Водяная Балка и Глафировка

[q]

Наш помещик был единственным представителем Нарецких, не имел ни жены, ни детей, притом калека, с разбитыми параличом ногами и руками. Большую часть своей жизни, которая протекала на моих глазах, он провел у себя дома в постели или кресле, и только изредка лакеи вывозили его в тележке из дому в церковь или для прогулки летом по аллеям. Был он, очевидно, человек не жестокого нрава и даже, как говорят, добряк, но это не мешало ему быть проникнутым насквозь принципами крепостничества, и потому ему ничто не мешало любоваться из своего окна, когда по воскресеньям хлестали по живому телу плети и розги провинившихся чем-нибудь в продолжение недели его крепостных. И всех этих крепостнических насилий я вместе с моими товарищами детства, которых, к счастью моему, было у меня достаточно, был свидетелем. Особенно врезалось в памяти моей одно из надругательств над человеческой личностью крепостных нашего барина, которые разнообразились „панинятами", по выражению малороссов, т. е. всякими крепостными холуями, начиная от любимца-лакея до управляющего. За что-то на почве религиозной, помнится, за то, что под праздник молодежь местечка, молодые парни и девушки, собрались на улицу попеть и поплясать, ревнители Христа, чтоб предупредить от пагубного пути уклонения со стези христианства, прибегли к такому средству исправления: заставили эту молодежь, вместе девушек и молодых парней, без всяких других орудий, приспособленных для этого рода труда, вычистить отхожие места при барской конторе голыми руками. В какой мере это надругательство над человеческой личностью отразилось на лицах этих жертв крепостного произвола, говорит то, что даже мы, дети, подстрекаемые нашим детским любопытством; пришедшие посмотреть на столь остроумное средство религиозного воспитания, придуманного управляющим, прочли на лицах унижаемых молчаливый укор нашему любопытству и, сконфуженные, оставили молча место этой своеобразной экзекуции. Иногда из пассивных свидетелей мы делались посредниками между этими двумя сторонами населения Глафировки. Мы знали мнение наших старших привилегированных о крепостных и мнения крепостных о привилегированных, сообщаемые нам в виде жалоб на свою горькую судьбу.
Нарецкий, отдавая дань своим крепостным принципам, не имел никого из близких, по отношению к которым он мог проявлять свою лучшую сторону души, и в этом случае оставалось только одно духовенство. Он любовно относился к нам, детям, и мы, таким образом, имели возможность обращаться к нему в качестве ходатаев за крестьян. Особенной заботой нашей пользовался Никита, молодой еще парень, лет 24—25, сидевший постоянно в барской тюрьме за побеги. В Глафировке он только и жил, когда сидел в тюрьме. Как только его выпускали из тюрьмы, так он вновь бежал в донские степи и пользовался свободой до поимки. Его ловили, привозили в Глафировку, предварительно наказывали розгами и сажали в тюрьму. Когда он сидел в тюрьме, мы были его единственными посетителями и посредниками между ним и его невестой Зинаидой, из-за неразрешения жениться на которой он и бегал. Мы постоянно толклись у решетки Никиты, приносили ему пищу, вести от Зинаиды, а он это оплачивал тем, что рассказывал нам о неведомой нам казачьей вольной жизни, плел нам корзинки из тростника и лодочки из коры выдалбливал. Вел он с нами разговоры, как с взрослыми. Мы часто, из опасности потерять столь полезного нам друга, обращались к нему с просьбой прекратить побеги и жить, как все живут в Глафировке, но на это он откровенно говорив так: «Ну, подумайте сами, за что я буду даром работать на него? Что он брат мне или сват; да и что он хорошего сделал мне? Скажем, к примеру, за что он не дает нам с Зинкой разрешения жениться? А вот украду Зинку, и бежим к казакам». И нам удалось в конце концов выхлопотать ему разрешение повенчаться с Зинаидой. Помню еще следующую сцену из крепостного мира Глафировки. Когда стали ходить слухи о выходе крестьян на волю, мы, дети, перед каким-то праздником толклись на аллеях, которые крестьянами к празднику посыпались песком. Молодой парень, Зипр но фамилии, взял из кучи горсть песку и, рассевая его по аллее, как сеют зерна, сказал, обращаясь ко мне: „Смотри, Миша, и учись, как сеют добрые люди хлеб, а то вот как выпустят нас па волю, тогда ведь самим придется".

[/q]

[q]

Наверняка уже была мертва, иначе было бы указание на это.

[/q]

[q]

Умер в Гоптаревке

[/q]