На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!
Когда ничего у человека не получается: ни милостыня, ни Писание, ни Евхаристия, ни служба. Ну, ничего нету. Дырявое ведро. Воды не держит. Тогда останется только терпеть скорби. Это будет последнее лекарство Бога, чтобы спасти человека... ...Это за то, что ты больше ничего не можешь. А умел бы – спасался тем, что можешь. Понимаете? Такая штука. Мы сегодня с вами хотим чего? Хотим от скорбей избавиться. Чтобы и спасти душу, и от скорбей избавиться, надо богатеть добрыми делами. Нужно помогать друг другу. Тогда не нужно будет скорбеть. Скорби – это последний козырь в руках Бога для того, чтобы сбить с человека эту коросту. Эту твердую бегемотову кожу. И добраться до самого сердца. До сердца ж надо добраться? Надо. А оно, такое, как у бегемота. Как у носорога. Его не пробьешь из дробовика, этот роговой панцирь. Значит, нужно скорбеть. Нужно бить молотком. Бог берет молот и «лупит» в это сердце, пока оно не расколется все и не обнажится. Чтоб стало мягкое, пульсирующее, живое, тронешь – и болит, добраться надо туда! Лучше всего спасаться добрыми делами. Молитвой. И постом. Иначе будем скорбеть. Другого пути нету. Нет другого пути. Ибо Он хочет, чтобы мы были в Раю! И Он тащит нас туда, даже если мы этого не хотим. Хочет, чтобы мы там были! Так что – спасайтесь добрыми делами, дорогие христиане. Каждый из вас должен служить окружающему миру какими-то дарами и способностями, которые он получил в подарок от Господа Бога. Каждый из нас имеет таланты. Нет неталантливых людей. Каждый имеет. Поэтому поищите свои таланты. И служите друг другу обязательно. Протоиерей Андрей Ткачев.
Очень интересный рассказ. Обратила внимание на групповых фото, люди не смотрят в камеру, а почти каждый всматривается в какую либо сторону. Наверное это задумка фотографа. Мне понравилось. Возникла мысль надо сделать такое фото.
--- Пащенко, Шакула, Кравченко, Чайковские (Харьковская, Черниговская, Курская, Киевская, все переселились в Екатеринославскую губернию). Мой дневник
Военно-исторический центр СЗФО 6 июн 2019 в 18:00 Солдат
Он шел впереди. Шел по камням, обходя частые воронки. Он был обычный. Среднего роста в немного мешковатой, но опрятно сидящей шинели. Из-под разлетающихся при ходьбе пол шинели мелькали выцветшие, застиранные солдатские обмотки и чиненные не раз, но еще крепкие ботинки. За обмотку была засунута самодельная алюминиевая ложка. Лица я не видел, но почему-то знал, что у него простое лицо, лицо доброе и усталое. Мы шли с ним по его высоте, его горе, его Голгофе, которую он разделил с сотнями своих товарищей.
Он сел на камень, повернувшись ко мне спиной, достал кисет, свернул самокрутку и закурил. В клубе дыма я на секунду, на миг увидел то, что видел тогда он. Додумал то, что видел здесь в тишине сам и увидел.
Обмотанная колючей проволокой и утыканная минными полями, как новогодняя елка гирляндами и игрушками, стояла в заснеженном болоте гора. Минные ловушки, рвы выдолбленные в камне с устланным путанкой и спиралями бруно дном, страшные капканы на людей. Сотни каменных укреплений, дотов и дзотов. С немецкой основательностью и финской смекалкой и коварством оборудованные позиции и укрепления передовой линии.
Столбы дымов облаками поднимались с обратного склона высоты, где бурлила жизнь ротных и батальонных тылов, вгрызшегося в скалу врага. Размеры высоты и отсутствие у нас крупнокалиберной артиллерии позволяло не очень опасаться обстрелов. В передовых траншеях наблюдатели оттирали иней с оптики биноклей и стереотруб. Живой пар человеческого дыхания растворялся в морозном воздухе.
Вокруг не замерзших еще ламбин и болотных окон черными язвами зияющих на белом снегу курился пар, будто это были окна в преисподнюю, наполненные чернотой человеческих грехов и злых мыслей. Замерзая у кочек, бугорками белых маскхалатов и горшками замазанных известью касок, замерла штурмовая группа, ночью вышедшая на рубеж атаки.
Сперва свистом наполнился воздух над головами впадающих в забытие от холода солдат. Затем донесся грохот полевых орудий и частые хлопки минометов. В шуршании второй волны налета раздались первые разрывы, и вражеские траншеи наполнились визгом железных и каменных осколков, и зачернели сколами и впадинами воронок. Люди, разгоняя стылую кровь движением и адреналином, адским коктейлем ненависти, собственного страха и желанием жить, рванули вперед. Хлопнули первые ПОМЗы и «шпринги», крики и первые красные на белом пятна оторванных ног, развороченных животов. Первые сугробами нависшие на проволоки тела погибших товарищей, по не остывшим еще трупам которых лезли живые. Первая в секундной тишине окончания скудной артподготовки заполошная пулеметная очередь. Первый взрыв влетевшей в траншею «лимонки». Первый хрип из разорванного отточенной саперкой горла. Первый сиплый выдох пропоротого штыком легкого. Первая в упор очередь и автомата в тесноте траншеи. Все это превращается в постоянный гул и становится дыханием войны здесь на долгие дни.
Захваченный плацдарм, несколько извилистых, наспех под огнем вырытых траншей, несколько сотен метров исклеванного железом камня. Не прекращающийся вой мин и снарядов, вражеских и своих недолетов. Воздух, будто в летний зной, наполненный насекомыми кровососами, наполнен пулями, жалящими даже друг друга. Воздух трещал от напряжения и злобы. Раскаленные стволы пулеметов, автоматов и винтовок. Летящие в лица горячие гильзы, рваные, раскаленные до красна осколки, визжащие рикошетами от камней сплющенные пули. Война дышала кузнечным горном, обжигая своим дыханием людей, заставляя их корчится от боли и замирать в миг смерти.
Плацдарм корчился как сгорающая в огне кожа. Корчился, но жил. Плевался смертью, блевал кровью и кишками. Устилал камни телами и памятниками из прострелянных, некогда белых касок, но продолжал жить.
Он шел на подкрепление, ночь второй или третьей волной. Не шел, а крался под невеселый салют осветительных ракет и трассирующих очередей. Шел, выполняя приказ. Шел, все зная о плацдарме. Поднимался на скалу, понимая что это его испытание, его Голгофа. Выпущенная ночью наугад мина разорвалась под ногами. Он тихо шагнул в огненный куст разрыва как в ворота вечности. Дойдя до вершины своей Голгофы и оставшись у подножья земной скалы.
Их тела еще долго рвало осколками и пулями. Землю вокруг них усыпали пули разных калибров и стран. Как уснувшие на зиму шмели, зарывались в мох на долгие десятилетия. После гибели плацдарма ни наши, ни враги не смогли убрать и засыпать их тела на ставшей теперь нейтралкой земле. Облако удушливого смрада накрывало передовые траншеи. И часовым у пулеметов иногда чудилось, что они слышат шевеление белых червей в человеческой плоти. Слепые, испуганные очереди новичков резали воздух над призраками плацдарма и их дырявыми начавшими уже ржаветь касками, и в 42-м, и в 43-м, и в 44-м. А потом наступила тишина, тишина на долгие годы. Природа прибрала их истерзанные тела, прикрыв одеялом мягкого как домашнее лоскутное одеяло мха. Спрятала, обрушив с брустверов разбитых траншей вековые валуны. Лес подарил им тишину, не став засыпать скалу буреломом и сохранив скорбными памятниками, нашпигованные железом деревья. Мы, живые, почти смахнули их в пучину забвения и вечная тишина окружила и наши души.
Я нашел его у подножья высоты в воронке, в которую он упал. Памятником над ним возвышались три осины, скрыв тело корнями, обняв его, прикрыв от ненастья. Мы шли с ним по скале, и он спускался со своей Голгофы, а я поднимался куда-то.
За чем это писать? Зачем говорить что не видел точно, а лишь додумал? А кто и как тогда вспомнит об этих десятерых безымянных солдатах с горы Ганкашвара? Кто узнает что творилось здесь много десятилетий назад? Как передать и рассказать их правнукам, что воздух здесь гудел от железа? Что до сих пор ковром лежат притихшие пули. Как описать, что видели и чувствовали они видя как тела их товарищей красными, кровавыми облаками разрывают мины и снаряды? Видеть, чувствовать огненное дыхание войны и зловонное дыхание смерти и продолжать сражаться? Как толкнуть наши замерзшие, закисшие от жира мозги к мысли: «А я что смог? Что смогу, если потребуется?» Как перестать себя убаюкивать сказкой о всемирном братстве и единении в экстазе демократии? Как скинуть с себя липкое, мерзкое, вонюческлизкое: «Оно мое, оно мне надо?» Как оценить сделанное ими, если оно сделанное, перенесенное ими не укладывается в понимание современного человека?
Мы все, каждый, как бы он не крутил сейчас у виска, читая эти строки, встанем у подножия своей Горы, встанем и пойдем на нее рано или поздно. И кому-то придется на нее идти одному, оставив у подножья машины, квартиры, дома и горы цветных бумажек и пластиковых карт. А кто-то идет по ней всю жизнь и когда нас встретят на вершине, там решат в вечность или в забвение. А билет не купить за все деньги мира. Его можно заработать в пути.
Говорить правду трудно и даже сложно. Приведу пример из своей жизни. Я как-то решил один день не врать. Сказал себе: «С утра и до ночи я не буду врать». Это был ужасный день.
Я с утра встаю, иду кушать. Во время обеда хозяйка поставила передо мной первое блюдо и вскоре спросила: – Ну как супчик? Я ответил: – Не досолила. Когда она принесла второе блюдо, спросила опять: – Ну как, нравится? Я сказал: – У меня повышенная кислотность, а здесь, чувствую, есть то, что не надо бы мне: изжога будет. Она говорит: – Ладно, сам выбирай третье. Чай, компот, кефир? Я говорю: – Лучше кефир. Она через минуту спрашивает: – Кефир-то нормальный? Я отвечаю: – Немного прокис. Хозяйка меня провожает, спрашивает: – У тебя настроение плохое? Я отвечаю: – Просто ужасное. – А что такое? – Плохо спал, проблема со здоровьем, расстройство желудка…
Я уж не стал всё рассказывать, пошёл в храм на Ордынку. Хозяйка позвонила настоятелю храма отцу Борису Гузнякову (ныне покойному), сказала: – С отцом Олегом что-то случилось, поговорите с ним. Прихожу в храм, готовлюсь к службе. Отец настоятель заходит и спрашивает: – Ну как дела? Как настроение? Я говорю: – Не очень хорошее. Он спрашивает: – А почему? А он привык, что я всегда деликатно лгал: «Да всё нормально, нет проблем». Я говорю: – Спал плохо, расстройство желудка, накормили плохим супом; вот, решил не врать. – Молебен сейчас будет, помолимся о твоём здравии. Люди придут, помолятся, ты радуйся, – говорит отец Борис. Я отвечаю, что радуюсь, но боюсь, как бы не пришёл сектант Володя и не начал орать.
Когда я покидал храм, ко мне подошёл собрат-священник отец Тимофей Гонтарь и спросил: – Нет ли у тебя проблем? Может, надо деньгами помочь? Я отвечаю: – Надо, у меня мало денег. Он спрашивает: – Сколько дать? Я говорю: – Ну, рублей 50 (тогда это большая сумма была).
Приезжаю домой, а там уже собрались духовные чада. – Батюшка, благословите! Мы группа поддержки, – говорят. – Вам угрожали по телефону? – Кроме вас мне никто не звонит, – говорю. – Мы вас не утомили своими звонками? – спрашивают. – Ну, представьте себе: вы звоните в двенадцать, в час ночи… – отвечаю. – Конечно, утомили. Они смотрят на меня круглыми глазами…
Словом, ни разу не солгав, я с трудом дожил до конца дня. И утром решил, что молчание – золото. Лучше лишний раз промолчать. Так оно правильней будет. Протоиерей Олег Стеняев
Когда ничего у человека не получается: ни милостыня, ни Писание, ни Евхаристия, ни служба. Ну, ничего нету. Дырявое ведро. Воды не держит. Тогда останется только терпеть скорби. Это будет последнее лекарство Бога, чтобы спасти человека... ...Это за то, что ты больше ничего не можешь. А умел бы – спасался тем, что можешь.
[/q]
--- "Просите – и вам дадут, ищите – и найдете, стучите - и вам откроют. Потому что каждый, кто просит, получает, и кто ищет, находит, и тому, кто стучит, открывают". (Евангелие от Матфея 7:7)
