Выпускники Каспийского ВВМКУ им. С.М. Кирова (1939-1992)

Любашевка — большое село в Котовском районе Одесской области Украины. Классический украинский пейзаж: хаты-мазанки, кипарисы до неба, элеватор, школа, базар, кладбище. Впрочем, мазанки давно уступили место добротным каменным домам.

Совсем не так было в 1924 году, когда в семье Сафрона Житнюка родился мой дед — Петр. Сафрон был крестьянином из «беднейших». Мне практически ничего не известно о его жизни, которая вряд ли блистала яркими красками. Среди соседей Сафрон слыл угрюмым и крайне не жизнерадостным человеком — эти его черты, судя по всему, родовые для всех Житнюков. Пил. Насколько я помню, и умер «под забором».

Ни о каких «голодоморах» и вообще о своем детстве Петр Сафронович не рассказывал. Помню только рассказ, что у него с сестрой были одни на двоих сапоги, в которых они попеременно ходили в школу. Однажды в осеннюю грязищу один сапог застрял в грязи так, что подросток Петр не смог его вытащить. Сафрон тогда сильно «приложил к нему руку».

У деда была старшая сестра, которая умерла от тифа во время войны, во всяком случае, я практически ничего о ней не знаю — даже имени, а теперь и спросить не у кого.
Дед потом, уже в старости, составлял генеалогию котовской ветки Житнюков — но кроме запоминающегося имени «Настуня с Кривой Могилы» я там никого идентифицировать из знакомых мне персонажей не смог. Несколько раз наша украинская фамилия помогала мне наладить контакт с врачами — дело в том, что в советское время был какой-то очень знаменитый, кажется, педиатр, который изобрел страшно популярную «присыпку Житнюка», и многие доктора постарше спрашивали меня, не родственник ли. И на самом деле, родственник, очень дальний. Потом мой отец даже списывался «вконтакте» с потомками того Житнюка. Кстати, русский аналог этой фамилии был бы нечто вроде «Хлебнов» или «Хлебнев».

В самом конце 30-х семья отправила деда в Ленинград — ни много ни мало, а поступать в Военно-морское училище им. Фрунзе. Советская власть активно ковала оборону родины, а среди украинцев военно-морское дело почему-то считалось особенно престижным — поэтому любашевский хлопец вскоре был принят «на казенный кошт» в знаменитое здание «с рубкой» на набережной лейтенанта Шмидта, напротив памятника Крузенштерну.

А потом началась война.

17-летних неопытных, необстрелянных курсантов отправили на убой без сожаления. В первый год войны было выкошено поколение 1922 года рождения, во второй — 1923 года. Мужчин этих годов рождения, как мы знаем, в СССР после войны было найти очень сложно: их убили практически всех. 24 год частично уцелел. В 19-летнем возрасте (1943) Петр попал со своим курсом училища под Сталинград — в самую мясорубку. Каким-то чудом его не убили. Был дважды сильно ранен в ноги. В детстве я любил рассматривать его ранения и очень удивлялся: как могут быть у человека такие жуткие шрамы?

Он НИЧЕГО не рассказывал о войне, как и большинство фронтовиков. Только отдельные «смешные» моменты, как в Сталинграде стоял такой страшный мороз, что пленный немец, которому запрещено было выходить из строя, обоссался и примерз к земле. Очень смешно, да.

Хорошо, что на проекте “Подвиг народа” дед есть. И выписка из наградного дела такая, что голова идет кругом.

“С сентября 1942 года участвовал в обороне Сталинграда в качестве командира стрелкового взвода 13 ордена Ленина гвардейской стрелковой дивизии.
20 декабря во главе своего взвода при наступлении наших войск уничтожил два дзота противника, взял в плен 8 немцев, при этом захватил следующие трофеи: три пулемета, одно противотанковое ружье.
В этом бою во взводе осталось всего пять человек, с которыми в течение дня выдержал четыре контр-атаки противника. В ночь на 26 декабря в составе стрелковой роты участвовал в атаке противотанковой позиции немцев, которая в результате атаки была захвачена, расчет противотанковой батареи был уничтожен.
20 января 1943 года в районе завода “Красный Октябрь” был ранен в ноги и оставался на поле боя 9 часов, пока наступление не было завершено. За время участия в обороне Сталинграда ходил со своим взводом в 17 атак и два раза в разведку”.

Как говорится, “а чего добился ты”. Добавлю — в этом возрасте.

После смерти деда я нашел в его бумагах стихи — неумелые, графоманские поэмы чудовищных рифм. В одном из стихотворений описывалась переправа через Волгу. Многое стало понятно. Эту поэму я помещаю в конце текста, если кому интересно.

Уже потом, в 70–80 годы Петр Сафронович с женой периодически ездили в Волгоград — встретиться с однополчанами на юбилеи Победы; каждый раз их собиралось все меньше… Государство полностью оплачивало им проезд и проживание — как минимум, в 1985 году, это я помню точно. У нас есть огромная фотография их полка на ступеньках Мамаева кургана.

После Сталинградской операции остатки его курса отправили в Баку — там устроили филиал училища Фрунзе. Затем — возвращение в послевоенный Ленинград и выпуск из училища — уже офицером Военно-Морского Флота СССР. И сразу — на Черноморский флот.

В 1946 году на танцах в городском парке южного портового городка Туапсе Петр Житнюк познакомился с дочерью местного начальника вокзала Женей Григоренко. Дом, где жил Андрей Григоренко с женой Татьяной и тремя красавицами-дочерьми, стоял на пригорке. В начале улицы Петр поднял Женю на руки, пронес вверх по пригорку и попросил у отца ее руки. Свою трогательную и преданную любовь они пронесли через всю жизнь.

На флоте у деда было прозвище — «Жилорватель». В 50-е годы он — уже капитан III ранга — принимал в Николаеве сходившие со стапелей корабли. Дома ночевал редко, работали по-стахановски, «по-сталински». А Жемма — так называли в семье супругу Жилорвателя — сидела дома с детьми. В 1947 году родился Андрей, а в 1952 — Павел. Мебели особо не было, и мой запеленутый отец спал в перевернутой табуретке — чтобы не вывалился, между ножек.

Он как-то вернулся домой, ночью, пьяный, еле ноги волочил, грязный весь, и без фуражки, — бабушка Женя всегда любила рассказывать эту историю. — А наутро — смотр! А командир без фуражки! Китель я ему почистила, а фуражку в итоге дал кто-то из сослуживцев». Гулять флотские умели не хуже, чем нести службу: шампанское лилось рекой, фужеры гремели.

Зарабатывали военные моряки, по сравнению с большей частью нищей советской страны, очень прилично. Бабушка практически никогда не работала. Санатории, дома отдыха, Крым, черноморское побережье Кавказа. Отдельные квартиры. По советским меркам это была невероятно богатая счастливая жизнь. Омрачали ее только постоянные переезды и тяжелая служба. Николаев — Севастополь — Ленинград — Курильские острова — снова Ленинград… Мой отец, Павел, учился в пяти разных школах.

В самом начале 60-х дед перевелся в Ленинград, учиться в Военно-морской Академии. Их, южан, неприятно поразил холодный, мрачный северный город, бедное коммунальное население. Южные территории СССР и национальные республики всегда жили несравнимо богаче центральных регионов РСФСР, и «российских провинций столица» не была исключением. Дали им на четверых однокомнатную квартиру в центре, на Кирочной улице. Сейчас это элитнейший район города, да и тогда был престижным — прямо напротив Таврического сада.

Но офицер человек подневольный. Родина сказала «надо!» и вскоре капитан II ранга Житнюк с семьей отправился служить на «самые дальние наши острова».

Они всегда с воодушевлением вспоминали свое житье в Тимофеевке — военном гарнизоне на берегу залива Ольга. Первозданная природа Дальнего Востока, тайга с дикими зверями, быстрые речки с форелью, задумчивое Японское море с лежащими на дне неподвижными камбалами — уже при моей жизни не было ни одного семейного застолья, где обошлось бы без воспоминаний о Тимофеевке. Чего стоит одна дорога — семь суток на поезде через всю страну! На некоторых станциях поезд стоял долго — в этих случаях в здании вокзала накрывался горячий обед.

Конечно, деду, водителю с нулевым стажем, не надо было садиться за руль «ГАЗ-69», в народе «Козелок», и командовать матросу: «не надо! Я сам!». По буеракам, по разбитой таежной грунтовке. Ремней безопасности тогда не знали. Они перевернулись.

От удара о стальную стойку деду размозжило височную кость. Женя была с ним. Она никогда не рассказывала, как его везли из тайги до лазарета Тимофеевки, а потом вертолетом — в госпиталь Владивостока. Осколки кости чудом не повредили мозг. Она не отходила от его постели семь суток — все время, пока он не приходил в сознание после операции. Спала там же на стуле. Вместо височной кости у Петра теперь навсегда была титановая пластина.

Он не сразу оставил службу во флоте, так как был, как известно, Жилорвателем. На Курилах Петр Житнюк командовал эскадрой минных тральщиков. Впрочем, особой карьеры он не сделал, возможно, по здоровью, так и уйдя в 1970 году в отставку в звании «капдва» — капитана II ранга. И они вернулись с Дальнего Востока в Ленинград: детям пора было поступать в институты, да и вообще — как и сейчас, жизнь в столичных городах в СССР котировалась высоко.

Они купили в «кооператив» 3-комнатную квартиру в кирпичном «точечном» доме на Витебском проспекте, в 15 минутах пешком от станции метро «Парк победы», рядом с СКК им. Ленина. По тем временам, когда большая часть ленинградцев ютилась в коммуналках, это было фантастически круто. Квартира дедушки и бабушки в детстве казалась мне каким-то дворцом: хрустальные люстры, мебель, мягкие диваны, цветной телевизор… Роскошь немыслимая! Когда я продавал квартиру в 2010 году, разбирал старые вещи, «налетела грусть»: настолько все это стало убогим хламом с позиций сегодняшнего потребительского рая. Никаких особых ценностей Житнюки не скопили — привычка жить на широкую ногу осталась после офицерских окладов надолго. Да и кристальная честность деда, видимо, не давала ему возможность «помухлевать» с имуществом Советского Флота. «Вот Либерман! Либерман!» — помню, кричала бабушка Женя: однокашник деда, такой же «капдва» Либерман, за время службы «поднял» пару квартир, дачу в Репино и «Волгу»… Поговорка «где хохол прошел, еврею делать нечего» в случае деда не работала.

Зато у него были командирские часы, подаренные лично адмиралом Горшковым (впоследствии бесследно исчезнувшие), фотоаппарат «Зоркий» — «от штаба флота — отличнику учений» и грамоты за безупречную службу…

В Ленинграде дед скучал, просиживая штаны в должностях «гэошника» (сотрудник, отвечавший за гражданскую оборону — типичная функция отставного офицера в советское время) на различных предприятиях типа «Совтрансавто». Дети выросли, у них появилась своя жизнь, он писал стихи, изучал английский язык и немногочисленную допущенную в СССР классово верную философию: после травмы врачи велели ему непрерывно упражнять мозг. От нечего делать и от безденежья — зарплата на гражданке была существенно меньше, чем у кадрового офицера — Женя устроилась провизором в аптеку. Эти времена я уже помню не со слов.

Никто не оказал на меня такого влияния, как Петр Сафронович. Я помню, как он где-то раздобыл карту звездного неба, повесил ее на потолке и мы часами вместе изучали созвездия. Он читал мне бесконечные лекции: история, физика, география… Я перечитал все книги в его, казавшейся мне тогда необъятной, библиотеке — Дюма и Жюль Верн, Гоголь и Пушкин. Сейчас эта библиотека занимает всего три полки в моей. Как все относительно.

Несмотря на ранения и тяжелую травму головы, дед сохранил могучее здоровье до старости. Расположенный к полноте, он всегда был вынужден ограничивать себя в еде. Точнее, ограничивала его бабушка Женя, буквально вытаскивая у него изо рта «лишние куски». Еще в 60-х, учась в Академии, он, чтобы сбросить вес, ходил пешком с Кирочной улицы до Черной речки, где было здание Академии, и обратно. Петербуржцы поймут, какой это долгий пеший маршрут.

Насколько я его помню, он всегда бегал, закалялся, занимался физическими упражнениями. На даче дед купался в любую погоду и ездил на велосипеде, которые менялись очень часто: они просто не выдерживали веса деда и его могучие тренировки. На даче до сих пор остались следы его богатырской силищи: какие-нибудь свернутые в три погибели толстенные проволоки… При этом руки у него росли не из правильного места: все его поделки были очень корявы и грубы, почему-то, несмотря на деревенское происхождение, он совершенно не умел и не любил мастерить.

Под старость Петр Сафронович тосковал по Югу, по Любашевке. Не думаю, что он всерьез когда-либо планировал вернуться, но очевидно, что ностальгия по родине в сердце была. Под рюмку водки пел печальные украинские песни, хотя практически уже забыл язык. Мне навсегда запомнились его «потешки», вроде:

На порози жук, жук
На порози черный.
Поглядитэ дивченици,
Якый я моторний.
Який я моторний,
В кого я удався.
Кругом хаты я оббиг,
На порозе вклався.

«Вклався» — «обосрался». Или вот еще такая парадоксальная:

Народывся я на свит,
Лет с десяток було.
Дид ходыв без штанив
А батьки и не було!

Распад Союза дед воспринял, как и большинство соотечественников, с некоторым недоумением. Крым и Севастополь, в котором они прожили лучшие годы своей жизни, теперь заграница — в это Петр и Женя просто не могли поверить. Если бы каждое проклятие в адрес Хрущева и Ельцина, которое слетело у бабушки с языка в период с 1991 по 2011 год, обладало энергией, то думаю, ей можно было бы отопить небольшой город.

То, что принципиально ничего не изменилось: в Крым и Украину можно свободно ездить, виза не нужна, просто другие деньги и другая власть — их не волновало. Крым — русский. Точка. Carthaginem delendam esse.

Уже после смерти деда бабушка каждый раз, когда я ее навещал, задавала мне всегда два одних и тех же вопроса: “Как ты считаешь, Путин — за Россию?” и “Когда же мы вернем Севастополь?”. Она не дожила до исполнения мечты трех лет.

К независимой Украине и вообще к украинству как к идеологии дед относился с брезгливым презрением — выходец из ужасающей украинской деревенской нищеты, он прекрасно понимал, что Россия — или СССР, или империя, кому как удобнее — дала ему все: образование, престижную военную службу, по советским меркам — благосостояние. У него в кабинете висел портрет Шевченко и стоял его бюстик, а в библиотеке имелся “Кобзарь”, но другой украинской литературы он не держал. Собственно, бюстиков было два — второй был Лермонтов. Русская культура оказала на советского офицера гораздо большее влияние, чем родная украинская…

Инсульт разбил его осенью 2004 года. Деда положили в госпиталь для ветеранов. Он стоически переносил свалившуюся напасть, разрабатывал полупарализованную руку, всячески пытался радоваться жизни. Никто, кроме него самого, не знал, что у него прогрессирует лейкоз, а он скрывал это ото всех, даже от жены. Я помню, как-то раз, за полгода до инсульта, застал его на балконе — он, некурящий, задумчиво тянул «Кэмел» и смотрел в пространство. Видимо, понимал.

Скорее всего, он облучился еще в 60-х годах во время службы — радары тогда только появлялись на кораблях, и они как раз их испытывали. Никакой защиты, разумеется не было. Благодаря могучему крестьянскому иммунитету многие годы рак, видимо, «спал» — но с инсультом активизировался. Дед буквально «сгорел» за полгода. Мы с отцом ухаживали за ним — сначала в госпитале, потом дома, на Витебском проспекте. Я помню, утешал его: «Летом поедем на дачу, выздоравливай». Он плакал, прикованный к кровати, никак не мог себя ощущать в беспомощном виде. Ушел командир СКР «Горностай» Петр Житнюк в апреле 2005 года — не дожив двух недель до 60-летия Победы.

Его смерть стала непереносимым ударом для его сыновей и жены: многие десятилетия он был для этой семьи тем фундаментом, на котором стояла вся их жизнь. Казалось, что дед будет всегда. Евгения Андреевна и оба сына пережили мужа и отца всего лишь на 6 лет. Все они похоронены вместе на Северном кладбище Санкт-Петербурга.

А теперь — стихотворение «Волга». Автор — П.С. Житнюк. 1986 г.

Лодочки рыбачьи,
Как вы смело шли!
Вас сыны казачьи —
Волгари вели.

Взорвалась тишина, будто гром над рекой
В ушах треск и чего-то шипение,
Страх мгновенно иссяк, овладело тобой
Незнакомое оцепенение.

Исчезает оно, когда ты ощутишь:
Это — кажется, рядом, сюда приближаясь,
Поразит и тебя. Сразу вдруг различишь
Что вокруг происходит, взрываясь.

В воду бухаясь, гадко мины летят,
В небо столбы водяные вздымают
И уключин не слышно, они не скрипят -
Весла тоже уже не играют.

Смелость голову тужится вдруг приподнять,
Видеть, что там наяву происходит:
Почему-то передние лодки стоят,
А к ним задние все ближе подходят.

И там рвутся уже одна за одной
Мины, где лодок становится много,
Притонула одна и покрыло водой
Тех — безголовых, безруких, безногих.

А живые бросают свои вещмешки,
Рукою левою держат винтовки,
Ну а правой гребут, чтоб проплыть полреки
Выйти на берег из потасовки.

Волга-матушка, Волга-река,
Сколько взорвано мин и снарядов,
Когда воды твои и твои берега
На восток не пускали тех гадов?

И в воде утонуло людей
И погибло на правом, на левом
Пожилых, молодых и безусых парней
И девчонок в халатиках белых.

Резервистов невесты всё ждут,
Поцелуи прощальные — с ними,
В провожаний места пожилые идут,
Те, кто были тогда молодыми.