Урал, Байкаловский район

В марте 1957 г. выдали свидетельство о смерти отца, в котором было сказано, что он умер 28 марта 1947 года в возрасте 50 лет от склероза сердца. Было совершенно ясно, что это очередная ложь КГБ — отец сердечник, инвалид, не мог выжить в лагерях в течение еще 9 лет. После реабилитации матери назначили пенсию за потерю кормильца и выдали двухмесячное пособие 120 рублей и... все!
По моему настоянию тогда же представители органов КГБ выезжали в район и, допросив тех людей, которые знали отца и арестованных с ним лиц, получили самые положительные характеристики. Я попросил допросить и тех, с чьей подачи могли быть загублены эти люди: Аксенова — автора записки в райком и еще одного человека — Бахарева С. А., который вместе с отцом был организатором коммуны. Последний в 1937 году был арестован, но потом выпущен, что было редкостью в те времена и наводит на мысль о его неблаговидной роли в аресте и гибели отца и односельчан. Однако допросить Аксенова и Бахарева не удалось: первый жил где-то на Кавказе, второй, сославшись на болезнь, не явился. Да и настойчивости на этот раз попросту не было у служащих КГБ. Позднее, уже после выхода на пенсию, д начале 90-го-дов, мне удалось ознакомиться с частью документов по делу отца. Как выяснилось, в 1938 году Свердловским УНКВД было сфабриковано дело «О подпольной контрреволюционной меньшевистской организации», имеющей целью свержение существующего режима. В эту «организацию» входило более 300 человек. Все они, по словам работников КГБ,— были расстреляны.
В эту организацию зачислили и моего отца и его земляков, включая председателя исполкома райсовета Новоселова, главного зоотехника района В. Л. Сутягина, председателя Байкаловского сельского Совета Соловьева А. А. и других. Моего отца обвинили в том, что он проводил антисоветскую агитацию. Работая в сельхозбанке, умышленно запутывал счетоводство в колхозах, неправильно распределял кредиты, предоставляемые банком, поддерживал связи с другими членами контрреволюционной организации, передавал им руководящие указания. Признание во всех этих «преступлениях» отцом подписано. В деле есть «показания» и Сутягина, который признается, что, являясь членом подпольной контрреволюционной организации, он, как главный зоотехник района, занимался вредительством, распространял инфекционные заболевания скота в колхозах, размещал животноводческие фермы в заведомо неблагоприятных местах, запутывал отчетность и т. д. Соловьев А. А. «признается», что будучи председателем Байкаловского сельского Совета, укрывал кулаков, выдавая им ложные справки, организовал в Байкалово ложный колхоз, вел антисоветскую пропаганду и т. д.
Понятно, что «царицей доказательств» вины людей в то страшное время было их «чистосердечное признание» в деяниях, которые люди не совершали. И мы знаем, как добывались эти признания. Но для видимости добывались и первоисточники. Для этого создали армию внештатных сотрудников — «сексотов». Уже выйдя на пенсию и проживая в Екатеринбурге, в 1991 году вновь обратился в управление КГБ с просьбой ознакомить меня с делом отца, на что получил официальную справку, в которой говорилось, что мой отец Соловьев Александр Васильевич арестован в марте 1938 года по подозрению в проведении контрреволюционной деятельности и по постановлению тройки при НКВД от 13 мая 1938 года был расстрелян в Свердловске 14 мая 1938 года.
Далее сообщалось место захоронения жертв репрессий — 12 км автодороги Екатеринбург — Первоуральск. Одновременно выражалось соболезнование по поводу постигшей семью трагедии. Вслед за этим мы получили новое свидетельство о смерти отца, в котором говорится, что Соловьев Александр Васильевич 14 мая 1938 года в возрасте 40 лет расстрелян в городе Свердловске. Расстрелян через 66 дней после ареста».
Я слушал этого человека и еще сильнее проникся уважением к нему. Он был значительно старше меня. Под его началом проработал в Байкаловском районе почти два десятка лет, когда он работал секретарем РК КПСС и председателем исполкома райсовета. А я директором школы-интерната и руководителем отдела народного образования. Он всегда был внимателен к своим подчиненным, вникал в суть их проблем, он был человеком глубоко интеллигентным, воплощением доброты, порядочности и уважительного отношения к людям. Но имел и «недостатки», был «сыном врага народа» — начавшееся похолодание после хрущевской оттепели вернуло многие запреты «на круги своя». Был гуманитарий, не умел выгодно показать себя и свои успехи, даже если они и были. И дальше не пошел, как не пошли и многие способные дети репрессированных, которым еще на взлете подрезали крылья. Действительно, сразу же после ареста отца его пытались исключить из комсомола. Потом отказали в призыве в армию, а когда призвали, то годного к строевой службе и грамотного юношу зачислили в стройбат. Однако там, на Дальнем Востоке, где он «укреплял» границу, его быстро заметили: в марте 1942 года приняли в члены ВКП(б), присвоили звание старшины, назначили заместителем политрука роты и поручили вести полит-учебу и оформлять партийную документацию. После окончания военных действий на Востоке командование части, учитывая его очевидные способности и прилежание, рекомендует его на учебу в Саратовское военно-политическое училище. Но до училища парень не доехал — в штабе армии, на комиссии, выяснилось его прошлое, и ему дали от ворот поворот. Анатолий Александрович был единственным сыном в семье, и, как он сам признался, получилось так, что отец своею смертью от смерти спас своего сына и этим продолжил свой род. «Мы с группой новобранцев, зачисленных в; стройбат,— продолжает рассказ Анатолий Александрович,— в конце октября 1940 года были зачислены в батальон, который располагался на границе и был занят строительством приграничных укреплений. В начале января 1941 года, когда началась проверка личного состава батальона на благонадежность, то всех стройбатовцев, чьи родители были репрессированы, спешно отправили подальше от границы. Правда, уже в строевую часть, но подальше от границы. Эта чистка, уверен, спасла мне жизнь, так как батальон, из которого нас убрали, в феврале 1941 года был переброшен в Литву на обустройство новой границы. Батальон, находившийся на границе, был полностью уничтожен в первые дни войны. Вот и получается, что своею смертью отец от смерти меня спас и тем самым продолжил свой род.
Отцовская линия еще долго преследовала меня. Даже сына, которого в 70-е годы определили на службу в Западную группу войск, на сборном областном пункте развернули на 180 градусов и отправили на Камчатку. Не получился и перевод меня на ответственную должность в закрытую зону». Я слушал его и думал, крепок и неистребим крестьянский корень! И как же долго будут его истреблять — дважды закрепостят, дважды в 30-е годы будут искоренять и убивать, а он, надломленный, но не сломленный, будет жить и оставлять на земле подобных себе хлеборобов и рабочих, интеллигентов и ученых. Вот и земледельческий род Соловьевых, вышедший из курских крепостных крестьян и переселившийся в Зауралье еще в 18 веке, выжил...".

Зыряновы, Молодых, Новопашины