с. Мануйловка. Полтавской губ.

В моем детстве я часто слышала слово "Мануйловка".
На мои вопросы: "А где дядя Лёва? Почему он не приходит?", тётя отвечала: " Он на Украине, в Мануйловке, рисует там."
"От кого пришло письмо?" - " От Лёвушки, из Мануйловки, скоро возвращается."
" Дядя Лёва уже вернулся?" - " Да, завтра зайдет, принесет показать эскизы из Мануйловки."
Эти вопросы и ответы повторялись в разных вариантах долго, с 1949 по 1954.
В 1956 г. дядя Лёва скончался, а не стене нашей комнаты в Мерзляковском пер.осталась картинка-литография: " Улица Мануйловки, колодец с журавлем".
Улица была безлюдной, хаты под соломенными крышами - печальными, а журавль казался очень странным сооружением. Таким же печальным, как и хаты и улица. Я не понимала, как брать воду из колодца таким способом. Я тогда видела только колодцы в Подмосковье.
Потом, на посмертной выставке я увидела другие холсты из Мануйловки - масло и акварель.
Я поняла, что дядя Лёва был просто влюблен в эту Мануйловку.
А много-много позже, уже когда я занялась разборкой архива нашлись и записи о Мануйловке, его переписка.

Мануйловка 1949 г.

Поезд приближался к Белгороду. Было прохладное утро в августе. Я мало наблюдал окружающий пейзаж, будучи занят мыслями о предстоящих делах.
Одна из моих соседок, заинтересованная видом моего багажа, узнав, что я - художник и еду в Полтавскую Мануйловку (а есть еще и другие), тут же рассказала на певучем украинском диалекте о том, что ее двоюродный брат Янович (у нее получалось - Хэнович), третий секретарь Козельщинского районного комитета партии, художник-любитель, написал для Мануйловского музея картину "Максим Горький на берегу Псла".Я не был рад услышать, что моя тема уже кем-то решена, но скрыл от собеседницы и волнение, и неудовольствие. В Харькове мы расстались. Она уехала в город, а я, в ожиданьи поезда на Одессу, томился на харьковском вокзале до следующего утра.
Поезд на Одессу отошел из Харькова, сильно перегруженный бесплацкартными пассажирами, к которым принадлежал и я. Изнемогший от непривычной жары, я проспал почти весь день на верхней полке, изредка прислушивался к разговору сидящих внизу украинских юношей из школы машинистов, едущих в Кременчуг, и поглядывал в окно.
Очарованный пейзажем Украины, я быстро засыпал вновь. Промелькнули полтавские сады и хаты, сосновые леса, взращенные на белом, мягком песке, рощи, голубая Ворскла.
Дали раскрывались в нежных и мягких очертаниях, как будто ветерок, подув, создал шелковистую траву, поставил группами осокори, распределил все в чудесной гармонии и окружил солнечным небом. Я думал о том, что в таких местах когда-то возникли сказки Гоголя и песни Шевченко.
Вскоре пейзаж изменился. Ровная степь лежала и направо и налево от железной дороги. В Козельщине я выскочил из вагона на шпалы - ни платформы, ни здания станции не оказалось.
Поезд тронулся через минуту, оставив вдоль пути человек двадцать пассажиров. Я увидел переезд, пыльную дорогу, шлагбаум, а невдалеке, на холме, городок со следами военных разрушений.
Храм богатой архитектуры увенчивал холм, а внизу, среди пыльных акаций, уходя далеко в степь, разбросались белые хаты поселка.
Девушка-кассир, в маленькой хатке, заменяющей станцию, приняла мои вещи до утра в крошечную дежурную комнатку, убранную с девичьим вкусом. "Москва, из Москвы художник" - вот слова, вызвавшие ее восторженную улыбку.
Я отыскал районный комитет партии и вручил секретарю свои бумаги. Товарищ Гудзенко был чем-то встревожен. Его карие глаза беспокойно бегали, а быстрые движения показались мне слишком нервными. Впрочем, он быстро освоился, обещал утром приготовить мои бумаги, отправить меня в Мануйловку, велел подыскать для меня ночлег и посоветовал побродить пока вдоль полотна железной дороги.
Солнце садилось. Было тихо. Откуда-то возвращались девушки, одетые по-городскому, и до меня долетели обрывки их разговора. Они говорили о любви. Присев около хатки-кассы, я написал письмо в Москву о том, что я хорошо доехал и радушно принят в Козельщине.
На ночлег меня проводила полная, любезная свыше меры и заискивающая пожилая женщина.
Семья, в которой я оказался, запомнилась мне своей молчаливостью. Молчал хозяин, молчал его сын, и помалкивала хозяйка: "Кто Вас знает, что Вы за гость", - таков был смысл этого молчания.
Утром т. Гудзенко, сидя за красным столом, вручил мне бумаги, и посоветовал добираться поездом на Галещину, а оттуда в Мануйловку.
...........
За полтавским шляхом с возвышенности открылось село, а за ним вдалеке кряж с песчаными отрогами и густым лесом. Разбитые немецкие танки еще раз напомнили о военных днях.
"Ось Маниловка", - сказал старик, и я стал разглядывать кривые хаты, разорванные плети и тощие садики. Вид Мануйловки показался мне оголенным, полуразрушенным и небрежным.
.........
Мы повернули обратно и через несколько хат, остановились у хаты с красными ставнями.
Выбежавшая навстречу женщина назвалась Настасьей Василовной, а следом за ней вышел Грицко, высокий, средних лет, безбородый, светлоглазый.
В хате Шаповал были следы большой хозяйственной работы. Ведра, кувшины и шитье на швейной машинке.
Настасья Василовна не стала применяться ко мне и говорила со мной на украинском языке.
На столе появилось угощение, - жареная рыба и кислющий пирог с вишнями.
Заботливо, участливо расспрошенный обо всем, я был отведен под яблоню и уложен на рядно для отдыха, где и заснул, любуясь румяными яблоками, белизною хат и аистами на соседней кровле.

В лесу над Пслом
Музей Горького предложил мне тему для картины: "Максим Горький в лесу над Пслом читает украинцам рассказ Чехова "В овраге"".
Я знал, что Псел, украинская река, течет из Курской области и впадает в Днепр.
В то, что на берегу Псла может быть густой лес, я не поверил.
На первом черновом наброске, сделанном в Москве, получилось, что группа украинцев расположилась на берегу Яузы в районе Измайловских полей.
Местом действия была полтавская Мануйловка в 1897-99 годы.
Как бережного хранителя воспоминаний о Горьком мне назвали тамошнего старожила Григория Григорьевича Шаповала.В день моего приезда он и повел меня к берегу Псла.
........
Мы прошли лугом 2-2,5 километра. Позади на бугре хаты Мануйловки горели на закате оранжевым, розовым, фиолетовыми и голубыми тонами
.......Словоохотливые мануйловцы вновь и вновь рассказывали мне, где купался Горький и кто с ним был. Все слова приводили к одному смыслу: Горький дружил с бедняками Мануйловки и проводил с ними время.
Горький жил в имении Ширинской - Шихматовой, княгини.
Горький предпочитал ездить к Пслу на возке Карпо Данилыча, любил ездить на сене и не любил барских колясок.
У Псла он беседовал с крестьянами, в узком кругу говорил о политике.
В парке Ширинской под каштаном читал вслух "Катерину" . В те времена, по словам мануйловцев, даже слово политика не было известно. Ловили рыбу, жарили кашу, пели песни.
Но рассказы Горького о Ширинской - Шихматовой занимали мануйловцев в рассказах о Горьком не меньше, чем Горький.
Мне казалось, что все эти рассказы о старом покрылись водорослью вымысла.
Бабка Мария, которой я напомнил ею же описанное событие о черевичках, подаренных Горьким, сказала мне: "Так то ж неправда, черевички були, то я набрехала, бо не ходила на спивки" . Некоторые дальновидные мужики делали упор на революционную работу Горького, но связного рассказа не получалось.
Однако появилась фигура урядника. Урядник, живший в Песках, на время приезда Горького в Мануйловку, перебирался туда же.
И еще - кулак под хмельком, погрозивший Пешкову пальцем: "Э, барин, не то читаешь!"
Каждый рассказчик вводил своих героев действия, отстраняя остальных.
Имена Петра Дерида, Якова Бородина, Лысенко и другие имена, все на одно лицо, путались и выскакивали передо мной, как карты в игре.
Но это были не карты, а люди, из которых многие сидели в тюрьмах за революционную деятельность. Путаная нить рассказов, я надеялся, будет иметь какой-то конец.
Оказалось не так.
Мануйловцы из любви к искусству и вымыслу, а может быть из любви к истине, не распутывали, а запутывали нить.
....................................Когда эскиз картины был наполовину сделан, то старая женщина, грамотная и по виду бывалая мещанка, принесшая мне яблоки из соседнего села, многозначительно объявила: "Надо было спросить меня, я тоже из друзей Горького". И ее несложный рассказ свелся к тому же, к барыне Ширинской-Шихматовой, к описанию парка, дома и флигелей.
Все было далеко, все стало прошлым. Нить воспоминаний уходила в глубину десятилетий, путалась в мелких фактах, заслонялась сегодняшним днем. А день этот пылал, сверкал чувственной яркостью красок, радовал глаз. "Гей, цоб-цобе" - кричали на бестарках смешливые украинки, и злой бич со свистом падал на спины тощих волов.
..........В день условленного сеанса по лесной стежке к назначенному месту приехали на велосипедах вспотевшие старый Максим Третьяк с сыном Яшко, и пришли другие: высокий, добрый Иван Лукъяныч Семик, печальный на вид Дьяченко, прозванный "Царем", другой Семик в шелковой рубашке, старомодном городском брыле и серой паре, дяденька Кондрат - бригадир трактористов, тоже на велосипеде, с бурнусом, старинной рубашкой и золотистым рваным брылем.
Прошагал из Нижней Манiловки гигантскими шагами Митро Шаповал, подошел гордый Демид Артюшенко и уставил на меня недоверчиво карие очи.

Из воспоминаний Л.Н. Хорошкевича.

http://www.horochkiewich.narod.ru/ukraina-04.htm

Письма М. Горького из Мануйловки
1. ПЕШКОВОЙ Е.П. (12 [24] октября 1897, Мануйловка)
(Пешкова Екатерина Павловна (род. 1878) - урождённая Волжина, с 1896 г. жена М.Горького. )

2. ЧЕХОВУ А.П. (Начало [середина] июня 1900, Мануйловка)

Захотелось написать Вам несколько слов. Я уже в Мануйловке, и адрес мой таков:
Почтовая станция Хорошки, Кобелякского уезда, Полтавской губернии, в село Мануйловку.

...Хорошо в этой Мануйловке, очень хорошо. Тихо, мирно, немножко грустно. И немножко неловко, странно видеть кучи людей, которые совсем не говорят о литературе, театре и о всём "прекрасном и высоком", до чего им совсем нет дела. Всё-таки хохлы - славный народ, - мягкий, вежливый, я очень их люблю. Устроились мы недурно. Среди огромного, старого парка стоит красный каменный дом, в нём семь крошечных нелепых комнат с узкими и низенькими дверями, а в этих комнатах - мы. А рядом с нами, на большой липе, живёт семейство сычей. В пруде - лягушки, - а у малорусских лягушек такие мелодичные голоса. Неподалёку от нас церковь; сторож на колокольне бьёт часы. Собаки лают. Настоящая украинская луна смотрит в окно. Думается о боге и ещё о чём-то таинственном и хорошем. Хочется сидеть неподвижно и только думать.
Приезжайте-ка сюда. Мы поместим Вас в школе, в том же парке, неподалёку от нас. Комната у Вас будет большая, никто не помешает Вам. Тихо будет. Я начал купаться в милой реке Псле, где ходят огромные щуки. Красивая река. Отсюда, из деревни, при лунном свете и под жалостное пенье лягушек ялтинское бытие кажется мне ещё более отвратительным, выдуманным, ненужным. С завтрашнего дня - работаю.
Вам желаю того же и доброго здоровья желаю и всего хорошего. Крепко жму руку и - до свидания, пока.
Напишите, едете ли в Париж, и, пожалуйста, высылайте мне корректуры, как обещали. Ну, до свидания, Антон Павлович! Поклон Вашей маме и сестре. Жена тоже кланяется Вам, просит напомнить о каком-то Вашем портрете, обещанном ей, просит передать её поклоны Вашей семье.

А. Пешков
http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/pisma/pismo-108.htm

3. А. П. ЧЕХОВУ

Между 15 и 31 августа [28 августа и 13 сентября] 1900, Мануйловка.

Сим извещаю Вас, дорогой Антон Павлович, что драма М.Горького, довезённая им, в поте лица, до третьего акта, благополучно скончалась. Её разорвало со скуки и обилия ремарок. Разорвав её в мелкие клочочки, я вздохнул от удовольствия и в данное время сочиняю из неё повесть.......
[В ноябре 1900 в журнале "Жизнь" началось печатание повести М.Горького "Трое". Возможно, именно её он начал писать в Мануйловке.]

А. Пешков
4. Л. В. СРЕДИНУ

Между 26 и 30 августа [8 и 12 сентября] 1900, Мануйловка.

....... Мы здоровы. Я недавно порвал три акта драмы и написал пять глав повести. Вот будет повесть! Действующих лиц - 173. Действие продолжается 22 года. Каждому году посвящаю 10 глав. Писать, так уж писать!
А Алексин рассердился на меня за письмо? Если - да, жаль. И чего он не ехал в Китай? Если только объявят настоящую войну - я еду. Обязательно! Я этой войне придаю огромное значение. Меня бы нисколько не удивило, если б она затянулась лет на 30 и завершилась общей трёпкой всей Европе. Эх, зачем я не китаец! Я бы Вам показал цивилизацию! Я бы общипал с Вас культуру-то! Я бы...
Сидим мы здесь лишь потому, что у нас нет ни сантима. А холодно! Украинская ночь никогда не бывает тиха, - не забудьте написать это на полях Вашего Пушкина, - потому что потомки Мазепы не кормят своих собак.
Затем я кланяюсь [жене Вашей] Софье Петровне, Ярцевым [художнику Г.Ф.Ярцеву и семье], Ал. Ник. [Алексину] и [Вашему сыну] Толе и [Вашей дочери] Зине. ..........
Прощевайте!
Крепко жму руку.
А. Пешков

5. А. Д. ГРИНЕВИЦКОЙ
[Гриневицкая А. Д. - сотрудница прогрессивной газеты "Нижегородский листок", жена главного редактора этой газеты. - Ред.]
24 августа [6 сентября] 1900, Мануйловка.
Милостивая государыня,
многоуважаемая, искренно чтимая, а говоря проще - добрая и славная
Александра Дмитриевна!
Прочитав в расчудесной газете Вашей, что в первых числах сентября М.Горький имеет вернуться в Нижний, я возымел желание подтвердить сие важное сообщение, - репутация "Н.[ижегородского] л.[истка]" дорога мне, и я не хочу, чтоб его упрекали в распространении ложных известий. А посему - задержите отправку газеты в Хорошки. Вот скромная цель сего пышного послания. Неправда, что горы рождают мышей, мыши рождаются у нас в комнате, в нижней части шкафа, и устраивают себе жилища в ботинках моей жены. По ночам, когда я пишу повести, они пищат от наслаждения при мысли, что со временем будут их грызть. Вы можете сообщить в "Листке", что М.Горький начал писать: а) три повести, б) роман в двух частях, в) драму, г) статью о музыке народной и оперной, д) курс астрономии.
Сообщите также, что, возвратившись в Нижний, я буду принимать у себя во всякое время дня и ночи людей, которые пожелают дать мне в долг денег.
Гонорар, который следует уплатить Адаму Егоров[ич]у [Богдановичу] за сообщение о моём приезде, - отдайте мне. Он уже достаточно получил за воду из Волги, Камы и Белой. Какой водопроводчик, скажите!
В данный момент - лают собаки, ибо - ночь. Какие в Малороссии ночи! Удивительно! Настоящие украинские. Но обо всём этом я расскажу Вам со временем.
До свидания!
Вашему супругу - поклон. Большой поклон...
А знаете что? Прескучно в Малороссии! Особенно, когда "тиха украинская ночь" [из поэмы А.С.Пушкина "Полтава"], а собаки так и лают, так и лают, словно критики. Не говорите никому, что в Малороссии скучно. Не поверят, да ещё будут ругаться. Скажут - это оригинальничанье. Я забыл ещё сказать, что здесь чертовски холодно. Но об этом я скажу при свидании.

А. Пешков
http://home.mts-nn.ru/~gorky/TOM/letts_2.htm

2007 год
Мануйловка с высоты птичьего полета
Мануйловка с высоты птичьего полета

http://www.avispro.com.ua/photoalbum.php?f=1839

..Васильева З.В. О жизни в Мануйловке с семьей Пешкова в 1900 году./А.М. Горький нижегородских лет. Воспоминания. Горький. Волго-Вятское книжное издательство. 1978. Стр. 110-119, 301-302..........

Село Мануйловка Кобелякского уезда Полтавской губернии — 18—20 километров от станции железной дороги. Почтовое отделение Хорошки.

Как большинство старинных украинских сел, оно образовалось из отдельных, слившихся между собой хуторов. Прямых улиц в нем нет, а любая усадьба сохранена почти такой, как была в одиночестве: украшена «вишневым садочком», где дивчины гордятся «барвиночками» и высокими прямыми мальвами, с крупными цветками всех оттенков, кустами сирени, акации, перевитыми хмелем; иногда блеснет где-нибудь млинок (прудок); вода в этих степных местах очень ценится.

Хатки белоснежны, очень картинны, в ясные месячные ночи — особо.

На тростниковых крышах положено старое тележное колесо, на нем — гнездо аиста; профиль его, стоящего на одной ноге, также, как и профиль колодезного журавля (своеобразный, очень высокий, согнутый столб, которым вытягивают ведро из колодца), возникает передо мной при слове Мануйловка.

Этот украинский, быть может, уже давно устаревший мир, в моей памяти живо воскресает, гак же, как и бескрайние степи, весной такие нежные, привольные, а после гнетущей жары — серые, унылые...

Поля, засеянные подсолнухом, кукурузой, буйной пшеницей, не похожи на наши среднерусские. И совсем уже новы для нас — бахчи дынь и арбузов...

Километрах в двух от села протекает веселая, изгибистая речка Псёл, водятся в ней разные рыбки, дно чистое, песчаное, берега отлогие — купанье чудесное. Местами они порастают небольшими рощами (левадами); птиц там певчих, разнообразных и голосистых для Алексея Максимовича и Николая Захаровича — не перечесть.
В те времена обязательно где-нибудь рядом с селами виднелась барская усадьба, более или менее красивая и обширная.

В Мануйловке помещиками были князья Шихматовы-Ширинские. В живых были старая 80-летняя княгиня и ее дочь, вышедшая замуж за простого земского врача Орловского (1). Она мне помнится как остаток поколения народниц-семидесятниц. Стриженая, прямая, «нигилистка», охотница поспорить. Я ее редко видела, но слышала, что с Алексеем Максимовичем они при встречах спорили и ссорились по вопросу о крестьянстве. Он тогда был очень настроен против «мужика» за черты собственничества, за косность и жестокость в семейном быту. Слышала, что Орловская первая подошла к нему познакомиться в Воронцовском парке в Алупке в 1897 году и пригласила Пешковых к себе в Мануйловку. Летом того года (перед приездом к нам в Каменное) там родился у Пешковых Максим.

Где-то я читала, что эти князья в далеком прошлом были в немилости у правительства и за свободомыслие были высланы пожизненно в свое имение. Современники Пешковых — старая княгиня и ее дочь Орловская — к Алексею Максимовичу и Екатерине Павловне относились прекрасно. Нам и Самойленко (бывшим учителям Мануйловки) (2) предоставили удобные и уютные помещения: школу и бывшую больницу (не функционировавшую почему-то). Для себя Алексей Максимович и Екатерина Павловна сняли каменный флигель в парке усадьбы.

Пешковы изредка навещали барскую усадьбу, где устраивались музыкальные вечера и можно было послушать классическую музыку.

Самойленко поместились в школе: две крупные классные комнаты с широким коридором; печки топились соломой. Благодаря этому отоплению я могла там задержаться и на морозную осень. А мы получили помещение больницы; коридор, три маленькие однокомнатные палаты и две большие светлые комнаты.

Помещичья усадьба была окружена парком, одной стороной парк прилегал к площади с белой церковью. От усадьбы через парк шла прямая, как стрела, широкая липовая «главная» аллея.

Приблизительно на половине ее стоял солидный, но уже снаружи полуоблупленный каменный флигель с террасой, в нем было семь средней величины комнат. Там поместились Пешковы. Внутри он был неудобен — комнаты шли одна за другой полукругом. Но кругом были такие прекрасные вековые дубы и липы, меж ними лужайки, на которых игра в городки была укрыта от любопытных и порой надоедливых деревенских ребят (3); там и в жару было прохладнее, чем где-либо.

Людей у Пешковых набралось немало. На все лето приехал писатель Петров-Скиталец; юноша Анатолий Средин — сын друга Горького; длительно жил многолетний и большой друг Горького Леопольд Антонович Сулержицкий (4), очень многосторонний и «занятный парень», как любил выражаться Николай Захарович. А в семье у них, кроме своего Максима, был мальчик Шура, лет двух или меньше, сын умершей сестры Екатерины Павловны, которого они взяли на воспитание (5), его няня.

Никак не могу припомнить точно, но, кажется, мы тоже обедали у них, потому что при нашем помещении не было ни кухни, ни керосинки. Николай Захарович был страстный «чаепийца», и двухразовый самовар был узаконен в нашей семье.

У меня на руках было тогда трое детей: шести, трех лет и восьми месяцев. Няни у меня не было, лишь перед отъездом я наняла очень хорошую украинку Настю Шаповал (6), которую я увезла с собой в Киев, а потом и в Крым.

Почти так же жили и матери двух других семей. У Самойленко четверо детей-дошкольников, и она вела с ними каждый день учебные занятия.

У Екатерины Павловны Максим тоже требовал много заботы по своему крайне живому темпераменту, а маленький двухлетний воспитанник Шура, очень хрупкий и болезненный, постоянно болел, хотя у Пешковых для приготовления еды была повариха, а мать Екатерины Павловны — Мария Александровна Волжина — не спускала с маленького Шуры глаз, все же Екатерина Павловна была сильно связана...

Все мужчины были отличными ходоками, и беседы их происходили далеко в степи.

Ни разу мне не пришлось увидеть Алексея Максимовича среди деревенских актеров, начало работы с которыми произошло еще в первый (1897) его приезд в Мануйловку.

При нас же там было два-три спектакля приезжей киевской труппы Кропивницкого (7), мне очень понравились они, только показались похожими один на другой — все эти обездоленные дивчины, брошенные беспечными панычами, «сердечны Оксаны» («покрытки»).

И нам изредка — Людмиле Дмитриевне Самойленко и мне — выпадали минуты хорошего настроения Алексея Максимовича, когда случайно мы ему попадались под исход дня где-нибудь в парке, и он чувствовал потребность рассказать что-нибудь из своих странствий и мог проговорить легко ночь напролет...

В конце лета (в августе) пришло извещение о приеме Николая Захаровича в Киевский, только что открытый политехнический институт, на должность старшего лаборанта.

Он сдал свои дела в Крюкове и уехал в Киев, а я осталась в Мануйловке дожидаться, когда он получит квартиру,

А жизнь в Мануйловке текла как будто ровно и спокойно, но как в окружении, так и в семье Пешковых вспыхивали острые моменты. Екатерина Павловна и Алексей Максимович без памяти любили трехлетнего сынишку. Красивый, унаследовавший прекрасные глаза и волнистые волосы матери и отцовский темперамент, он был труден для воспитания: быстрый, как молния, изобретательный на проказы (например: соседу за обедом нальет воды в карман или насыплет ложку соли в суп) и очень упрямый. Екатерина Павловна была в вечной тревоге за него.

И вот одним ранним утром вне себя прибегает она к нам, плачет, рвет на себе волосы — у Макса температура до 40°. Врача достать трудно. Мы, люди уже опытные, говорим, что если не захвачено горло или легкие, то температура у детей легко поднимается. За врачом послано, к вечеру выяснится, есть ли опасность, но она буквально была на грани помешательства.

Конечно, мы оказались правы: врач приехал, лекарства даны, через три дня мальчик уже купался...

А двое наших «философов» (долго они не рассказывали нам про этот «казус»), однажды гуляя далеко в степи, чуть не погибли: волы, обычно очень спокойные, в сильные жары подвергаются припадкам бешенства, собираются небольшими группами и бросаются на встречных. В пылу разговора Алексей Максимович и Николай Захарович подпустили их близко и еле убежали, спрятались в овраге (балке)...

Как проходил обыкновенный рядовой день в Мануйловке?

До наступления сильной жары, часов в 9—10, приезжал на арбе дядько — везти детей с нянями и матерями на Псёл. Это был типичный дядько Карпо, не вынимающий за несколько часов нашего купанья трубки изо рта, не говоривший и пяти слов за все время, и слова-то все односложные: «вже», «ще», а волам кричал «цоб-цоб-цобе». Ребята теребили его, просили ехать скорее, а волы бегать не могут. Детям набирали еды, питья, сладостей, если были — фруктов.

У реки под каким-нибудь деревом, на песке весело было играть им песком и камушками, то вылезая, то погружаясь в воду, то усаживаясь в кружок, то снова рассыпаясь; большинство тут же на берегу и высыпались.

Брали с собой и книги, но читались они плохо.

Мужчины не ходили купаться с «семейным дилижансом». Алексей Максимович утрами писал. Потом, если позволяла погода, играли в парке в городки. Лучшим игроком был Алексей Максимович.

Хотя Николай Захарович был очень близорук, он не всегда промазывал; Петров и Толя Средин играли тоже с увлечением. Затем игроки шли также купаться, возвращались все вместе.

Жар спадал медленно, только после 5 часов вечера становилось легче.

Из писем Горького к Чехову, в которых Алексей Максимович и Екатерина Павловна зовут его в Мануйловку, видно, что «тиха украинская ночь» и «украинские соловьи» уже подвергаются беззлобной усмешке: и собаки голодные не дают спать, и украинские лягушки (8).

Местное крупное происшествие, взволновавшее все село,— смерть старой помещицы-княгини. Стояла невыносимая жара. Традиция требовала устроить пышные похороны и богатые поминки на всю округу. Площадь уставлена длинными столами и скамьями; возы продуктов: забитые свиньи, овцы; пекут пироги, варят кисели.

Приглашены важные попы, архиерей, ждут губернатора и всю власть предержащую. И вдруг все приостановлено!

Приехали две сестры умершей и заявили протест против захоронения. По их мнению, это не смерть, а летаргия. В экспертизах и совещаниях прошло двое суток, и адская жара дала неопровержимое доказательство — разложение. Конечно, все заготовленное для поминок погибло.

Важные гости из духовенства и чиновничества уехали к отправлению своих служебных обязанностей, недовольные, что не удалось попить, пожрать, а только помучиться — проехать десятки верст по жаре и пыли... Простонародье высмеивало их с непередаваемым юмором.

Духовные пастыри, «сам» губернатор, предводитель дворянства, земские начальники — уехали не солоно хлебавши!

Большое впечатление на народ произвел осмотр открытого для всех княжеского склепа.

Глубоко верующие, благочестивые князья, от которых остался лишь легкий коричневый «прах»,— что же сделал «всемогущий» для своих верных слуг?

— Вот где антирелигиозная пропаганда, — заметил Горький.

Эти мелочи мануйловской жизни мне хочется закончить более жизнерадостньми строками.

Считаю лишним писать о поездке на Голтвинскую ярмарку — опа так хороша в горьковском очерке «Ярмарка в Голтве» (9).

Расскажу о последней рыбалке на Псле, где проявилась вспыльчивость — одна из черт Алексея Максимовича.

Женщины принимали участие главным образом в хозяйственной организации.

Алексей Максимович захотел блеснуть своими пекарскими талантами. Он сам сходил на рынок, купил там большую деревенскую «макитру» сметаны и, так как у нас был очень большой и свободный стол, замесил на нем тесто для каких-то бубликов и коржиков (я немного помогала Алексею Максимовичу), удачно, красиво испек их в русской печи. Но, увы! на вкус они никуда не годились; очевидно, сметана была плохая.

Разглашать о своем «провале» нам не хотелось. Не знаю, куда сбыл их Алексей Максимович, наверное, снес на корм скоту.

Мы, женщины, пробыли па Псле вечером недолго, дождались, когда вытащили сеть, поставили на костер уху и, поужинав, ушли. Мужская половина осталась до утра, народ подпил, один парубок нагрубил Алексею Максимовичу, вероятно, требовал еще вина, а когда его не оказалось, сказал по адресу Алексея Максимовича — «драные паны».

Алексей Максимович (не в первый раз на моей памяти) взял его поперек туловища и бросил в заросли колючего чертополоха.

Хочется написать несколько слов о том, как я оцениваю мануйловский отрезок времени для общей биографии Алексея Максимовича. Конечно, это был хороший, разумный отдых. Он сам пишет в письмах, что физически очень окреп, поздоровел. Правда, в этих же письмах он добродушно посмеивается над общеизвестными красотами украинской природы. Например, Средину: «Не забудьте написать на полях Вашего Пушкина «Украинская ночь никогда не бывает тиха»(10); Гриневицкой: «А знаете что? Прескучно в Малороссии! Особенно, когда «тиха украинская ночь», а собаки так и лают, так и лают, словно критики»(11).

Это все дружеские шутки, но за ними я слышу и знаю: он не спит по ночам, неутомимый труженик, пишет свои книги...
В эти мануйловские ночи оп писал драму, три акта которой он порвал, и начал какую-то длинную повесть(12)?
Уехали Пешковы из Мануйловки, как видно из дат его переписки с Чеховым и другими, в сентябре 1900 года (13).

Я же задержалась дольше, потому что Николай Захарович еще не получил квартиры в Киеве, а ехать с семьей в крошечную нанятую им комнату я не соглашалась.
Конец 1900 года и 1901 год до декабря наша семья провела в Киевском политехникуме. Там 1 декабря 1901 года окончилась жизнь Николая Захаровича. В Мануйловке он виделся с Алексеем Максимовичем в последний раз...
Когда я неоднократно встречалась в последующее время с Алексеем Максимовичем, он повторял одно и то же: «Я буду писать о Николае». Глубоко жаль, что он не исполнил этого обещания и что я так мало видела их вдвоем.

село, куда в 1950-е годы ездил Л.Н. Хорошкевич на этюдыдля картины "Горький в Мануйловке".

село, куда в 1950-е годы ездил Л.Н. Хорошкевич на этюды
для картины "Горький в Мануйловке".