Хитросплетения

Волго-Дон

Хорошо известно, что Волго-Донской канал был построен после войны, в 1948 году, под руководством С. Жука.
Также известно, что идея постройки канала между двумя реками витала в воздухе не одну сотню лет; что Петр Первый поглядывал жадным глазом на Донские степи, прикидывая безусловную пользу канала; и много позднее, в конце 19 века, горный инженер - штейгер Краснянский (он же - наш первый Ростовский краевед и историк) мерил шагами жаркие проселки пополам с бездорожьем, изучал грунты для не состоявшегося проекта...
Но вот о том, что в 20-е годы 20-го века канал чуть было не построили, известно немного.

В 1920-х годах за Волго-Дон действительно взялись всерьез, включив его в план ГОЭЛРО. Главным инженером был назначен Анатолий Сергеевич Аксамитный. Управление строительства разместилось в Новочеркасске.
Постройка и эксплуатация канала предполагалась в форме концессии с привлечением иностранного капитала. Аксамитному поручили вести переговоры с несколькими фирмами в Берлине. Видимо, договоренности были достигнуты, поскольку в начале 1929 года на заседании правления было решено отправить в заграничную командировку несколько инженеров «для использования иностранного опыта».
Кроме того, были выбраны два опытных рабочих-механика. После 3-х месячного обучения в Новочеркасске (для ознакомления с экскаваторной техникой) они должны были выехать : один — в Америку, другой — в Германию, чтобы изучить новейшие землечерпательные машины и стать впоследствии «инструкторами больших работ».
В Германию ехал механик завода Красный Аксай, Павел Шатунов.
Рабочий, выбранный для поездки в Америку, был мой прадед, Петр Игнатьевич Хмелевский.

Прадед работал на Ростовском Лензаводе. Он окончил ремесленную школу при Главных мастерских Владикавказской железной дороги в 1916 году, стал слесарем. Через несколько лет начал преподавать на курсах мастеров слесарное ремесло; водил автомобиль «Кейс», работал автоинструктором.
У него получалось все: он был и механиком, и электриком, токарем, кузнецом, собирал радиоприемники и даже телевизор в те годы, когда о таком чуде еще и не мечтали.
Вот его и «выдвинули» от завода в Управление Волго-Дона.

Надо сказать, что слова "землечерпательная машина", вызывающие в воображении ковш современного экскаватора, в начале прошлого века означали совсем другое. Это был огромный паровой монстр, двигавшийся по рельсам. Его обслуживала целая бригада рабочих. Такие выпускали в Германии (они использовались при постройке Средне-Германского канала) и в Америке. Подобные машины делали и у нас под названием "Путиловец".
Прадед в Новочеркасске практиковался на американском паровом экскаваторе Мэрион-76; изучал его устройство и теорию земляных работ. Потом сдавал экзамен инженерам Хрусталеву и Наумову. Учил также английский язык.

В это время шла подготовка проекта канала. В Тиргартенской лаборатории в Берлине анализировали пробы грунта, испытывали модели узлов. Наши инженеры вели работы на местности. Вскоре Аксамитный рапортовал в Москву, что предварительный проект завершен, бюджет стройки включен в пятилетний план и она может быть осуществлена в ближайшие 4 года.

Но заграничные командировки пока откладывались из-за проблем с оформлением паспортов. Вместо 3-х месяцев прадед уже полгода стажировался в Новочеркасске.
Аксамитный писал, что на подготовку рабочих уже затрачены «колоссальные средства» (только на обучение языкам пошло 700 рублей), а поездка под угрозой срыва...

Наконец в сентябре 1929 года рабочий-практикант Хмелевский все-таки выехал...в Берлин. Вместо Америки. Со знанием английского языка и с немецким разговорником в кармане (плюс 25 долларов наличными).

Два месяца он пробыл в Германии: на Средне-Германском канале в Магдебурге, на экскаваторном заводе Любека и Берлинском «Оренштейн и Коппель».
Знакомился с новейшими технологиями и машинами.
Присылал открытки с видами городов. Писал - как много автомобилей на центральных улицах Берлина!
Из поездки привез немецкий велосипед фирмы "Brennabor" и разные слесарные и столярные инструменты для домашней мастерской.

А проект Волго-Дон свернули. Вроде бы потому, что грандиозная стройка изначально не могла вписаться в госбюджет.
Управление строительства распустили; прадед вернулся на Лензавод, к своей прежней жизни (чему моя прабабушка была несказанно рада).

Сергей Жук, который тоже был в команде Аксамитного, все-таки построил канал в 1948 году. Есть мнение, что он присвоил проект своего шефа.

В ГАРО, в фонде Р-650 «Управление строительства Волго-Дон» (1927-1930) -
997 единиц хранения, включая личные дела — лежат, ждут исследователей. Надеюсь, что имена всех создателей Волго-Дона не будут забыты.

На фото: паровые экскаваторы.

Шашка

В старом альбоме с фотографиями у меня есть снимок 1916 года: прадед, Михаил Максимович, новоиспеченный прапорщик императорской армии, приехал на побывку и позирует со своими младшими братьями во дворе дома. Рядом с ним стоит рослый серьезный Марк в канотье и Иван - будущий железнодорожник, у ног примостился гимназист Матвей. Миша лихо сидит на стуле нога за ногу; на новеньких сапогах — шпоры, на погонах — скрещенные пушки и звездочка прапорщика, рука опирается на казачьего образца шашку, выставленную вперед, на всеобщее обозрение. Как положено, поблескивают ножны, красивая кисточка висит на шнурке...
Дедушка Миша был небольшого роста, но приятной наружности. Военная форма ему очень шла, как и вообще форменные фуражки и шинели. Позднее, уже в годах, он носил длинный ноготь на левом мизинце, любил херес и покупал себе в военторге головные уборы для домашнего употребления.
Мишин отец, Максим Гладченко, имел торговлю в Нахичевани-на-Дону по 3-му разряду, держал постоялый двор и сенную лавку. Миша был старшим среди семи братьев; одна девочка — Клава, разбавляла это мужское царство.
В 1915 году, богатом на события, Миша закончил Техническое училище, получив специальность техника по механической специальности и личное почетное гражданство, женился и был призван в армию.
Со своей невестой Миша обручился давно, чуть не в 16 лет (они были ровесниками). Прасковья Яковлевна — Паня - терпеливо ждала его все годы учебы. Влюбленные обменивались своими фотокарточками с трогательными надписями...
Панина семья жила в Нахичевани неподалеку и занималась тем же «трактирным промыслом»: Паня помогала матери вести дела в их столовой на 2-й Соборной улице.
Теперь, вскоре после венчания, вновь предстояла разлука. Судьба вознаградит впоследствии Паню за терпение долгими годами счастливой жизни вместе — на фоне бурь, революций, войн и всяческих потрясений; судьба их берегла.
А пока Миша отправлялся на службу. По причине военного времени, он очень быстро получил младший офицерский чин («курица-не птица, прапорщик-не офицер», была такая поговорка) и отбыл в Царское Село, в артиллерийскую бригаду.
Артиллерия в Царском выполняла функции современного ПВО, охраняла императорскую резиденцию от воздушных налетов.
Миша рассказывал, как во время прогулки по царскосельскому парку с товарищами пытался пофлиртовать с какими-то хорошенькими барышнями, и как подоспевшие офицеры свиты отогнали молодых людей подальше, объяснив, что барышни — Великие Княжны и дочери Государя Императора.
Молодая жена Миши ждала его дома. По моде того времени, Паня срезала косу после свадьбы, - сменила пышную прическу на стрижку «а ля паж», и повесила на шею золотой медальон с фотокарточкой мужа. В августе 1916 года у них родилась дочь Люба, названная в честь крестной, ближайшей паниной подруги, Любочки Паршиной. (У Паршиных в Ростове была фабрика «конфект» до революции). Дружба с Паршиными прошла через всю жизнь Пани.
В начале 1917 года Паня собралась ехать к мужу: с полугодовалой Любочкой, багажом и любочкиной «бонной» - деревенской девочкой-нянькой. Путешествие в поезде оказалось довольно долгим. Из той поездки запомнилось, как на станции Новозыбково её напугала толпа необычно одетых людей - они оказались делегатами от еврейского Бунда.
В день приезда в Царское Село Миша должен был её встретить, но так заигрался в карты в офицерском клубе, что забыл о времени... Кинулся на вокзал в пролетке. Видит — навстречу едет в экипаже Паня со всеми пожитками, он кричит ей:
- Паня! Паня!
Паня метнула на него гневный взгляд и демонстративно громко приказала:
- Извозчик, гони!
Ее экипаж промчался мимо.
Миша покорно поплелся следом, на снятую им квартиру... Думаю, прощен он был все-таки скоро.
Было ли целью поездки желание ускорить (или устроить) Мишину отставку — не знаю. Но через короткое время Миша службу оставил и вернулся с женой в Нахичевань. Домой с ним приехало и табельное оружие — пистолет и шашка, и китель с шинелью, которые вместе со шпорами легли на дно большого сундука на втором этаже паниного дома на 2-й Георгиевской улице. Первый этаж занимали ее братья и мать с мужем, а второй был отведен Мише с Паней в качестве приданого.
Этот дом я хорошо помню. Устроен он был необычайным для моего детского воображения способом: второй этаж нависал над первым своей закрытой верандой на железных столбах. Внизу от этого всегда было темно, а окна верхних комнат смотрели на застекленную веранду. Вход наверх — по крутой железной лестнице — не через дверь, а через люк в полу. Наверху стоял рояль (как только его втащили?), мебель темного дерева, какие-то картины висели на стенах.

Незадолго до революции умер Максим Данилович, Мишин отец — неудачно упал с лошади на своем дворе. Впрочем, сложения он был апоплексического...
Ростов (его уже фактически объединили с Нахичеванью) довольно долго сопротивлялся советской власти, переходил из рук в руки. Белые и красные сменяли друг друга, а с 1918 года ненадолго здесь создался островок старой жизни. В Ростов бежали офицеры царской армии, съезжались деятели искусств — поэты и художники, артисты и музыканты. Здесь пели Вертинский и Собинов, выступали мхатовцы, Николай Лансере читал лекции по архитектуре и делал акварельные зарисовки зданий, Сарьян преподавал живопись; господа офицеры собирались в открытых кафе на Садовой улице...
Но островок, ясное дело, не устоял. В январе 1920 года в город вошла конница Буденного. Многие тогда бежали за Врангелем в Крым, многие остались. Остался Миша с Паней. Панины братья — гимназисты, Яков и Георгий, отправились с Добровольческой Армией и больше не вернулись. Жора написал однажды, что ранен, едет в санитарном поезде. Больше от него вестей не было. Яша тоже пропал; но через время, довольно долгое, к Пане постучался человек с весточкой от него. Сказал, что Яша жив, остался в Турции, принял мусульманскую веру и зовется теперь Якоб Якобыч...

В первые годы новой власти случилось происшествие: в дом пришли с обыском. Кто искал и что искали — не знаю. Может быть, ловили белую «контру», может, бандитов (тогда и тех, и других было достаточно, такое уж было время). Именно из-за неспокойного времени, на всякий случай, Миша держал у себя под подушкой пистолет...
...С обыском разбрелись по комнатам, переворачивают вещи. Один зашел в спальню, поднял подушку. Рядом стояла бабушка Паня (а тогда - не бабушка, - молодая испуганная женщина). Паня окаменела. Человек в форме посмотрел на нее, на пистолет, опустил на место подушку и крикнул своим: «Здесь ничего нет!».
Они ушли. У Пани сделалась истерика. Трясущимися руками она ухватила злосчастный пистолет и побежала в дворовую уборную — топить. Туда же отправилась шашка в красивых ножнах с кисточкой на шнурке, дедушкина гордость. Кстати, при обыске ее почему-то не нашли...

Миша с Паней прожили долгую жизнь, что называется, душа в душу. Дедушка Миша собирал открытки с видами Ростова и Нахичевани, писал краеведческие заметки в газету. Паня до старости осталась хохотушкой и на вопрос о здоровье всегда с улыбкой отвечала: лучше всех!
В сундуке у них наверху сохранились под отрезами шинельного сукна блестящие шпоры — на память о щеголеватом наряде прапорщика со старого снимка.

неожиданные пересечения биографий и судеб