Бомонд в фуфайкахПод Троицко-Печорск согнали людей, достойных жить под «крышами Парижа»
В этом году исполняется 100 лет со дня рождения выдающегося поэта Ярослава Смелякова. Самые горькие периоды его жизни связаны с Коми краем — здесь он сидел в лагерях. Причем дважды — в 1934-37 и 1951-55 годах.
Его часто сравнивают с Есениным — у Смелякова была в свое время почти такая же «неформальная» слава, фантастическая популярность. Смеляковские «Если я заболею, к врачам обращаться не стану», «Хорошая девочка Лида» знала наизусть вся страна.
Судьба отмерила ему 59 лет. Немного. Но он успел пройти все круги ада («мамонты пятилеток сбили мои клыки»). Двух его звездных друзей — «витязей русской поэзии» — Бориса Корнилова и Павла Васильева расстреляли чекисты. А двое других дружков-поэтов написали на него подлый донос. Предательства сыпались на Смелякова одно за другим: едва он попал в лагерь, как его жена Дуся отреклась — выскочила замуж, причем за какого-то вертлявого жокея с ипподрома... В 1941-м поэт ушел на фронт и вскоре попал в плен. После 44-го — фильтрационные лагеря и ссылка. В 1951-м последовал новый арест, а за ним — холодная Инта...
«Мальчишкой я был незаметен и рус и с детства привык молчать. Паршивая бледная кличка «трус» лежит на моих плечах...» — это он о себе. Нет, на самом деле Смеляков не был ни трусом, ни диссидентом. Правда, и молчать не умел. И в отличие от большинства поэтов-мажоров того времени, писал порой весьма хулиганистые, «идеологически вредные» стихи. Про какую-то сомнительную «Любку Фейгельман» («посредине лета высыхают губы, отойдем в сторонку, сядем на диван...»), про беспартийных инвалидов и гулящих девок... Вот за эту «есенинщину» поэт, собственно, и схлопотал несколько лет лагерей.
«В казенной шапке, лагерном бушлате, полученном на интинской стороне, без пуговиц, но с черною печатью, поставленной чекистом на спине» — Ярослав Смеляков, 1953 г., лагерный номер Л-222Об интинских мытарствах поэта сегодня известно всем.
Но мало кто знает о довоенной странице в биографии Смелякова, когда он «мотал» свой
первый срок в Троицко-Печорском районе Коми. Вместе с другими яркими представителями творческой интеллигенции поэт отбывал политическую каторгу на печально известной Судоверфи.
о его первом следователе:
В какой обители московской,
в довольстве сытом или нужде
сейчас живешь ты, мой Павловский,
мой крестный из НКВД? ...
Я унижаться не умею и
глаз от глаз не отведу,
зайди по дружески скорее.
Зайди. А то я сам приду.
Корабельное рабствоНедалеко от Троицко-Печорска, вокруг старинного коми села Покча стоял отличный корабельный лес. В начале 30-х власти решили организовать в этом месте судостроительную верфь. Для этого в Покчу со всей страны сгоняли рабов. Летом заключенных привозили на баржах, зимой этапы добирались сюда пешком.
Самой Покче отводилась роль перевалочного пункта — измученных тысячекилометровым этапом из Нарьян-Мара людей размещали по избам, а также в здании бывшей церкви. После недолгой передышки заключенных переправляли через Печору, в тайгу. И начиналась для них новая жизнь — в землянках, длинных бараках нового поселка, названного Судостроем.
До двух тысяч человек день и ночь трудились в Судострое — валили лес, собирали смолу, делали заготовки для шпангоутов и килей барж… Производственная зона самого судостроения с пилоцехом, электростанцией, кузницами, столярной мастерской располагалась на берегу Печоры.
У нас на постое
— Мне было лет восемь, когда к нам в деревню начали пригонять заключенных, — рассказал мне уроженец Покчи Агафит Васильевич Шахтаров. — Одетые в фуфайки люди выглядели до крайности изможденными. В наших избах долго не задерживались, их вскоре переправляли через Печору. Однажды к нам подселили хлебопека. Он пек в русской печи огромные, до четырех килограммов, буханки и одну подарил нам. Заключенные меняли на картошку и молоко свою одежду. В основном это были хорошие люди. Помню, сильно занемог отец, стал кашлять кровью. Соседка-старушка, знавшая русский язык, отправилась в лагерь за доктором. Приехал на лошади пожилой седовласый человек, привез какую-то микстуру. Он-то и вылечил отца.
За высоким забором Зона, где содержались заключенные, находилась в центре поселка и была ограждена шестиметровым сплошным забором из горбыля. За ним – широкая песчаная полоса, чтобы в случае побега можно было обнаружить следы. По углам изгороди стояли вышки с вооруженной охраной.
Судострой был первым в Троицко-Печорском районе лагерем за колючей проволокой. Вместе с политическими заключенными здесь сидели и матерые уголовники. Охранники сквозь пальцы смотрели на бесчинства урок-беспредельщиков, которые всячески терроризировали «политических» — самых бесправных людей в гулаговской иерархии. Ведь, как говаривал Ильич, «это не интеллигенция, а говно». На воле они были учеными, композиторами, инженерами, журналистами, а здесь — просто «лагерной пылью». Так, военный инженер из Москвы Василий Собанов, назначенный нарядчиком, был убит воровской заточкой только за то, что, по мнению уголовников, слишком тщательно проверял качество их работы. Много позже его дочь Евгения Мельникова безу-
спешно пыталась разыскать могилу отца, чтобы положить на нее горсть московской земли. И таких безвестных захоронений на троицко-печорской земле очень много.
В местном клубе ставились пьесы «Чужой ребенок» Шкваркина, чеховский водевиль «Медведь» и другие. На этой жалкой сельской сцене играли тогда известные на всю страну артисты. Как это ни парадоксально, такого расцвета культурной жизни Троицко-Печорский район, пожалуй, никогда больше не знал — ни до, ни после.
Все это продолжалось до тех пор, пока воркутинский уголь не стали отправлять по железной дороге. Надобность в печорских баржах отпала. Лагерь вывезли в Воркуту, а на смену лагерникам в Судострой стали пригонять спецпереселенцев.
Валентина ТЫРИНА. Газета Трибуна
http://www.tribuna.nad.ru/modu...30b6e194e9 
