Украинцы в Харбине. Дополнение к теме Русский Харбин

Харбин – крупный промышленный центр Северной Маньчжурии и, прежде всего, важнейший железнодорожный узел. Именно железной дороге город обязан своим ростом и развитием за последние сорок лет. В Харбине располагалось Главное управление Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). В связи с этим сюда прибыло множество железнодорожников и военных для охраны магистрали, а за ними потянулись купцы и ремесленники. Со временем сюда начали съезжаться и китайцы, предвидя возможности для торговли и работы. Их небольшое поселение Фуцзядянь выросло одновременно с Харбином до размеров большого города, и в конце концов они слились в одно целое.

Харбин расположен на берегу большой и широкой здесь (около 500 метров) реки Сунгари, притока Амура.

Возле самой реки расположились следующие части города: Фуцзядянь, Пристань и Циньхэ. К югу от Циньхэ, на болотах, находится Нахаловка. Все эти районы отделены железной дорогой от Нового Города, который раскинулся на возвышенности за предместьем Саманный Городок. Ручей Модягоука отделяет от Нового Города дальнейшие части Харбина: Модягоу, Славянский Городок и Гондатьевку.

Схематически план Харбина выглядит примерно так: на западе, за возвышенностью Куньсяньтун, далеко (в 20 км) на юге виднеется Старый Харбин, расположенный к юго-западу от промышленного центра Санькэшу.

Торговым центром Харбина является Пристань с обычными каменными зданиями и магазинами. Новый Город – это сосредоточение административных кварталов самого города и железной дороги, а также жилой район первого класса. Дома там утопают в зелени садов, которые служат украшением каждого жилища. Вначале это были поселения только для железнодорожников, а теперь – для всех более обеспеченных жителей города.

В других частях города, где проживает среднее или малообеспеченное население, обстановка не столь привлекательна.

Самыми бедными предместьями являются Нахаловка и Циньхэ, построенные буквально на плавнях (болотистых низинах). Здесь почва часто дрожит под ногами, а после дождей подолгу стоит вода в придорожных канавах.

Пристань расположена немного выше. Если бы не прибрежная насыпь и бетонная дамба вдоль Сунгари, эти районы Харбина ежегодно затапливались бы во время половодья. Весной вода здесь поднимается на несколько метров. Однажды, кажется, в 1932 году, Сунгари затопила Пристань и другие прибрежные районы. За семь лет моего пребывания в Харбине мне доводилось плавать на лодке между домами, по улицам, дворам, под окнами и дверьми домов, расположенных на противоположном, хотя и довольно высоком, берегу Сунгари, который не имел защитной насыпи.

Самые главные улицы Харбина: на Пристани – Китайская, Новгородская, Участковая и Мостовая; в Фуцзядяне – Главная и 16-я; в Новом Городе – Большой проспект, Вокзальный проспект и Новоторговая; в Модягоу – Модягоуская, Старо-Харбинское шоссе и Церковная.

Самой красивой улицей является Большой проспект, хотя на его восточном конце расположилось кладбище.

Я так подробно остановился на описании Харбина, чтобы не объяснять в дальнейшем названий районов или улиц, о которых буду упоминать.

Украинский Национальный Дом (УНД) находился на Новоторговой улице, 9. Это было большое трёхэтажное здание, и в то время, когда мне нельзя было туда заходить, в нём располагались три учреждения: на первом этаже – зубоврачебный кабинет (амбулатория), на втором – Северо-Маньчжурский университет, а на третьем – Украинская Национальная Колония (УНК).

Хотя мне было запрещено заходить внутрь, я часто и без нужды проходил мимо УНД, которому украинцам завидовали москали, и любовался им.

Нам также было запрещено посещать украинскую Свято-Покровскую церковь, поэтому на Рождество мне пришлось идти с Серёжей и Наташей в Свято-Николаевский собор. Мои уши с трудом воспринимали отличное произношение церковнославянского языка, но зато с музыкальной стороны я получал огромное наслаждение. Дирижёр Попов был настоящим мастером своего дела. Позже я и сам заходил в тот собор, не столько молиться (так как не верил, что Бог услышит молитвы во вражеской церкви), сколько послушать прекрасное пение. Больше всего мне нравилось исполнение какого-нибудь концерта, например, Бортнянского, во время богослужения. Очень хороший обычай, который и нам не мешало бы перенять.

На само Рождество к моим хозяевам пришли гости: пожилая пара с их дочерью, почти двадцатилетней Ниной.

Они веселились, беседовали, а я сидел в стороне, нем как рыба. Я не хотел вступать в разговор, чтобы хозяин снова не назвал меня «хохлом», хотя и делал он это без злобы. Мой нейтралитет длился до тех пор, пока Нина не обратила на меня внимание. Видимо, что-то ей во мне понравилось, потому что она набросилась на меня с вопросами:

– Вы не говорите по-русски?

– Та чом би нет? (Да почему бы нет?) – похвастался я, и тут же все разразились смехом.

Я покраснел, как рак. Наверное, что-то не так сказал. Ох, как тяжело притворяться воробьём, когда ты кукушка в воробьином гнезде. Но Нина была не менее умна, чем красива. Её синие глаза сверкнули любопытством:

– Это ничего, не смущайтесь, Борис Семёнович, мы вас понимаем. Какой ужас – быть русским и не уметь объясняться на родном языке. Давайте я буду вас учить кое-чему. Произносите за мной: один, два, три...

При этом она тыкала мне пальцами под нос. Я видел, что Наташе не очень нравилась агрессивность Нины, но сама она оставалась беззащитно-пассивной, как тюлень на берегу, и даже немного походила на него.

Но Нине было недостаточно учить меня своему языку, потому что она знала, что это не может длиться долго.

– Борис Семёнович! Пошли на танцы в Русский клуб!

«Теперь я пропал», – подумал я, не зная, как выкрутиться.

– Вы не должны уклоняться от русского общества! Пойдёмте!

– Ну, добре, добре (Ну, хорошо, хорошо), – соглашаюсь в конце концов.

– Не «добре, добре», а хорошо! – Нехай буде хорошо! (Пусть будет хорошо!)

– Не «нехай буде», а – пусть будет!

– При чому тут пускання (отпускание), ніхто нікого не тримає (никто никого не держит), – спорю я.

Все снова рассмеялись.

Через несколько минут мы с Ниной ехали на автобусе из Гондатьевки на Пристань. Там пробежали улочку или две и оказались в Русском клубе. Молодёжи было много. Многие здороваются с Ниной. С некоторыми она знакомит меня. Я лишь бормочу: «Очень приятно». Играет музыка, танго. Я чувствую тёплое, упругое тело Нины, её глаза, которые упорно и прямо заглядывают в мою душу, электризуют меня. И зачем я мужчина?! С такой девушкой можно легко свернуть себе шею. Ну и чертовка же эта московка!

Время летело стрелой. Я нечаянно зашёл в соседнюю комнату, а там, вдоль стен, на стойках, – полсотни ружей!

– Чьё это, Нина Петровна?

– Это молодёжь Русского фашистского союза упражняется в военном деле, – объяснила она.

Вот оно как! Значит, японцы всё-таки хорошо помогают москалям в подготовке к борьбе с красными, – подумал я, а вслух сказал:

– А кому это нужно?

– Как это кому? – подхватила она горячо.

– Мы же должны освобождать Россию из-под красного ига!

– Так их же намного больше, – пытаюсь возразить.

– Да где там больше. Все против красных. Мы только начнём, а потом всё покатится лавиной.

– И вы тоже пойдёте, Нина Петровна?

– Эх, какой вы вредный. Конечно, что пойду! Вы тоже! Вы же русский!

– Да, конечно.

– Пошли танцевать!

И снова я таял от её тепла... А она теперь ещё лучше чувствовала себя в моих объятиях, ведь знала, что и я уже «завербован». В определённый момент, когда её щёчка коснулась моей, она шепнула:

– Боря!

До сих пор я не догадывался, какое красивое имя я себе выбрал.

Это был не последний раз, когда мы с Ниной куда-то ходили. Мы заглядывали в такие места, как кабаре «Фантазия», кабаре «Бон Монд» и ресторан Ощепколова. Были на пьесе «Вишнёвый сад» в Коммерческом собрании. Она всё больше опутывала меня в свои сети, а я делал всё возможное, чтобы не зайти слишком далеко. Наконец, где-то в марте, она уехала в Америку. Только накануне её отъезда я убедился, что она не забрасывала на меня сетей, а искренне имела меня «в виду». Позже я услышал от её родителей, что она сбежала от опасной работы в Русском фашистском союзе.

Тем временем Корда-Федоров информировал меня о жизни УНК и УДС (Украинской Дальневосточной Сечи). Поведение Васильева он не комментировал, только сказал с презрением:

– Таков из него националист!

Я передал Корде три раза по 25 иен как пожертвование на УДС, на что получил расписку с печатью этой организации.

Чтобы обеспечить себе какой-нибудь хлеб на случай нужды, я задумал научиться водить машину. Это было самое лёгкое и прибыльное занятие в Харбине. Я потянул за собой и Бомбу. Корда свёл нас с двумя братьями Заиками, которые работали шофёрами и были членами УДС. Таким образом, два-три раза в неделю мы встречались на рассвете и упражнялись в вождении автомобилей. Я, впрочем, уже умел водить машину, поскольку научился этому ещё в Италии от хорватов, но практика не повредила мне. Теперь мне нужно было только выучить русскую терминологию автомобильной механики, изучить расположение улиц и учреждений в Харбине, и это было бы всё. Учение шло мне очень хорошо. Только Бомба забросил его, потому что иногда шофёры-инструкторы опаздывали или вовсе не приходили.

– Что это за националисты, – сердился он. – Если сказал, что будет в пять, то пусть будет!

А я продолжал учиться, хотя теперь платил уже сам две иены за час езды.

С Иноуэ-саном я встречался регулярно. Постепенно забылись досадные события с Чёрным и Бомбой. Мы часто беседовали на политические или военные темы. Он расспрашивал меня об Украине, много рассказывал о Японии, о самураях, которым он сам являлся, о кодексе Бусидо и о многом другом. Он необычайно радовался, когда видел, что я знаю о некоторых важных фактах из истории Ниппон, о которых прочитал в библиотеке.

Однажды он спросил меня, кто, по моему мнению, лучший солдат – японец или немец. Я должен был дипломатично воздержаться от прямого ответа, сославшись на то, что я ещё недостаточно знаю японцев в бою, чтобы проводить такое сравнение, но знаю, что немцы – лучшие солдаты среди государственных народов Европы. Тогда он начал говорить о своём убеждении, что если бы эти две нации сошлись в бою, то японцы победили бы. Я не удивился, что он так думает: во-первых, потому что он ниппонец, а во-вторых, потому что японцы действительно отчаянны в бою. Тогда я сказал ему, что очень хорошо, что такие две храбрые нации находятся в союзе. Об Италии он и говорить не хотел.

В другой раз Иноуэ-сан задал мне вопрос:

– Что бы вы сделали, если бы получили в распоряжение все ниппонские вооружённые силы и должны были начать войну против Советского Союза? Где и как ударили бы вы в первую очередь и почему?

Я сказал, что ударил бы по СССР прежде всего на северо-западной границе Маньчжоу-го и как можно скорее оккупировал бы Забайкалье, отрезав таким образом Амурскую область и Приморье от остальной Сибири. Одновременно я бы ударил по Приморью из Маньчжурии и флотом на Владивосток, совершив высадку недалеко от него. Авиация должна была бы бомбить Владивосток, Спасск, Хабаровск, Благовещенск, Читу и другие центры упомянутых областей.

Сильный фронт на западе против Сибири не допустил бы никакого снабжения, и таким образом вся территория от озера Байкал на восток скоро капитулировала бы.

Мой стратегический план очень понравился Иноуэ-сану, но он не сказал мне, что сам думает об этом и как наступал бы он.

Отмечу здесь ещё, что встречи с Иноуэ-саном всегда были очень приятными и поучительными. Самурай знал, о чём и как говорить.

Глава 14. На волосок от смерти

Мне нужно было лечить зуб. Воспитанный на принципах «свой к своему», я взял «Харбинское Время» – русскоязычный японский ежедневник (второй ежедневник была еврейская «Заря») – и начал искать в объявлениях дантистов-украинцев. Нашёл две фамилии: д-р М.Я. Нетребенко и Е.И. Лысенко. Оба «зубные врачи». Я шутил, называя их «рвачами», то есть либо от «рвать», либо в переносном смысле «сдирать шкуру», а если уж и «врачи», то от слова «врать» – обманывать.

Из этих двух фамилий я выбрал Лысенко только потому, что Николай Лысенко был знаменитым композитором. Я пришёл в назначенное время приёма, но врача ещё не было. Ждал, может, полчаса, пока не вошла какая-то молодая женщина, которая сняла меховую одежду и прошла в кабинет.

«Что за наваждение, – подумал я. – Неужели я попал к дантисту-женщине?» Я уже хотел сбежать, когда дверь открылась, и она, теперь уже в белом халате, пригласила меня:

– Пожалуйста!

– То це ви лікар? (Так это вы врач?) – спросил я по-украински.

– Да, а что в этом плохого?

– Если бы я знал, что вы женщина, я бы не пришёл сюда, – сказал я прямо.

– Какая в этом разница. Войдите!

Хотя меня раздражала её упорная речь в ответ на мою украинскую, мне было как-то неловко уходить. Поэтому я зашёл в кабинет.

Но вместо того чтобы сесть, я встал перед ней.

– Скажите мне, почему вы говорите со мной по-русски, когда я обращаюсь к вам по-украински?

– Потому, что я не говорю по-украински, хотя понимаю всё. Мои родители говорят иногда по-украински, а моя мамаша так и не умеет правильно говорить по-русски.

Вот как Лысенки денационализируются! – подумал я.

А что говорить о других?

– Вы знаете, кто такой Николай Лысенко?

– Да, это мой брат. Вы его знаете? – прозвучал её наивный ответ.

– Я спрашиваю об украинском композиторе Николае Лысенко, который уже давно умер.

– Нет, не слыхала.

– Тогда кто вы по национальности?

– Русская, конечно.

– Так вы же сами только что сказали, что ваши родители говорят по-украински.

– Да, они малороссы, даже более того – мой отец запорожский казак.

– Так что вы, насмехаетесь, что ли?

– Честное слово. Это даже отмечено в паспорте.

– Так какой же он запорожский казак, если он даже собственного ребёнка не научил говорить по-своему?!

– Здесь это не нужно. Все кругом говорят по-русски. Впрочем, какая разница! Все мы русские!

– А вы знаете, что здесь есть Украинская национальная колония?

– О, да! Малороссийский клуб. Мой папаша бывал там когда-то, но это было очень давно, я была тогда очень маленькой девочкой.

Кто-то зашёл в приёмную, и мне пришлось оставить политику и сесть в кресло.

– А вы хорошо знаете свою специальность?

– Так вы и дальше не верите, что женщина может быть врачом?

– У меня нет оснований так утверждать, но до сих пор не приходилось проверять на себе.

Я начал говорить о зубах, используя итальянские названия, которые усвоил от д-ра Канфоры в Торторичи на Сицилии. Её заинтересовало, откуда у меня знание профессиональных терминов.

– Вы сами не дантист? – спросила она.

– Такая вы дантистка, если подозреваете своего пациента, что он равен вам в профессии, – подтрунивал я.

Оказалось, что мой зуб требовал лечения. Дискуссия затянулась и после часов приёма. Позже Евгения Ильинична пригласила меня на ужин-беседу, а затем ещё несколько раз.

– Вы знаете, кто такой был Тарас Шевченко? – спросил я однажды.

– Да, это был украинский поэт, – ответила она гордо.

– У нас даже есть его портрет!

– Правда? А почему же я его нигде не вижу? Где он? Может, где-то в спальне?

– Нет, – она сильно покраснела, – этот портрет на чердаке.

– Вот это красиво! Вот это запорожцы! Знают, как уважать того, кто их больше всего восхвалял, ставил в пример и наказывал любить. Чудесно! Вон тот портрет Николая Второго прекрасно его заменяет, правда? Если бы вы знали, как мне гадко об этом думать. Не о вас, а о многочисленных других «запорожцах», которые сидят здесь тихонько и славословят... врага, которого, кстати, уже и нет! Царя! И за что? Не за те ли истязания, которые пережил украинский народ от царей? Из-за того вы тоскуете по нему, что не любите большевиков? А почему не построить Украину на руинах Советского Союза, ту Украину, за которую боролись наши предки – запорожские казаки? Почему стараться наложить на себя новые цепи, да ещё и бороться за них? Хотите цепей – тогда будьте большевиками. Какая разница?

Я говорил без всякого такта, против правил хорошего тона. Я знал, что Украина ничего не потеряет, если мой такой выпад не будет иметь успеха, но, с другой стороны, я надеялся, что только показанная им национальная гниль, в которой они жили, не замечая её, может вернуть их на правильный путь.

Я играл сильными картами.

Через несколько дней после этого Николай исчез со стены столовой, а на его месте появился извлечённый из пыли и забвения красивый портрет Тараса Григорьевича Шевченко.

Женя пригласила меня на ужин с её родителями. Хотя я часто видел маму Лысенко, но никогда не вступал с ней в разговор.

Сам запорожский казак был типичным надднепрянцем. Чуть выше среднего роста, крепкого телосложения, с широким полным лицом, которое украшал большой нос, да ещё с густыми бровями над синими глазами. Он производил приятное впечатление. Они говорили со мной по-украински, чем Женя очень гордилась. Мне тоже было очень приятно, потому что, хоть мы и не говорили о политике, портрет Шевченко на стене говорил сам за себя.

Потом я посоветовал Жене, чтобы она пошла в УНКолонию и записалась в члены, как и в члены УДС. Она это сделала, а со временем и её родители...

В связи с подготовкой к работе с японцами, я должен был сменить жильё. Во-первых, чтобы хозяева не знали, что я почему-то изменил свой распорядок занятий, а также потому, что я хотел быть ближе к Новому Городу, чтобы иметь возможность ходить на работу, а также потому, что я хотел отказаться от питания у своих хозяев, чтобы не связывать себя часами обедов у них.

Проходя по Дачной улице, я заметил на столбе прибитый листок бумаги:

«Сдаётся комната, Дачная, 64, кв. 5.»

Недолго думая, я зашёл в просторный двор и постучал в дверь указанной квартиры. Открыл мне старенький дедушка с длинными чёрными усами и чёрной густой шевелюрой:

– Чего вам надо? – Здесь сдаётся комната? – Да, только не для вас. – А почему же не для меня? Вы же меня ещё вообще не знаете. – Мне не надо знать. Хватит одного взгляда, и с меня довольно. – А что же вам во мне не нравится? – Это моё дело. У меня нет для вас комнаты, вот и всё!

Это меня заинтриговало. Неужели моя физиономия настолько неприглядная, что отпугивает людей? Мне уже не шла речь о комнате, потому что их было в то время много для найма, но о причине предубеждения того старенького дядьки ко мне.

– Хорошо, хорошо, – сказал я, – не давайте мне комнаты, но скажите по-честному – что вы имеете против меня? – Ничего, только вы мне не нравитесь! – А вы можете мне сказать почему?

Он немного подумал, присматриваясь ко мне, а потом выдал свою «тайну»:

– Такие, как вы, не задерживаются долго на одном месте, а я не хочу часто менять квартирантов, потому что кто знает, на кого нарвёшься.

– Вот видите, как вы ошиблись. А я как раз и хочу сидеть долго на одном месте, – сказал я осторожно.

– Тогда почему вы не сидите дальше на своём теперешнем месте?

– Я живу далеко, на Гондатьевке, а мне нужно перебраться поближе к Новому Городу, ближе к центру города. Поэтому я и ищу комнату. А кроме этого, если все будут сидеть на своих местах, тогда никто не придёт по вашему объявлению. Я заплачу вам за три месяца авансом. Это для вас достаточная гарантия, что я скоро не съеду?

– Хорошо.

– Тогда покажите мне комнату, а то ещё может она мне не понравится...

– 15 рублей в месяц.

– Это немного дорого. Я заплачу 20 вместе с едой. 12 без еды возьмёте?

– Пусть будет.

– Вот вам задаток 10 иен. В ближайшую пятницу я перееду к вам и тогда заплачу вам остальное – 26 иен, хорошо?

– В порядке.

Это была пятница перед Вербным воскресеньем 1938 года, когда я переехал на новое жильё. Отправив шофёра, ещё не распаковываясь, я пошёл к хозяину, который был в дальней комнате.

– Можно? – Пожалуйста, заходите.

– Вот вам двадцать шесть рублей.

– Спасибо! – с угрюмо-ожидающего лица он перешёл на весёлое.

– Вот видите, – сказал он уже добродушно, – как можно ошибаться в людях. Моя фамилия Найда, Иван Яковлевич Найда. А как ваша?

– Борис Семёнович Марков.

– Как будто бы вы русский, а говорите с хохлацким акцентом.

– А вас по фамилии узнать, что вы хохол.

– Да, я хохол, – заявил он гордо.

После этого он рассказал мне, что его жена уехала в Шанхай навестить свою дочь, вернётся не раньше чем через месяц. Он был довольно богатым коммерсантом, но потерял всё во время девальвации после войны. Теперь он уже слишком стар, чтобы работать. Дочь помогает им сводить концы с концами.

Первое, что я сделал на новом жилье и чего ждал с нетерпением, я пошёл в магазин и купил себе банку квашеных огурцов. Я соскучился по ним, с тех пор как уехал из дома. В Европе я их даже не видел, а здесь, хотя иногда и подавали их на стол, мне не пристало есть их досыта. Теперь я набросился на них, как голодный волк на овцу, не трогая другой еды.

В тот же вечер к моему новому хозяину пришёл его товарищ, младше его, может, на десять лет, а может, и больше. Тогда хозяину было около 70 лет. Я забыл фамилию того гостя, но он был также «хохол».

Они пригласили меня к себе. На столе стояла бутылка водки «Жемчуг» и немного закуски. Развязанные алкоголем языки болтали до полуночи.

Они легли спать. Гость не пошёл домой. Я долго не мог заснуть. Около трёх часов утра проснулся и почувствовал, что голова болит немилосердно. Я клял водку, хотя на самом деле и не пил много. Я пошёл на веранду к своим огурцам. Ел их ненасытно, да ещё и запивал квасом. Но голова болела дальше и на следующее утро. К обеду я кое-как пришёл в себя.

Вечером меня снова позвали, но я на этот раз не пил водки. Ночью история повторилась снова. Боль головы и тошнота мучили ещё сильнее, чем в предыдущую ночь. Я снова искал спасения в огурцах и уже не спал до самого утра.

Это было как раз Вербное воскресенье. С такой страшной головной болью, какой я не испытывал до сих пор, я едва мог ходить. С трудом оделся с намерением пойти в церковь.

Когда я оказался на улице, мне стало вроде бы немного легче, но пока дошёл до собора, стало хуже. Я сел в автобус и поехал на кладбище. Долго сидел на лавочке, пока мне немного не полегчало. Тогда я начал прогуливаться, но тем снова нарушил покой головы. Только после трёх часов пополудни я почувствовал себя относительно хорошо и на автобусе поехал домой. Когда я появился в своём дворе, то увидел, что из моей квартиры выносят мертвеца.

Это тот гость-купец умер.

Спрашиваю людей, что случилось?

– Угорел! (зачадел). – А как Иван Яковлевич? – Лежит на постели едва живой. А что с вами было?

Я рассказал.

Их нашла в таком состоянии одна старая женщина, приятельница хозяйки, которая приходила время от времени убирать.

Я с ужасом представил себе, как близко меня прошла смерть. Если бы не мои огурцы, то кто знает, пережил бы я ту ночь.

Иван Яковлевич болел ещё недели две. А у меня осталась после этого одна памятка: от малой дозы дыма, даже от сигарет, у меня болит голова. Она вообще стала склонной к боли по разным причинам.

Потом Иван Яковлевич так ко мне привязался, что я никогда не слышал от него плохого слова в свой адрес, хотя, как правило, он был едким к людям. Два года спустя, на своём смертном одре, он хотел видеть меня в последний раз, как своего сына.

Та же квартира была полностью моей, когда семь лет спустя, при необычных обстоятельствах, я покинул Харбин навсегда.