Гришины-Терешковы-Ларченковы

Теперь вернемся к прабабушке, как мы помним прабабушка моя Ефросинья Даниловна имела девичью фамилию Ларченкова. Выдавали ее замуж два брата Борис и Семен Яковлевы Ларченковы (свидетели, записанные в метрической книге).

А среди героев Первой Мировой отыскался Ларченков Федор Яковлевич.


Рискну предположить, что Борис и Семён (а может и Федор) могут быть двоюродными братьями моей прабабушки , т.е. надо искать 2х братьев Якова и Данила (прабабушка же Даниловна).

Якова я нашёл в метрических книгах - это был Яков Егорович и Дарья Фёдоровна, у которых 28 января 1890 года родилась дочь Евдокия. Любопытно, что в МК 1888, 1889 и начала 1890 года их деревня именуется как Черкасская, а позже - как Черковка.

Теперь, если в ревизской сказке 1858 года удастся найти Якова и Данила с отцом Егором , то с некоторой вероятностью можно предположить, что это та самая нужная мне семья Ларченковых.



Удача была на моей стороне, семья была найдена, а возраст Якова и Данила (пра2деда) вполне предполагает рождение у них детей в 1880-90х годах, так что похоже всё сходится.
Пра3деда выходит звали Егор Иванов, а жена его пра3бабушка Мавра Гаврилова. Отец Егора, мой пра4дед, Иван Никитин дожил в 1858 году до 61 года.

Я долго искал какого-то подтверждения о раскулачивании прадеда, но удалось найти совсем немного – Федор Степанович Гришин 1882 года рождения фигурировал в списках лишенных избирательных прав по Злынской волости Болховского уезда (туда в то время относилось Локно), датировка списка – 1925 год. В графе “адрес и место жительства” указана деревня Русская, в графах “чем занимался до февральской революции” и “чем занимается в настоящее время” записано “торговец”. В графе “Мотивированные причины отстранения от выборов” также “торговец”.

Гришины в Харькове

Выше рассказывал о своей бабушке Раисе Фёдоровне Гришиной. Один из самых тяжёлых моментов её жизни, о котором она очень редко вспоминала, это период немецкой оккупации Харькова.

В сентябре 1942 года части немцы окружили под Киевом полумиллионную группировку Красной Армии, это поражение открыло немцам дорогу на Восточную Украину. Стало понятно, что Харьков удержать не удастся. Государственный комитет обороны СССР утвердил постановления № 681 "Об эвакуации предприятий Харькова и Харьковской области" и № 685 "Об эвакуации женщин и детей из Харькова". Первое постановление было в целом выполнено, все крупные предприятия были эвакуированы. Так, к примеру, моя прабабушка Усватова-Соинская вместе со своим вторым мужем эвакуировалась с заводом “Серп и Молот” в Молотов (Пермь). А вот с реализацией второго постановления явно не успели, многие жители так просидели несколько дней с чемоданами на вокзале в ожидании отправки и вернулись домой ни с чем.

Город серьезно готовился к обороне, возводились укрепления, на улицах строились баррикады. Однако всё это не пригодилось, городских боёв не было, из-за угрозы очередного котла наши войска отошли на другие рубежи. Немцы заняли Харьков 24 октября 1941 года, он достался им почти неразрушенным.

Вот отрывок из воспоминаний профессора-антрополога Льва Петровича Николаева: “ Стоят пасмурные и холодные дни, которые гармонируют с моим мрачным настроением. Города не узнать. Трамваи уже не ходят. Электричества нет. Граждане стоят в очередях около продовольственных магазинов и покупают все, что продается. Впрочем, последние 2–3 дня в некоторых лавках съестные припасы стали раздавать даром. Люди тащат на плечах мешки с мукой, картофелем, крупами, печеньем, сахаром и т. д. Говорят, что появились бандиты, которые грабят склады и магазины. Делают они это безнаказанно, так как в городе осталось лишь мало милиционеров и так как товары все равно будут розданы населению.”

По воспоминаниям жителей, многие надеялись, что немцы быстро восстановят нормальную жизнь в Харькове. Многие помнили прошлый их приход в 1918 году. Но в этот раз всё было иначе, в планы фашистов явно не входила забота о горожанах: “Пока не чувствуется, чтобы жизнь восстанавливалась в городе. Cвета нет, воды нет, хлеба нет. Несмотря на приказ немцев начать торговлю, базары совершенно пусты.”, - пишет в дневнике Николаев.

Самая ужасная участь ждала харьковских евреев, немцы в начале декабря 1941 года провели перепись населения, всех евреев должны были переписывать отдельно на специальной жёлтой бумаге, отсюда и известное название той переписи “Желтые списки”. Затем всем, кто попал в эти списки было приказано переселиться в бараки на территории Харьковского Тракторного Завода, там было создано гетто. Люди жили там в невыносимых условиях, но самое страшное их ждало дальше, в январе 1942 года немцы вывезли всех жителей гетто к оврагу на окраине Харькова (Дробицкий Яр) и расстреляли.

Муж сестры бабушки (Аркадий Казакевич) был евреем, но его не было в городе в момент прихода немцев. Как выжила бабушка Шура с фамилией Казакевич у маленького сына Леонида не очень понятно.

Может быть как-то помог вот этот пункт из распоряжения немцев: “ В тех случаях, когда родители разной национальности, национальность записывается по желанию лица, которое регистрируется; национальность детей в таких случаях определяется по желанию родителей.” А может быть просто повезло, по воспоминаниям бабушки Раи годовалого Лёню постоянно прятали в подвале.

Жизнь других жителей города тоже была похожа на кошмарный сон. Зима 1941-1942 года была очень холодной и голодной, жители доедали продукты, которые им удалось добыть до оккупации, ели домашних животных, чтобы как-то согреться топили мебелью и книгами. Воды не было, растапливали грязный снег. Немцы грабили людей, расстреливали, вешали на балконах.



Во всех воспоминаниях, которые я читал всплывает тема картошки. В полях вокруг Харькова оставалось множество неубранной картошки, но немцы запрещали её собирать. Бабушка на всю свою жизнь запомнила, как они с сестрой вместе с соседями тайком пробрались в поле и собирали полумороженные картофелины. Говорила, что в это время несколько немецких самолётов на бреющем полёте пролетели над полем и начали стрелять из пулемётов, а бабушка вжималась в мёрзлую землю и ждала, когда они пролетят.

С приходом весны стало немного легче. Немцы худо бедно поддерживали жизнь в городе, заработала часть учреждений, заводов. Открылись кафе для немецких солдат, кинотеатр, появились какие-то продукты. Обстановку в городе в 1942 году запечатлел в цвете немецкий фотограф.





Немцы позволили крестьянам из окрестных сёл торговать продуктами на Благовещенском базаре.



Цены были бешенные. Даже у тех, кто нашёл себе какую-то работу, жалования прокормить себя и семью не хватало. Процветала “менка” – на еду меняли вещи, драгоценности, всё что было. Горожанам также разрешили покидать город и они стали ходить на “менку” в окрестные сёла. Для пожилых и обессиленных голодом людей этот многокилометровый путь часто становился последним.

Немецкая администрация агитировала жителей ехать в Германию работать, обещая отличные условия. Кто-то поддался на обещания, кого-то угнали насильно. Мои родственники остались в Харькове, а те, кто оказались в Германии, пожалели об этом. Профессор-антрополог Николаев в качестве врача был направлен на несколько недель из Харькова в трудовой лагерь на окраине Берлина и в его дневнике есть такая запись: “В министерстве по восточным делам (Ostministerium) мне предложили подать по этому поводу письменное заявление и рассказать, что делается в том лагере, где я был. Я изложил всю правду про голод, побои, издевательства. А теперь меня обвиняют чуть ли не в большевизме.”

Слухи о событиях на фронте в городе ходили самые разные. Вначале немцы гордо заявляли, что вот вот возьмут Москву, Ленинград и СССР перестанет существовать. Однако от людей, работающих в немецких учреждениях, горожане быстро узнали, что страна продолжает сражаться и дела у немцев обстоят не столь радужно. Была даже попытка нашего командования отбить Харьков. Это контрнаступление наших войск в мае 1942 года окончилась для частей Красной Армии окружением и катастрофой в районе Барвенкова.

Минула теплая и относительно благополучная пора, когда жители города немного ожили. Наступила новая зима, среди харьковчан поползли слухи об успехах наших войск и окружении немцев под Сталинградом. Там была окружена 6-я армия Паулюса, та самая что в 1941 году заняла Харьков. В феврале 1943 года фронт докатился до города, первый раз он был освобожден советскими войсками в ночь с 15 на 16 февраля.
Бабушка вспоминала, что боялись тогда и своих, и врагов. С полицаями то всё понятно, но под раздачу могли попасть все, кто работал у немцев. Немцы активно культивировали эти страхи, убеждая население уходить из города вместе с отступающими войсками.

Академику Виктору Валентиновичу Ерёменко было около 10 лет в то время и после войны он вспоминал: “…в конце февраля наступила настоящая оттепель, а именно, на это время пришлось первое освобождение Харькова. Сколько радости и надежд! И огорчений: в город вошли измотанные, голодные, плохо обмундированные солдаты. Была оттепель, на дорогах снег растаял (шуга — смесь тающего снега и ледяной воды), а солдаты наши в валенках. Транспорт? Истощенные лошади и допотопные телеги. Дикие сцены: волокут какого-то мужчину, дескать — полицай. Офицер кивает головой в сторону, тут же у стены одного из домов пристрелили и побрели наши дальше…”

Увы город оставался нашим всего месяц. Так появились в жизни горожан “первые немцы” и “вторые немцы”, а ещё “первые и вторые наши”.
После 4 дней упорных уличных боёв 15 марта 1943 года дивизии СС “Лейбштандарт СС Адольф Гитлер” и “Рейх” вновь заняли Харьков. Это были “вторые немцы”. Известная актриса Людмила Гурченко вспоминала: “ Вторые немцы шли, тесно прижавшись друг к другу, шеренгой от тротуара до тротуара. Они разряжали автоматы в малейший звук, в движение, в окна, в двери, вверх, в стороны... Это были отборные войска СС. Звук кованых сапог, отрывисто лающая речь, черная форма и особенно отчеканенное “хайль” — ничего похожего не было у первых немцев”

“Вторые немцы” – это расстрелы всех, кто появлялся на улице после начала комендантского часа, облавы и убийство людей выхлопными газами в специально оборудованных машинах-душегубках, сожженные в госпитале живьём 300 раненых красноармейцев…
Окончательное освобождение пришло только в конце августа 1943 года. Как писала Гурченко – это были совсем другие наши: “По нашей Клочковской к центру города опять вступала армия. Наша Красная Армия! Да... Вот это армия! Танки, машины, солдаты в новой форме с иголочки, в скрипучих сапогах. Это вам не валенки по мокрому снегу «хлюп-хлюп», как тогда, в феврале. Взрослые говорили, что это наши новые моторизованные части.”

Сестры Рая и Шура выжили и как-то спасли годовалого дядю Лёню…Бабушка старалась не упоминать эти события и по словам мамы всегда боялась, что советская власть припомнит ей, что она была под немцами. Боялась бабушка не только за себя, но и за свою дочь, которой такая неблагонадежная мать могла помешать при поступлении институт и на работу. Да и не зря боялась, снова отрывок из воспоминаний академика Еременко: “При определении специальности (хотелось мне попасть на кафедру теоретической ядерной физики) человек, от которого многое зависело, заявил моему отчиму (они были, если не дружны, то хорошо знакомы): “Нет! У него же (это у меня) два анкетных недостатка: мать — еврейка и на оккупированной территории оставался.”

Война закончилась, бабушка Рая села в один трамвай с моим дедом Сеней и случилась любовь. Раиса Фёдоровна рассказывала, что, когда она подхватила чахотку, единственный кто её навещал в больнице был дед Семён, правда очень боялся заразиться. Была ли эта самоотверженность решающим фактором в выборе бабушки мы не знаем, но они перебрались в Москву, поженились и родилась моя мама.

Сначала у меня не было никаких документальных подтверждений пребывания бабушки и других родственников в немецкой оккупации. Только рассказы моей мамы о бабушке. В 2025 году Госархив Харьковской области оцифровал документы фонда паспортного стола за тот период, когда Харьков был под немцами. Там меня ждало множество находок. Нашлись листки прибытия и выбытия, заполненные в 1942 году.



Нашлась не только моя родная бабушка, но и её сестра Шура-Александра с малолетним сыном Лёней. Сама бабушка Шура под девичьей фамилией, а вот сын с фамилией отца – Казакевич.





Новостью для меня стало, что с ними была ещё и моя прабабушка Параскева-Ефросинья Даниловна Гришина, мама Раисы и Александры. От родни я слышал, что она должна была быть в Донецке (тогда Сталино). Оказывается прабабушку писали то Ефросиньей, то Параскевой не только в метрических книгах, но после революции тоже.



Местом рождения всех Гришиных указано, как и должно быть, село Локно. В Харькове они все появились в разное время, сестра Александра якобы в 1933, прабабушка в 1935.
У бабушки Раисы Федоровны вообще стоит 1941 год. Может быть и так. По рассказам родни в 1940 бабули в Харькове не было, она училась в фармацевтическом техникуме в Ялте. В листках из паспортного стола она действительно записана как студент-фармацевт, а Ялтинский медицинский колледж (модное название техникума) в 2022 году отметил своё столетие.



Изначально семья проживала в Харькове по адресу Фанинский переулок дом 3, а затем в 1939 году перебралась на Нетечинскую набережную, дом 5. Возможно бабушка Рая жила в Харькове и до своего обучения в Ялте, ведь Фанинский переулок указан как прежнее место прописки и у неё тоже.

С этим переулком интересная загогулина. Ниже панорама его нечётной стороны в 1936 году.



В 1936 году уже идёт строительство корпуса Педагогического университета, который и имеет нынче номер 3, т.е. жить там предки мои наверное не могли…может быть моя семья жила на самом деле как раз в одном из домов 3а или 3б?
У этих домов-близнецов разная судьба: 3б не сохранился, а вот на 3а можно было полюбоваться даже спустя 100 лет после его постройки.



Дом 5 по Нетечинской набережной, куда из переулка переехали предки, давно сровняли с землей. В 2021 году вид практически с того места, где он стоял, выглядел очень красиво.



Все найденные мной архивные листки выбытия датируются 1942 годом. Согласно им семья куда-то переселилась с Нетечинской набережной в марте 1942. Так и пишут: “неизвестно куда”. Скорее всего семья так и осталась в оккупированном городе.





Что побудило моё семейство покинуть прежнее место жительство, видимо так и останется тайной. Самое главное, что все они выжили и дождались освобождение города.

Как я уже говорил, бабушка Рая встретила деда и уехала в Москву. Бабушка Шура перебралась в Киев. А в Харькове потом жила до самой своей смерти ещё одна их сестра – бабушка Аня. Прабабушка моя Параскева-Ефросинья, по рассказам родни, умерла в 1950х в Донецке, но это ещё нужно документально подтвердить.