнюю олонецкую крестьянку Александру Силину. На их венчании в Троицком соборе Измайловского полка, как мы помним, поручителем выступает его близкий друг Викентий Кудрявцев — будущий муж сестры моей родной бабушки. Спустя три дня после свадьбы, 28 января 1917 года, молодожены вступают в свои права: в журнале Домовой конторы появляется запись о том, что Павел с молодой супругой прибывают на постоянное жительство в казенную семейную квартиру № 371 при Экспедиции на Фонтанке. Казалось, впереди их ждало долгое семейное счастье.
Но радость была недолгой. Здоровье Павла Ефимовича, подорванное окопами 1914 года и зафиксированным врачами падением зрения, начинает стремительно ухудшаться. В мае 1917 года, сразу после весенних революционных потрясений, Мурзичу предоставляется длительный двухмесячный отпуск. Причина этого отдыха становится понятна из сохранившегося в деле официального удостоверения канцелярии: «Павел Мурзич отпущен в отпуск по болезни с 23 мая по 23 июня 1917 года». Изнурительный паралич (галлюцинация ИИ!!) или прогрессирующая фронтовая болезнь медленно подтачивали силы молодого дворянина. Финальную и самую драматичную точку в этом архивном деле ставит прошение, написанное рукой Павла 26 июня 1918 года. Петроград того времени уже погружался в хаос Гражданской войны, голода и Красного террора. Сама Экспедиция готовилась к срочной эвакуации из бывшей столицы. Тяжело больной присяжный служитель понимал, что не переживет грядущих потрясений. Он пишет свое последнее заявление на имя Управляющего: «Покорнейше прошу Господин Управляющий уволить меня с 1-го июня в виду моей болезни, а впредь с обратным поступлением в Экспедицию Заготовления Государственных бумаг». Администрация подписывает приказ: «Мурзич уволен 1 июля 1918 года по собственному желанию». На этой строчке архивное дело Экспедиции заготовления государственных бумаг навсегда закрывается. Летом 1918 года Петроград стремительно пустел — все, кто имел малейшую возможность, бежали из голодного, охваченного террором города. Скорее всего, Павел Ефимович вместе с верной женой Александрой покинул столицу и уехал подальше от потрясений — на её родину, в тихие карельские леса Олонецкой губернии. Но самое главное — уезжая, он оставил в Петрограде своего верного друга Викентия Кудрявцева, предбрачный обыск которого в костеле Святого Станислава в ноябре 1917 года и помог мне, спустя столетие, распутать этот удивительный, полный человеческого тепла и фронтового братства петроградский узел...
На протяжении долгого времени финальная точка в истории Павла Ефимовича Мурзича казалась мне очевидной. Читая его прошение об увольнении «ввиду болезни» из Экспедиции заготовления госбумаг в голодном и тревожном июле 1918 года, я была уверена, что молодой дворянин вместе с женой Александрой Силиной просто бежал из Петрограда на её северную родину в Олонецкую губернию, спасаясь от ужасов Гражданской войны. Но архивные фонды советского периода (ЦГА СПб. Ф. Р-7384. Оп. 38. Д. 1) преподнесли ошеломляющий сюрприз, полностью перевернувший мои догадки. Они не уехали. Они остались в городе своей юности, связав с ним судьбу до самого конца. И именно здесь, спустя четверть века, им суждено было совершить свой главный, бессмертный человеческий подвиг.
Блокадный подвиг дворянина и карелки
Миновали десятилетия. Бывший присяжный служитель Экспедиции и его верная супруга встретили Великую Отечественную войну в самом сердце Ленинграда. Всю блокаду они прожили в доме № 3 по улице Союза Связи (Почтамтской), в квартире 61. Зимой голодного, ледяного 1943 года 58-летний инвалид-дворянин Павел Ефимович Мурзич работал слесарем в ремонтной мастерской, являясь образцом дисциплины. Но высшим проявлением его человечности стало то, что среди ужасов вымирающего города он взял в их маленькую квартиру чужого ребенка, чей отец находился на фронте, спасая детскую жизнь и делясь последними крохами блокадного пайка. Медаль «За оборону Ленинграда» была вручена ему 25 декабря 1943 года. Под стать мужу была и Александра Егоровна. На страницах блокадных документов 1944 года она официально указана по национальности карелкой. И её истинный, твердый северный характер проявился в те страшные годы в полной мере. Работая директором продовольственного магазина № 61, Александра Мурзич сутками, под бомбежками и обстрелами, несла круглосуточные дежурства, занималась закупкой дефицитного товара и перевыполняла план, удерживая от голодной смерти сотни ленинградцев. Свою заслуженную медаль «За оборону Ленинграда» она получила 15 марта 1944 года. Петроградский узел, завязавшийся на 8-й роте в доме № 23, с честью прошел сквозь огонь двух мировых войн и блокаду. И пускай Павел Мурзич и Александра Силина были лишь «прохожими во времени» на жизненном пути моих родных, их чистые, благородные судьбы навсегда останутся на страницах этого дневника как высший пример верности долгу, городу и человеку.
Годы НЭПа: Борьба за выживание в доме на Почтамтской
Долгое время период между Гражданской и Великой Отечественной войнами в биографии Павла Ефимовича и Александры Егоровны Мурзич оставался для меня белым пятном. Но списки налогоплательщиков Ленинграда за 1924–1927 годы (ЦГА СПб) приоткрыли завесу тайны, обнажив суровую и глубокую драму молодой семьи в эпоху Новой экономической политики. Документы подтвердили главное: пара окончательно закрепилась по тому самому адресу, где они встретят войну тридцать лет спустя — улица Союза Связи (бывшая Почтамтская), дом 3. Но быт в этой квартире в середине 1920-х годов был полон лишений. • 1924/1925 год: Смена эпох больно ударила по Павлу Ефимовичу. Бывший уважаемый присяжный служитель Экспедиции заготовления госбумаг, имевший дворянские корни, в советском Ленинграде оказался не у дел. Фискальные списки фиксируют его как «рабочего, безработного, перебивающегося случайными заработками». В свои сорок лет инвалид Первой мировой войны брался за любой поденный труд, чтобы прокормить молодую жену-домохозяйку. • 1925–1927 годы: В этот период в семье Мурзич происходит вынужденная, но трогательная смена ролей. Здоровье Павла Ефимовича, подорванное фронтовым ранением и прогрессирующей потерей зрения, окончательно сдает. Налоговый инспектор заносит в списки горькую строчку: «безработный, чернорабочий, на иждивении жены». И в этот критический момент семью спасает несгибаемый северный характер Александры Егоровны. 27-летняя карелка берет управление домашним кораблем в свои руки. Она регистрируется как портниха, кустарь-одиночка, начинает шить на заказ и своими руками зарабатывает на хлеб и оплату жилья, официально содержа мужа-инвалида. Сам же Павел Ефимович, как только сходил снег, каждую весну покидал Ленинград. Налоговые ведомости сохранили колоссальную бытовую деталь: «на лето уезжает в деревню заниматься хлебопашеством (полевые работы)». Куда именно вела его эта ежегодная дорога — на родину ли жены в карельские леса Олонецкой губернии, или в его собственные родные края — архивные строки умалчивают. Но сам факт примечателен: городской житель, дворянин по происхождению и инвалид войны с разбитым зрением, до седьмого пота трудился на летней пашне, чтобы помочь любимой женщине прокормить семью и пережить очередную ленинградскую зиму. Читая эти скромные налоговые пометки 1926 года, я наконец поняла, откуда у этой пары взялись те самые стальные характеры, поразившие меня в блокадных документах 1943 года. Александра Егоровна не случайно выросла до директора блокадного магазина, сутками дежурившего под бомбежками, а Павел Ефимович не просто так, будучи немощным пенсионером, не бросал слесарный верстак и спас чужого ребенка. Свою предприимчивость, верность друг другу и умение выживать в нечеловеческих условиях они выковали здесь, в тихой борьбе с нищетой у Исаакиевского собора в годы НЭПа...
Викентий Кудрявцев: Из сморгонских безземельных крестьян в служители на Фонтанке.
Тринадцать рукописных листов столетней давности, заполненных синими чернилами и карандашными резолюциями, не просто приоткрыли завесу тайны над фигурой Викентия Ивановича Кудрявцева, но и полностью перевернули наши былые представления о его жизни до судьбоносного ноября 1917 года. Перед нами разворачивается глубокая и пронзительная житейская драма молодого человека, оказавшегося в тисках суровой предреволюционной реальности. Согласно документам, Викентий Иванович родился 13 марта 1887 года в городе Сморгонь Ошмянского уезда Виленской губернии (территория современной Белоруссии) и был крещен в римско-католическом вероисповедании. Именно эти католические корни спустя годы (в последние дни ноября 1917г) приведут его под своды петроградского костела Святого Станислава, где он обвенчается с сестрой моей родной бабушки и записан в брачном обыске - холостым..(об этом позднее) Но.. Хронологический разбор его личного дела открывает удивительный тот факт, что еще до призыва на военную службу Викентий женился на Марии Ивановне и 1 октября 1907 года у двадцатилетнего отца родилась дочь Клара. Оставив молодую жену с годовалым младенцем на руках, Викентий на три года уходит в царскую армию, где проходит суровую школу в качестве денщика 20-го пехотного Галицкого полка. Личная служба при офицерском составе привила молодому католику безупречную исполнительность, аккуратность и грамотность, но возвращение со службы в 1911 году принесло новое испытание.
В безвыходном положении
Можно предположить, что будучи крестьянином безземельным, вчерашний солдат физически не мог прокормить подросшую дочку и супругу. Оставив семью на родине под присмотром старшего поколения, в поисках любого заработка 25-летний отец отправляется в далекий, чужой Санкт-Петербург. Первое время в столице было отчаянным. Викентий снимает угол в дешевой квартире на Английском проспекте, в доме № 58. В июне 1912 года, терзаемый нуждой и мыслями об оставленной в Сморгони семье, он берется за перо и пишет прошение на имя Управляющего Экспедицией заготовления государственных бумаг: «Ваше Превосходительство, находясь в безвыходном положении, покорнейше прошу Вас определить меня на какую-нибудь работу... Вынужден обратиться к Вам с вышеизложенной просьбой тем, что выйдя с военной службы и будучи крестьянином безземельным, я не имею возможности добыть себе на пропитание...»
Канцелярские пометки на полях прошения, поданного Викентием в канцелярию Экспедиции 18 мая 1912 года, скрупулезно фиксируют каждый шаг его проверки на благонадежность. На документе появляется отметка бюро пропусков о выдаче временного билета, а также адрес его столичного покровителя, английского мастера Георгия Джаксона/Джонсона — Знаменская улица, дом 43, кв. 15.
С Г.Г.Джаксоном/Джонсоном тоже не так все гладко. Пока мне не удалось точно установить поручителя Викентия при приеме на службу. Мало того, что в документах противоречиво написана фамилия. Справочник «Весь Петербург» так же не дал пока однозначного ответа. Есть несколько претендентов: У Джаксонов, представленных в справочнике за интересующий период , вообще нет подходящего с похожими инициалами Среди Джонсонов есть Генри Фом, инж-мех, Сампсониевский13-15 и Георг Генри, Преображенская 30 А вот нашелся еще Джонс Георг. Георг. с адресом Виленский 3 на 1915г(На совр. картах угловой дом Восстания 43/Виленский 2), правда в 1912г этот Джонс значится с акц. общ. "Вестингауз"и адрес Виленский пер.8. Но это уже теплее.
Протекция англичанина возымела немедленное действие: Управляющий дает предварительное согласие. Но на режимном предприятии одного слова мастера было мало. Карандашная запись от 4 июня 1912 года — «Годен. Цабель» — свидетельствует о том, что Кудрявцев успешно прошел обязательный медицинский фильтр. За этой размашистой росписью скрывался старший врач лазарета Экспедиции, доктор медицины статский советник Оскар Альбертович Цабель*. Этот медицинский вердикт стал для Викентия одним из последних, что оставил доктор на заводских бланках — в январе 1913 года его имя появится в скорбных списках умерших газеты «Русский инвалид» (№6 от 8 января). Но летом 1912-го его подпись дала Кудрявцеву путевку в жизнь.
*Цабель Оскар Альбертович - инфа от ИИ ( в принципе похоже, но детали надо уточнить )
(полное имя: Оскар-Дмитрий-Генрих Альбертович Цабель; родился около 1860 года) — доктор медицины, военный врач и статский советник. Вехи биографии и статус на 1912 год: • Образование и степень: В 1896 году защитил диссертацию на степень доктора медицины в Императорской Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге (тема исследования: «К учению о белке в моче у здоровых»). • Деятельность в 1902—1912 гг.: В этот период служил старшим врачом лазарета при Экспедиции заготовления государственных бумаг (ЭЗГБ) и одновременно являлся врачом известной Максимилиановской лечебницы для приходящих в Санкт-Петербурге. В 1912 году завершил службу в этих должностях.
Казарменное братство
Тщательный отбор, который проходил каждый будущий сотрудник закрытого государственного предприятия, зафиксирован в деле уникальным бытовым штрихом. На Английский проспект, в дом № 58, на имя Викентия неожиданно прилетает официальная почтовая открытка. Чиновник особых поручений при Управляющем Экспедицией — фактически глава внутренней службы безопасности завода — официально приглашает молодого человека явиться на личное собеседование в субботу, 2 июня 1912 года, ровно к 11:30 утра. Кудрявцев выдерживает этот строгий экзамен на благонадежность, и с 1 июля его зачисляют в штат. Представление Домовой конторы официально фиксирует: с 1 июля 1912 года Викентий Кудрявцев зачисляется сторожем на испытательный срок с месячным окладом в 20 рублей. Сначала Викентий не имеет права на казенный угол, но уже через пару месяцев, освоившись на посту сторожа, 21 августа 1912 года он подает официальное прошение: «Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство разрешить мне въехать на казенную квартиру в казарму № 2». На заявлении размашисто расписывается комендант общежития — старший вахмистр Степанов, а Смотритель зданий Экспедиции 25 августа сухо рапортует в контору: «Сторож Кудрявцев с 20 августа проживает в казарме № 2».
Именно этот казенный адрес — Казармы холостых № 2 Экспедиции на Фонтанке — становится главной колыбелью удивительной предреволюционной дружбы. Здесь, в одной комнате, на соседних койках сторож-католик Викентий Кудрявцев и бывший пограничник Павел Мурзич, который жил в этой же «квартире № 2» с июля 1911 года. Они вместе делили скудный холостяцкий быт, вместе ходили на дежурства и вместе мечтали о будущем. Первым из этого холостяцкого гнезда выбывает Викентий. 20 мая 1913 года ровно в 9 часов утра Домовая контора фиксирует его выезд. Кудрявцев съезжает из заводской казармы на частную квартиру в огромный доходный дом дворянки Гордон по адресу: 8-я рота Измайловского полка, дом 23. Спустя полтора года по этому же адресу, покинув ту же казарму, съедет и Павел Мурзич. И именно этот дом № 23 на 8-й роте станет той самой географической точкой, где судьбы сослуживцев намертво переплетутся с семьей моей родной бабушки. В брачном обыске от ноября 1917г этот адрес упомянут как место проживания Моники Шлякота, сестры моей бабушки . До октября 1919г в этом доме (8 рота д.23, кв.6) проживал брат моей бабушки Иосиф Антонович Шлякота (основание: Списки налогоплательщиков) К сожалению домовых книг за период до 1917г по этому дому не сохранилось и моя бабушка опять от меня ускользнула.
