Просто Жизнь

Одна из самых трогательных историй жизни Маяковского произошла с ним в Париже, когда он влюбился в Татьяну Яковлеву.

Между ними не могло быть ничего общего. Русская эмигрантка, точеная и утонченная, воспитанная на Пушкине и Тютчеве, не воспринимала ни слова из рубленых, жестких, рваных стихов модного советского поэта, «ледокола» из Страны Советов.

Она вообще не воспринимала ни одного его слова, — даже в реальной жизни. Яростный, неистовый, идущий напролом, живущий на последнем дыхании, он пугал ее своей безудержной страстью. Ее не трогала его собачья преданность, ее не подкупила его слава. Ее сердце осталось равнодушным. И Маяковский уехал в Москву один.

От этой мгновенно вспыхнувшей и не состоявшейся любви ему осталась тайная печаль, а нам — волшебное стихотворение «Письмо Татьяне Яковлевой» со словами: «Я все равно тебя когда-нибудь возьму - Одну или вдвоем с Парижем!»

Ей остались цветы. Или вернее — Цветы. Весь свой гонорар за парижские выступления Владимир Маяковский положил в банк на счет известной парижской цветочной фирмы с единственным условием, чтобы несколько раз в неделю Татьяне Яковлевой приносили букет самых красивых и необычных цветов — гортензий, пармских фиалок, черных тюльпанов, чайных роз орхидей, астр или хризантем. Парижская фирма с солидным именем четко выполняла указания сумасбродного клиента — и с тех пор, невзирая на погоду и время года, из года в год в двери Татьяны Яковлевой стучались посыльные с букетами фантастической красоты и единственной фразой: «От Маяковского». Его не стало в тридцатом году — это известие ошеломило ее, как удар неожиданной силы. Она уже привыкла к тому, что он регулярно вторгается в ее жизнь, она уже привыкла знать, что он где-то есть и шлет ей цветы. Они не виделись, но факт существования человека, который так ее любит, влиял на все происходящее с ней: так Луна в той или иной степени влияет на все, живущее на Земле только потому, что постоянно вращается рядом.

Она уже не понимала, как будет жить дальше — без этой безумной любви, растворенной в цветах. Но в распоряжении, оставленном цветочной фирме влюбленным поэтом, не было ни слова о его смерти. И на следующий день на ее пороге возник рассыльный с неизменным букетом и неизменными словами: «От Маяковского».

Говорят, что великая любовь сильнее смерти, но не всякому удается воплотить это утверждение в реальной жизни. Владимиру Маяковскому удалось. Цветы приносили в тридцатом, когда он умер, и в сороковом, когда о нем уже забыли. В годы Второй Мировой, в оккупированном немцами Париже она выжила только потому, что продавала на бульваре эти роскошные букеты. Если каждый цветок был словом «люблю», то в течение нескольких лет слова его любви спасали ее от голодной смерти. Потом союзные войска освободили Париж, потом, она вместе со всеми плакала от счастья, когда русские вошли в Берлин — а букеты все несли. Посыльные взрослели на ее глазах, на смену прежним приходили новые, и эти новые уже знали, что становятся частью великой легенды — маленькой, но неотъемлемой. И уже как пароль, который дает им пропуск в вечность, говорили, улыбаясь улыбкой заговорщиков: «От Маяковского». Цветы от Маяковского стали теперь и парижской историей. Правда это или красивый вымысел, однажды, в конце семидесятых, советский инженер Аркадий Рывлин услышал эту историю в юности, от своей матери, и всегда мечтал попасть в Париж.

Татьяна Яковлева была еще жива, и охотно приняла своего соотечественника. Они долго беседовали обо всем на свете за чаем с пирожными.

В этом уютном доме цветы были повсюду — как дань легенде, и ему было неудобно расспрашивать седую царственную даму о романе ее молодости: он полагал это неприличным. Но в какой-то момент все-таки не выдержал, спросил, правду ли говорят, что цветы от Маяковского спасли ее во время войны? Разве это не красивая сказка? Возможно ли, чтобы столько лет подряд… — Пейте чай, — ответила Татьяна — пейте чай. Вы ведь никуда не торопитесь?

И в этот момент в двери позвонили… Он никогда в жизни больше не видел такого роскошного букета, за которым почти не было видно посыльного, букета золотых японских хризантем, похожих на сгустки солнца. И из-за охапки этого сверкающего на солнце великолепия голос посыльного произнес: «От Маяковского».

https://vk.com/heropriest?w=wall-76137996_369057

https://vk.com/heropriest?z=ph...6_00%2Frev

22 ноября - Невская Скоропослушница



Об иконе
https://azbyka.ru/days/ikona-skoroposlushnica
http://300lavra.ru/archives/ca...1%86%d0%b0

https://valaam.ru/photos/2969/170273/

Открытие выставки «Валаам: 200 лет в русской живописи»

15 ноября 2019 года в Михайловском замке Государственного Русского музея состоялось открытие уникальной выставки «Валаам: 200 лет в русской живописи».



15 ноября 2019 года в рамках VIII Санкт-Петербургского международного культурного форума в Михайловском замке Государственного Русского музея состоялось открытие уникальной выставки «Валаам: 200 лет в русской живописи», посвященной 30-летию возрождения Валаамской обители. Впервые была представлена коллекция живописных работ Ново-Валаамского монастыря из Финляндии вместе с произведениями Валаамского монастыря из России, а также из Русского музея. На выставке показаны 70 произведений таких известных художников, как И.И. Шишкин, А.И. Куинджи, Ф.А. Васильев, А.И. Гине, И.Г. Давыдов, Л.Л. Каменев, В.А. Бондаренко, П.И. Балашов и других отечественных живописцев.

С приветственным словом выступил Игумен Валаамского монастыря епископ Троицкий Панкратий.



Владыка отметил, что «опыт сотрудничества, даже дружбы строгого островного монастыря и ведущего художественного учебного заведения России является, без сомнения, уникальным. Промыслом Божиим именно Валаам, с его северной, «живописной в высшей степени», по словам Шишкина, природой, оказался так созвучен молодым русским пейзажистам в их поисках самобытного творческого пути».

Епископ Панкратий выразил особую благодарность в создании столь уникальной экспозиции руководству и сотрудникам Государственного Русского Музея в лице – Гусева Владимира Александровича и Петровой Евгении Николаевны, представителям Финской Православной Церкви – митрополиту Арсению, архиепископу Лео и настоятелю Ново-Валаамского монастыря архимандриту Сергию, а также всем благотворителям, Юрию Валентиновичу Ковальчуку, Олегу Михайловичу Бударгину. Епископ Панкратий сердечно поблагодарил известного мецената и друга Валаамский обители Михаила Юрьевича Карисалова за щедрый дар: картину Александра Гине «Вид острова Валаама».

Александр Гине. Остров Валаам.

«Надеюсь, что выставка «Валаам: 200 лет в русской живописи» станет заметным событием в культурной жизни северной столицы и даст возможность многим людям через представленные здесь полотна приобщиться благодатной красоте Русского Севера, русского искусства, через них ощутить дыхание Красоты Вечной. Помощи Божией и благословения всем вам!» – подытожил Владыка.

Валаамский монастырь издревле являлся оплотом Православия на Севере Руси, славился высокой духовной жизнью, а также был идеальным местом для творческого совершенствования художников.

С начала XIX века и по настоящее время Валаам является для творцов источником вдохновения. Еще Валаамский игумен Дамаскин, который возглавлял обитель с 1839 по 1881 годы, будучи человеком простым, из крестьян, это прекрасно понял и почувствовал. Он приглашал на Валаам известных ученых, деятелей культуры и искусства. Именно при нем Валаам стал «натурным классом Петербургской Академии Художеств». С ее ректором Федором Иорданом о. Дамаскин состоял в переписке. А президент Академии – великий князь Владимир Александрович Романов являлся одновременно и попечителем Валаамской обители.

В монастыре художников (чаще всего – студентов) принимали бесплатно. Их обеспечивали жильем, питанием, помогали в перемещениях по архипелагу (при необходимости давали лодку с гребцом). Они же в свою очередь выставляли работы с валаамскими пейзажами по всей России и Европе. Популяризируя, таким образом, Валаамскую обитель.

Федор Васильев. Вид на острове Валааме.

Интересно, что «притяжение» Валаама для деятелей искусства оказалось столь сильно, что оно победило даже исторические катастрофы. Последним художником – выпускником Академии Художеств, работавшим на Валааме, был Николай Рерих (1917 г.). А после крушения Российской империи, когда архипелаг оказался на территории вновь образованной независимой Финляндии, в 1920-30-х годах на Валаам поехали финские художники. Сейчас, например, в монастыре в музее хранятся прекрасные портреты валаамских иноков этого периода, выполненные художником Георгием фон Светликом. А в 1970-80 е годы на острове работали советские художники (некоторые их работы представлены на этой выставке). Т.е. интерес к Валааму не иссякал все 200 лет, несмотря ни на какие социально-политические катаклизмы!

Николай Рерих. Святой остров.

Современный монастырь старается продолжать и развивать эту традицию. Как и при игумене Дамаскине, устраиваются ежегодные пленэры, когда художники могут приехать, свободно пожить несколько дней в монастыре и сделать ряд этюдов, на основе которых появляются потом очень интересные работы. Вновь при монастыре, уже на новом историческом этапе, формируется своя художественная галерея.

В силу исторических обстоятельств валаамские работы русских художников оказались рассеяны по разным странам. Но основная их часть сосредоточена в России и в Финляндии, в Ново-Валаамском монастыре, который был основан в результате эвакуации валаамского братства в 1940 году после окончания советско-финской войны. И вот в этом году, когда мы отмечаем 30 лет возрождения Валаамской обители, впервые художественная галерея Ново-Валаамского монастыря приехала в Россию и представлена широкому кругу зрителей. Разорванная цепочка сомкнулась.


Выставка «Валаам: 200 лет в русской живописи» продлится до 13 января 2020 года. Приглашаем всех вас посетить Михайловский замок и прикоснуться к тому высокому духовному и культурному наследию, которое оставили нам эти выдающиеся художники, смотря на полотна которых, можно прикоснуться к божественной красоте Валаамского архипелага.

Она случайно уронила ложку.
Звук был сильнее выстрела в тиши,
И, испугавшись, вздрогнула немножко.
Сын нервно бросил: - Мама, не спеши...

И тут взвилась змеей ее невестка,
Как будто наступила на иглу:
- Я ж говорю, что ей у нас не место,
На кухне вечно крошки на полу!

Ты знаешь, как она меня достала.
Я что, слугой быть ей должна?
Так вот, последний раз тебе сказала -
Решай сегодня - я или она.

Кричала нервно, громко, истерично
И начисто забыв о тормозах.
Опять испорчен завтрак, как обычно.
Застыли слезы хрусталем в глазах.

Сынок молчал, молчала рядом внучка,
Тот ангелок, которого она
Так много лет в своих держала ручках.
Большая стала, нянька не нужна...

В невестку же как будто бес вселился -
Кричит, бьёт в гневе кулаком об стол:
- Чтоб завтра же к ней в зал переселился!
Сын молча встал из-за стола, ушел...

Рыдания застыли в горле комом,
Она не "мама" - "бабка" и "свекровь".
Дом стал чужим, жестоким, незнакомым.
Когда же в доме умерла любовь?

Очередная ночь была бессонной,
Подушка стала мокрою от слез,
И голова гудела медным звоном:
- Зачем, сыночек, ты меня привез?

А утром сын подсел к ее постели,
Боясь взглянуть в молящие глаза,
С волнением справляясь еле-еле,
Чуть слышно, полушёпотом сказал:

- Ты, мам, пойми... Мне тоже очень трудно...
Я между вами, как меж двух огней...
А ТАМ еще к тому же многолюдно,
Тебе с людьми там станет веселей.

- Да мне, сынок, веселья-то не надо.
Мне б рядом с вами, близкими людьми,
Мне б помереть, сынок, с тобою рядом...
- Да тяжело с тобой нам, ты пойми.

У нас и так семья, дела, работа.
И жизнь у нас ведь далеко не рай.
Жене, вон, тоже отдохнуть охота,
А тут тебе сготовь и постирай.

- Ну что, сынок, коль я обузой стала,
Вези меня в тот "престарелый дом"...
Глаза прикрыв платочком, зарыдала.
А сын сглотнул застрявший в горле ком.

А через день нехитрые пожитки
Лежали в узелочках на полу.
Зачем-то дом припомнился, калитка...
А дождь стекал слезами по стеклу.

"Ну вот и все. Теперь им тут спокойней
И легче будет без обузы жить.
А я... Я видно этого достойна..."
Но ноги не хотели уходить.

А ноги стали ватными от горя,
И сердцу места не было в груди.
А сын, чтоб расставание ускорить,
На дверь кивнув, ей приказал: - Иди.

Она, за грудь держась не понарошку,
Как будто так ослабнет сердца боль:
- Давай, сынок, присядем на дорожку,
Чтоб легким путь туда был нам с тобой.

Но что дадут короткие минуты,
Коль расставанья обозначен срок?
Опередив вдруг сына почему-то,
Шагнула мама первой за порог...

...Казенный дом. Тяжелый спертый запах
Лекарств с едой и хлоркой пополам.
Вон, на диване, чей-то бывший папа,
В соседстве чьих-то тоже бывших мам.

Сын проводил с вещами до палаты,
Прощаясь, как-то сухо обронил:
- Прости меня... А будет скучновато,
Вот телефон. Возьми и позвони.

Но на прощанье все же обнял маму,
Прижал к себе, как много лет назад,
Когда еще была любимой самой.
Поцеловал и посмотрел в глаза.

А в тех глазах застыла боль разлуки,
Ее теперь ничем не исцелить.
В своих руках морщинистые руки
Он задержал, не в силах отпустить.

У мамы по щеке слеза скатилась.
- Ты сам, сынок, хоть изредка звони.
К плечу родному робко прислонилась:
- Иди, сынок, Господь тебя храни.

И вслед перекрестила троекратно.
И, опустившись тяжко на кровать,
Вдруг осознала - ей теперь обратной
Дороги к сыну больше не видать...

Дни потянулись чередою мрачной,
Похожие, как братья-близнецы.
За что конец такой ей был назначен?
За что здесь матери? За что отцы?

В тоске по сыну таяла, как свечка,
Молилась: - Господи, прости его,
Кровиночку мою, мое сердечко!
А больше мне не нужно ничего.

Возьми, Господь, мою скорее душу,
Коль не нужна я больше на Земле.
… Хранила фото сына под подушкой,
Казалось, с ним ей было спать теплей.

А сын, вернувшись из поездки дальней,
Все вспоминал про мамины глаза,
Все вспоминал ее тот взгляд печальный,
И как бежала по щеке слеза,

И запах мамин тот, неповторимый,
И пряди белых маминых волос,
И мамин голос ласковый, любимый...
- Зачем же маму я туда отвез?

Как мог забыть,что маме трудно было.
Что ей пришлось снести и пережить,
Когда она одна меня растила,
Когда пришлось ей о себе забыть.

Какой я после этого мужчина,
Раз маму не сумел я защитить?
Ту, с кем был связан прочной пуповиной,
Кто в этой жизни сможет заменить?

Наутро, не сказав жене ни слова,
Поехал снова в "престарелый дом".
- Лишь только б мамочка была здорова,
И все пойдет отныне чередом.

Теперь с нее сдувать пылинки буду,
Не дам слезинке ни одной упасть,
Давать ей буду лучшую посуду,
Еды кусочек лучший буду класть...

Вот, наконец, знакомая палатка,
На тумбочках - остывшая еда,
Пустующая мамина кроватка...
А мамы нет... Мелькнула мысль: "Беда".

И сжалось сердце в маленькую точку,
И под ногами закачался пол.
Рукой держась за стенку, по шажочку
По коридору медленно пошёл.

И чей-то голос вслед ему: - Послушай...
А по спине стекал холодный пот.
Но вдруг увидел, что навстречу с кружкой
По коридору мать его идет!

И сразу с плеч упал гнетущий камень,
И слезы счастья брызнули из глаз,
Он маму крепко обхватил руками,
А мамочка в рыданиях зашлась.

- Сынок!.. - Я, мама, за тобой вернулся,
Домой поедем, вещи собирай.
И, как бывало в детстве, улыбнулся:
- Я так решил! а ты не возражай.

… - Садись в машину, что ты в самом деле?
- Дай на прощанье им махну хоть раз...
А из окошек с завистью глядели
Им вслед десятки грустных старых глаз...

© Copyright: Валентина Киселева 2019

https://vk.com/heropriest?w=wall-76137996_402774