☕ Приятного чаепития

За чашечкой чая обо всем.
Литературная страничка.

Сергей Антонович Клычков (1889 – 1937)
Глава из романа «Сахарный немец».

[q]
Для Сергея Антоновича Клычкова чаепитие имело особое значение. По воспоминаниям брата писателя Алексея Сечинского, в их семье « чай был самым любимым застольем. Чай нам заменял зачастую и обед и ужин... Наш самовар в тёплые летние дни подогревался возле дома сухими еловыми или сосновыми шишками... за чайным столом заканчивался наш трудовой день»

И не случайно в автобиографическом романе «Сахарный немец» (1925) чайная тема станет одной из важных тем для понимания всего произведения. Роман посвящён первой мировой войне. Главный герой Миколай Митрич Зайцев (Зайчик) – интеллигент в солдатской шинели, поэт, которого война поставила на грань безумия - размышляет о вечных вопросах бытия (что есть жизнь и смерть, что будет с человеком, если Бог его оставит, что есть добро и зло, что есть любовь), в минуты тишины, находясь вдали от военных действий на побывке в родном доме. Полная «странного смятения», «похожая на уставшую от перелёта птицу» душа его согревается, оттаивает в родном доме.

Пробуждению души, восстановлению её после ужаса войны посвящена в романе глава «Чайный король», в которой сцена чаепития приобретает мифопоэтическое звучание.
[/q]

ЧАЙНЫЙ КОРОЛЬ

Зайчик вдруг почувствовал себя веселым и бодрым, увидя отца и мать с самоваром: видно, всё же отдохнул в огородной ограде, отдышался от порохового дыма на мяте и божьей траве, глотнувши всласть домашнего уюта и тишины.

[ Изображение на стороннем сайте: 143png_1335163_14752680.png ]

Мать водрузила на стол самовар, как роту расставила блюдца и чашки, а посредине поставила блюдо, в котором по крутым краям взбирался Афон, нарисованный очень искусно, в блюдо положила печеных яиц, которые Зайчик очень любил, свежий ломоть душистого хлеба на яйца, сбоку поставила большую чашку снежной сметаны, а на спинку от стула повесила колбасиный круг домашнего изготовленья, сочный, душисто скопченный самим Митрием Семенычем и большой, как лошадиный хомут.
Смотрит Зайчик прямо в лицо самовару и в самоварной начищенной к такому случаю меди видит свое лицо, такое красивое, здорово-ядреное, но скорбное и нежное, затаившее где-то в глубине засиненных под черной ресницей глаз такую печаль и тревогу, которым, кажется, нет и не будет конца.
- Ну вот и дело, видишь, на лад пошло: ишь, Микалаша,- как огурчик с гряды,- сказал Митрий Семеныч,- лежи... лежи... Лежа и чаю попьешь, а я начал за тебя положу.
- И то, батюшка, полежу! - улыбается Зайчик.
Митрий Семеныч встал под икону, подкинул к ногам подрушник, осенился, затрусил бородой на икону и скоро бухнул в землю три раза.
- Я, Микалай, каждый день сорок поклоном кладу за тебя... да мать тоже столько...
Улыбается Зайчик отцу.
- На старости лет ты бы спину себе не трудил,- говорит.
- Э, что за труд: родительская молитва со дна моря достанет,- подошел к столу Митрий Семеныч, потирая руки и оглядывая все повеселевшими глазами, ну, давай-ка колбаски!..
- Хорош у нас самовар,- говорит Зайчик.
- Король, одно слово,- гладит бороду Митрий Семеныч.
И правда: Зайчик взглянул на комфорку: корона!
Корона и есть!

[ Изображение на стороннем сайте: Dalee1jpg_2624158_14752612.jpg ]

И сам он пузатый король, и только кажется это, да так все говорят: поставь самовар!
Кажется всем: стоит самовар!
А в самом-то деле ведь он все сидит, да и встать-то не встанет, если никто не поможет, потому что у него короткие ноги и встать на них сам он не может, ну и ставит его Пелагушка или Фекла Спиридоновна, а он ведь... и сам бы поставиться мог!?..
- Ну вот убежать: это дело другое! - промолвился Зайчик, заглядевшись на самовар.
Пелагушка вошла, вся покраснела, застыдилась брата: как никак охвицер, мать на отца поглядела, Митрий Семеныч на мать.
- От судьбы, Микалаша, никуда не уйдешь, нет, уж лучше терпи помаленьку да почаще Богу молись! - сказал вдруг Митрий Семеныч.
- Да, да, Микалаша, куда убежишь?.. В темный лес? - всполохнулась Фекла Спиридоновна.
- Да что вы такое подумали? - смеется Зайчик.- Я говорю, что самовар убежать всегда может, и вспомнил, как он скоро поспел, когда я приехал.
Отец закатился смехом, и все лицо у него обдало искрой:
- Коро-оль!
Фекла же Спиридоновна не подошла, а подплыла к Зайчику, схватила его за вихорки, притянула к себе и крепко припала к губам:
- Шутник мой, Миколенька,- нас только, стариков, напугал... А мы-то подумали...
- Нет, батюшка... оттуда я убежать не могу,- не улыбнулся Зайчик, но на лицо просветлел.- ты знаешь, батюшка, где теперь эта книга, о которой нам говорил Андрей Емельяныч?..
Митрий Семеныч на Зайчика смотрит во все глаза, как будто не узнавая сына, Фекла Спиридоновна застыла с полным блюдцем в руке, Пелагушка уставилась прямо Зайчику в нос.
- Она там!..
- Мудреный ты, Микола, стал, да это неплохо,- сказал Митрий Семеныч.
- Все лучше, чем дурак или озорник! - прибавила Фекла Спиридоновна.
Пелагушка фыркнула неизвестно с чего, Митрий Семеныч огрел ее взглядом, все взялись за блюдца и... замолчали.

[ Изображение на стороннем сайте: Dalee1jpg_2624158_14752612.jpg ]

Зайчик блюдечко допил, держит в руках пустое блюдце и на окошко глядит:
Ах, Боже мой, Боже, какая прекрасная, светлая наша страна!
Какие по взгорьям ее, по полям и овражкам раскинуты тонкие-тонкие шали, с каким нежным-нежнейшим и замысловатым рисунком!
Вышивала, узорила их золотая рука, и краски все эти нашло и взлелеяло добрее, чистое сердце!
Кому непонятна любовь к ним?..
Кто может прожить без любви к ним?..
Кто может обойти их с презреньем, насмешкой оскаливши зубы, кто может насмеяться над этой сыновней любовью?..
Если уж есть у нас эта любовь, так березовой болоны она тверже,тверже и крепче,- но зато растет на прямом стволу нашей великой судьбы, как болона растет на березе и самих нас уродит!
Насмеяться же над этой любовью,- пусть над этим уродством,- может преступник, лиходей поневоле или в душе душегуб по рожденью!
Как, как не любить, как не верить, как не ждать, не томиться?..
Не плакать подчас беспричинно: ведь плакать все больше и больше причины!
Куда подеёшь ты всех этих калек, уродов с румяными лицами, но без рук и без ног, привыкших к земле и простору, а ныне гниющих где-нибудь в лазаретной помойке,- с широкою грудью, в которой сердцу большому, простому, мудрому, тихому, доброму, как ни у кого - осталось одно: уйти в темный лес и сделаться страшным разбойником!?..
...Думал так Зайчик и все глядел за окошко.
На одном глазу у него висела крупная слеза, но он опомнился, колыхнул плечом, будто сбрасы-вал что-то очень тяжелое с плеч, тряхнул головой, и слеза упала незаметно в пустое блюдце.

[ Изображение на стороннем сайте: Dalee1jpg_2624158_14752612.jpg ]

- Чтой-то, я, дура, сижу и молчу, у нас ведь новость какая,- первая заговорила Фекла Спири-доновна.
- Ну, пошла курица болтунов на чужом дворе высиживать,- сказал улыбаясь Митрий Семеныч,- ври, ври больше, чтобы верить дольше,- хотел еще что-то прибавить, пообиднее да посмешнее, да не сказал, не хотел, видно, обижать старуху при сыне.
- Да ты, ведь, и не знаешь, Митрий Семеныч, я и забыла совсем тебе поутру сказать за столом.
- Ну, полно клохтать... Что же за новость?
- Подожди, Митрий Семеныч... схожу за кипятком, долью старика, а то, как Микалаша сказал, и верно, что сядет на жопку!
- Мы, Микалаша, пьем всегда с подогревом,- гудит Митрий Семеныч.
- И радости всей-то у нас: ты, Пелагушка да вот: самовар! - говорит Фекла Спиридоновна, сокрушенно склонив на бок голову,- подождите-ка, вот подолью и все расскажу по порядку.
Фекла Спиридоновна льет в королевскую утробу горячую воду, король на левое ухо корону повесил, медную мантию с плеч приподнял и положил на Афонскую гору, запыхтел, засопел, как будто сидел на столе и крепко без просыпа спал, а тут вот его разбудили, но какие же теперь дела государства на старости лет: горячих угольев опять наглотался и снова, покамест его не разбудят - заснул!
Митрий Семеныч глядит на самовар и смеется:
- Король, а корона на дужке!
Зайчик тоже смеется, а Пелагушка так и не сводит с Зайчика глаз: уж больно братец чуден, и больно она его любит!
Зайчик, улыбаясь отцу, глядит в окошко, а перед оконцем всё Чертухино как на ладони.
- Хорошо же наше село, Микалаша! - говорит Митрий Семеныч в раздумьи.
- Хорошо, батюшка... очень, потому что родное и такого другого нигде не найти,- Зайчик ему отвечает.
- Да и нету... Гляди, Микалаша, любуйся... на родное место посмотришь, и на сердце станет складнее и все кругом веселей!
И Зайчик любуется:
По засельным взгорьям рассыпано золото, лес за селом отряхает парчевую одежду, как будто кончился пир и веселье, теперь пора на покой до нового вешнего звону!
Над лесом голубой покров, и будто лес опрокинул себе на склоненную голову большую чашу, и из чаши льется голубое вино.
Льется оно, льется ему на разоблаченные плечи, на скошенный луг возле леса, на желтую ленту дороги, которой повязаны всходы на взгорьи, зеленые, яркие, как будто умытые первым зазимком, растаявшим с первым лучом из-за тучи, которая верно теперь в Чагодуе, а может и дальше, и из окошка только краем видна!
Из тучи бежит торопливое солнце: и верно, надо спешить - в овраге лежит белый горох ворохами, не время еще доставать белую шубу, еще Никита-Гусе-Пролет не вспугнул с озера уток, не пронес высоко над полем венцы журавлей и сам еще не уехал на первой туче со снегом, растянув и разбросив с нее по всему необъятному небу гусиные стаи, как плетеные вожжи с раскатистых дровней, для людского глаза похожих на тучу.
- Чудесная у нас, батюшка, сторонка! - говорит Зайчик в полузабытьи.
- Ворона и та свою сторону любит, не токмо что человек,- отвечает Митрий Семеныч, а Фекла Спиридоновна и Пелагушка смотрят на них и молчат.

[ Изображение на стороннем сайте: Dalee1jpg_2624158_14752612.jpg ]

Король на столе в короне, ему на корону забрался пузатый шут с длинным носом и разрисован-ным брюхом - его король хоть и любит не очень, но какой же король без шута? В королевстве подданных нет, живут все свободно, как будто и нет короля, и один только шут подставляет ему свой круглый рот дыру на затылке, и король, забавляясь спросонок, льет в затылок шуту горячую воду...
Да и шут не всамделишный, так себе: брюхо у шута слилось с головой и в голове у него не мозга, а май китайский заварен.
- Ну что ж... проживем и с таким,- шумит пузатый король,- ныне время настало такое!
Да, время тугое!
Сидит Фекла Спиридоновна и на блюдце дует.
Знает она хорошо старика, что хоть и корит он ее за болтливость, а самого парным молоком не пои, а сплетку какую-нибудь да сплети.
Нацедила она Митрию Семенычу новую кумку, подала через стол и смотрит в глаза,- что, де, на рот повесил фунтовый замок? Ты рот не разинешь, так я и подавно!
- Да уж, Митрий Семеныч, и новость... такое дело случилось!
- А мы, Микалаша, с тобой и забыли... Ну, ну, разевай да скорей подавай,- сказал Митрий Семеныч и губу о блюдце обжег.
- Ишь, разоспался старик,- щелкнул он по медному брюху.
- Говорить ли уж, нет ли - ты все равно не поверишь и скажешь, что дура... Да ладно, хошь верь, хошь не верь, после узнаешь, что правда,начала Фекла Спиридоновна, а Митрий Семеныч опять перебил:
- Да вали под самый нос жито и овес: посля разберем!
- Ладно, ладно, старик... так вот дело какое! Митрий Семеныч перестал улыбаться, Зайчик уставился матери в рот, откуда глядели два заячьих зуба, а Пелагушка так в мать и впилась: уж больно она любила рассказы.

За чашечкой чая обо всем...