Улица первая. Тормасова. Улица вторая. Красноармейская

Александра, вы думаете, там находилось какое-то исправительное учреждение?
Не особо верится, тюрем на то время было аж две и обе -- в противоположной стороне города. Тогда можно предположить, что это была высылка и человек просто жил на подселении у частника.
У нас один старожил остался, который такие вещи может помнить, спрошу. Он кстати рассказывал, что люди, которым дали небольшие сроки за бытовые провинности, занимались строительством аэродрома в Засимовичах.

irena_s написал:

[q]

Alek_An

Вот смотрите, это карта 1942 года, времен оккупации. К улице Голендры ведут три переулка: Ремесленный, Портновский, Сапожный (надписи по-немецки). То есть, можно предположить, что жили здесь люди этих профессий. Подписи по-русски сделаны после войны.

[/q]

Ирина, может это адрес милиции или военкомата где человек должен был отметиться. Даже не представляю. Спасибо за версию о подселении!!

Есть ли у Вас информация о тех двух тюрьмах?
Буду очень благодарна, если уточните данные у старожила г. Пружаны. (Это же невероятная удача для меня!!). Наказание было небольшое, за "опоздание на работу".
И спросите, пожалуйста, предполагались ли работы на какой-то железной дороге? (человек был железнодорожником)
Спасибо огромное за помощь.

Совсем недавно, в очередной раз просматривая свои записи набрел на запись о венчании 23 октября 1913 г. в Пружанской Пречистинской церкви Н.А.Самойлович, дочери начальника Березской почтово-телеграфной конторы и студента Литовской Духовной Семинарии М.А.Пилинкевича.
Свидетелем, кроме прочих по невесте был Пружанский уездный врач Николай Иванович Хундадзе. (о нем было в посте irena_s от 09.12.2012).
Нашел любопытную информацию, очень ярко характеризующую этого доктора:

"Одного, на зависть всем минским мальчишкам, нигде в городе больше не было: такого необыкновенного, ну ничуть не хуже, чем бразильские джунгли, болота, как у нас!
Начиналось оно от Московской, сразу за нашим и соседними дворами, и тянулось, зыбко-мшистое под ногами, заросшее острорежущей осокой, до железнодорожной насыпи на другой его стороне. В самом центре болота – продолговатый, овальный, без единой травинки на водном зеркале пруд, казавшийся таинственно-бездонным. Летом дух захватывало от страха, судорога сводила ноги: того и гляди, ухнешь в трясину с головой! Но как не пойти в эти джунгли, не подавить противную дрожь во всем теле, если вон там, совсем близко, настоящие дикие утки стремительно падают с голубого поднебесья на спрятанные в густой осоке гнезда? Как не отправиться к пруду, где на самодельный крючок из булавки, привязанный к суровой нитке, один за другим попадаются, будто отлитые из живого золота, лупоглазые караси?
Пробирались. Ходили. Возвращались с изрезанными осокой руками и ногами, облепленные с головы до пят болотной тиной и ржавой ряской. И хотя наверняка знали, что «увесистого» родительского внушения за такие походы не избежать, все равно через два-три дня опять отправлялись «в экспедиции» по комариным джунглям...
Зато зимой, с конца ноября по март, здесь бывало не только для нас раздолье! Все болото – простор для городских лыжников, весь покрытый гладким льдом пруд – большущий каток для минчан. Места хватало каждому, откуда бы ни пришел.
Потому-то и горько, до слез жалко было, когда отцы и матери в течение двух-трех недель прикончили наше болотное счастье, именовавшееся на их взрослом языке «рассадником зловония и малярии». Проложили железнодорожную линию-времянку, погнали по ней толкачем-паровозом нагруженные песком платформы, и – ни джунглей, ни пруда, ни диких уток, ни карасей. Вместе со всеми и нам, мальчишкам, пришлось работать, сбрасывая лопатами золотистый, неизвестно откуда привезенный песок в постепенно исчезающую топь. Не хотелось, а пришлось: у кого хватит смелости удрать, если ты все время на виду у отца или матери, если рядом работают учителя твоей школы-четырехлетки и их коллеги из железнодорожной семилетней школы имени Червякова? Педагогов «Червяковки», как привыкли называть эту школу, мы особенно побаивались: после окончания своей четырехлетки будем учиться у них. Начни лодырничать, отлынивать, наверняка запомнят...
Одним словом, к концу субботника, продолжавшегося изо дня в день в течение трех с небольшим недель, навсегда исчезло и наше болото, и оказавшийся совсем не бездонным пруд. Вместо них – ровное, без единого холмика, утрамбованное вручную песчаное поле, на котором вскоре вырос спортивный стадион «Локомотив».
***
–А виновником «безвременной гибели» болота, и притом самым главным виновником, был не кто иной, как главный врач железнодорожной больницы, веселый и пышноволосый доктор Хундадзе. Это он день за днем повторял своим многочисленным пациентам:
– Комары одолевают? Под боком болото! Откуда малярия? От него и идет! Почему часто болеют дети? Как же им не болеть, если вечно по самые уши в болотной грязи! – И настаивал, убеждал, требовал: – Пор-ра кончать с зар-разой!
Так возникла эта идея. Доктора Хундадзе знал весь наш район. Железнодорожники, стекловары, металлисты, пожарные, кустари-сапожники и жестянщики – любой мог обратиться к нему со своим недугом. И никто никогда не слышал отказа в помощи, в тщательнейшем осмотре, в квалифицированном медицинском совете. Днем ли, ночью ли, в летний зной или в осеннюю непогодь, широко шагая и помахивая увесистой суковатой тростью, доктор спешил на вызов. Но не дай бог обидеть его: багровел от ярости, грозным рыком рычал, если кто-нибудь осмеливался предложить плату за неурочный визит. А нередко и вовсе чудно получалось: выпишет рецепт, на свои деньги купит лекарство в аптеке да сам же и отнесет его пациенту, прикрывая при этом врожденное свое смущение такими сверхзаковыристыми словосочетаниями, что наслышавшиеся всякого наши мамы опускали долу влажные от благодарности глаза.
Я не знаю, в какие двери, в какие инстанции стучался доктор Хундадзе, добиваясь практического осуществления своей идеи. Но когда руководство дороги решило разделаться с нашими джунглями, исторический трехнедельный субботник поручили возглавить ему...
Умер доктор тою же осенью. Простудился, попав под холодный ливень во время ночного визита к больному, утром слег с двусторонним воспалением легких да через несколько дней и догорел...
Хоронил его весь район. На руках несли тяжелый гроб, сменяя друг друга, от квартиры в «казенном» больничном доме до самого немецкого кладбища. А за гробом, во всю ширь мостовой, из конца в конец по Московской в скорбном молчании двигалась траурная процессия.
Я отчетливо помню и тот осенний, насквозь пронизывающий сыростью день, и ту похоронную процессию, медленно двигавшуюся мимо нашего дома...".

(книга «Дед Мавр» писателя Александра Миронова, жившего в 20-е г. прошлого века на Московской улице в г. Минске
https://vadim-i-z.dreamwidth.o...%81%D0%BA)

Хундадзе, доктор, мало ли совпадений, но вот здесь все проясняется:

В Минске, на улице Карла Либкнехта недалеко от Лютеранского сквера расширяли дорогу, чтобы разгрузить проспект Дзержинского и построить первое транспортное кольцо. Но при строительстве то ли забыли, то ли не учли, что на этом месте, прямо напротив жилых домов еще в 70-х годах ХХ века было кладбище. Потом его превратили в небольшой парк, оставив останки в земле. Их-то и раскопали рабочие во время стройки.
Информация от историка Ивана Сацукевича и заместителя (теперь уже директора) директора Национального исторического архива Дениса Лисейчикова о том, когда возникло кладбище и почему в Минске жили немцы-лютеране.

Когда появилось кладбище?
По одной версии в XVIII веке, по другой - в начале XIX. Но как существующее, оно зафиксировано уже в первой половине XIX века. Как минимум - кладбищу 200 лет, как максимум - может, и больше трехсот. Лютеране жили в Минске и в конце XVII века и где-то их хоронили, потому, возможно, кладбище существовало и тогда.

Почему оно - лютеранское?
До прихода советской власти кладбища делили по конфессиям. В районе сегодняшней улицы Карла Либкнехта тогда хоронили лютеран (это были немцы по национальности), потому кладбище и лютеранское. Немцев-католиков, которые тоже жили в Минске, хоронили на католических кладбищах. После революции 1917 года такие ограничения сняли и на лютеранском кладбище стали хоронить всех: местных и католиков, и православных.
Покоился там и Николай Иванович Хундадзе, который в начале XX века был главным врачом железнодорожной больницы. Его знал и уважал весь район, он принимал пациентов в любое время суток. Погиб Николай Иванович, простудившись под ливнем, во время очередного похода к пациенту.
(https://www.kp.by/daily/26537/3554768/)

Все сошлось. Когда, по долгу своей основной деятельности я перебрался в Минск, то снимал квартиру в пяти минутах ходьбы от этого сквера в который превратили это кладбище и часто пересекал сквер в разных направлениях, не предполагая об этой истории.

Ирина, я думаю наверняка фото в каком-либо виде должно быть. Или в медицинских периодических изданиях того времени или в НИАБ. Можно попробовать проконсультироваться у Д.Лисейчикова, осталось только найти через кого это удобней сделать, хотя можно и напрямую - он очень активно публикуется и оставляет сообщения на форумах.

Домусчи С

Доброго времени, про Евгения Закревского спросила у наших исследователей истории военных частей Слобудки. Ответили, что данных о нем у них нет.
Что касаемо Пружанской гимназии имени Адама Мицкевича, то документы межвоенного периода должны быть в Бресте, в государственном архиве Брестской области http://brestjust.gov.by/pages/...y-oblasti/

Фондовый каталог здесь: http://fk.archives.gov.by/catalogue/21/