д. Шилово во время войны

На рассвете 10 августа мокрые и голодные мы пришли в деревню Шилова Глинковского района'. Деревня казалась вымершей. В первой хате на наш стук никто не отозвался. Во второй отказались открыть дверь, ссылаясь на строгий приказ гитлеровского командования. Зато хозяин третьего двора Андрей Михайлович Леонов впустил нас всех в свою избу, напоил, накормил и высушил наше обмундирование. Здесь мы получили полную информацию по всем интересовавшим нас вопросам.
Оказалось, что врагов в Шилове в то время не было и что линия фронта проходила по Суворовским высотам и далее шла вдоль железной дороги к Ельне. Противник занимал станцию Добромино, деревни Марьино, Суборовка и Дубосище. Белая Грива и Березня находились в руках наших войск. К северу от Шилова и до самой Белой Гривы тянулось большое болото, по которому местные старики вывели из окружения уже не одну группу командиров и бойцов Красной Армии. Андрей Михайлович согласился подыскать надежного проводника и для нас. Однако мне не повезло: загноившаяся рана вызвала острый воспалительный процесс, нога распухла, как колода, резко повысилась температура. О переходе линии фронта в таком состоянии не могло быть и речи. Пришлось проститься с товарищами и слечь в хате Леонова. Я назначил старшего группы, передал ему свой запасной пистолет и приказал вести людей к нашим войскам.
Едва только успели мой товарищи скрыться в ближайших кустах, как затрещали мотоциклы и к нам во двор ввалилась орава пьяных гитлеровцев.
Однако нам повезло. Оставив мотоциклы «о дворе, враги не пошли в хату Леонова, а набросились на колхозных гусей. Поднялась стрельба. Через полчаса почти вся птица была уничтожена. Подобрав свои «трофеи», мародеры унеслись в Дубосище.
Андрей Михайлович вытер дрожащей рукой крупные капли холодного пота и облегченно вздохнул:
— фу.у.у! Ну, кажется, пронесло.
На другой день я снова едва не лопал в руки оккупантов. Это случилось так: во время завтрака неожиданно открылась дверь, и на пороге хаты появился пьяный в стельку обер-ефрейтор в сопровождении переводчика. Прятаться было уже поздно. Сестра хозяина Надежда Михайловна в мгновение ока схватила большой платок и набросила его мне на плечи, прикрыв им гимнастерку.
Обер-ефрейтор бесцеремонно подошел к столу, схватил кувшин с молоком и начал жадно пить. Затем он уставился на меня мутными глазами в, ткнув волосатым пальцем в грудь, хрипло рявкнул:
— Зольдат?
Я сложил пальцы рук решеткой и поднес их к глазам:
— Нет, заключенный.
— О, зер гут! Карашо! Теперь будем давать,.. М-м-м... Раухен...
Переводчик поспешно поднес обер-ефрейтору сигарету, а мне оторвал листик курительной бумаги и насыпал щепотку табаку. До этого мне никогда не приходилось курить. Это была первая и, пожалуй, последняя папироса в моей жизни. Я сильно волновался и никак не мог свернуть проклятой цигарки. Видя мою беспомощность, переводчик свернул мне козью ножку и, поднося зажигалку, тихо сказал:
— Советую немедленно уходить. Здесь вас поймают. Не все такие пьяные, как этот кретин.
После ухода обер-ефрейтора мы с Андреем Михайловичем не стали третий раз испытывать фортуну. Во дворе Леонова в густой траве находился хорошо замаскированный блиндаж. Вход в него прикрывала большая куча сухого валежника. Вот этот блиндаж и стал моим новым убежищем. Спал я на хорошей сухой соломе, а укрывался своей шинелью. Кроме того, Андрей Михайлович принес большую подушку и теплый полушубок. Пищу мне ежедневно приносила шестилетняя дочь хозяина Женя. Причем все это делалось так незаметно, с такой изобретательностью, что не только оккупанты, но даже самые близкие соседи ничего не замечали. То, бывало, погонится Женя за курицей и по пути бросит в блиндаж узелок с завтраком, то пойдет с ведром на огород рыть картошку, а в ведре принесет мне обед.
Здоровый человек попытался бы выбраться из деревни, «о мне требовалась срочная медицинская помощь. На мое счастье, в Шилове в то время под видом беженки проживала Екатерина Федоровна Коромшина. До войны она работала операционной сестрой в хирургической клинике Смоленска, а с началом войны добровольцем пошла на фронт, работала старшей медицинской сестрой в одном из наших военных госпиталей.
Не только я один обязан Екатерине Федоровне спасением жизни. Федоровна — так называли медсестру все жители деревни — организовала в Шилове настоящий подпольный лазарет. Ночью она регулярно обходила свои «палаты» и врачевала наши раны.
С помощью местных жителей Екатерина Федоровна организовала питание раненых и 'больных командиров Красной Армии. Это был настоящий подвиг, достойный пера писателя или кисти художника. Быстрые и решительные меры Екатерины Федоровны дали свои положительные результаты. Через несколько дней у меня снизилась температура и постепенно начала спадать опухоль. Боли прекратились, и появился волчий аппетит. Короче говоря, дело пошло на поправку.
Но однажды я целый день пролежал без еды. Никто ко мне не заглядывал. Беспокоило, конечно, не то, что я остался голодным, а то, что никто не пришел. Страшно 'было: не случилось ли чего-нибудь с Андреем Михайловичем, не арестовали ли его гитлеровцы? Может быть, они скоро придут и за мной?
На войне надо -быть готовым ко всему. Поэтому я приготовил пистолет и обе гранаты.
Вечером разгадка пришла сама собой. Услышав шуршание сухого валежника, я поднял голову и спросил:
— Женя, это ты?
Однако на этот раз над входом в блиндаж свесилась голова незнакомой женщины.
— Эй, дядя, ты здесь?
— Да, здесь.
— Давай подушку и полушубок.
За все время пребывания в избе Андрея Михайловича я не видел его жены (она отбывала наказание за преступление), но по решительному тону говорящей догадался, что имею дело с хозяйкой, вернувшейся домой, и хозяйкой недоброй. Упрашивать такого человека было бесполезно. Пришлось отдать подушку и полушубок. Забрав все в охапку, хозяйка не унималась:
— А ты долго думаешь здесь разлеживаться?
— Мне хотелось бы немного подлечиться.
— Ну няж! Буду я ожидать, пока ты подымешься. Немцы меня за это по головке не погладят .Перейди куда- нибудь.

Бургомистр Хотулев разослал по всему Глинковскому району распоряжение о регистрации «пленных» (так тогда именовали военнослужащих, осевших по деревням) и немедленном выполнении военного налога. Население, как могло, саботировало это распоряжение, но под угрозой полицейской расправы приходилось волей-неволей отправлять в Глинку хлеб и скот. Однако все чаще и чаще награбленное добро не попадало в руки оккупантов.
Не дошел до райцентра и обоз, отправленный из Шилова. Подводы с хлебом были остановлены на дороге тремя вооруженными партизанами:
— Стой! Что везете и куда?
— Хлеб... в Глинку.
— Кому?
— Да немцу же, будь он проклят...
— А вы кто такие, полицейские?
— Ну что вы, что вы! Мы порядочные люди... Колхозники.
— Колхозники, говоришь? Так не будьте же сукиными сынами и поворачивайте обратно. Пусть полицейские сами везут.. . У нас с ними будет особый разговор.
Возчики завернули подводы назад, а в деревне в один голос заявили:
— Ни пройти, ни проехать. Все дороги перерезаны партизанами...
Партизаны срывали и многие другие мероприятия оккупационных властей, не допускали безнаказанного грабежа мирных жителей. Прошли те времена, когда в деревню являлись два-три головореза и устраивали погром. Теперь оккупантам разъезжать по деревням группой меньше чем в 40—50 человек было крайне рискованно. Об этом хорошо знали не только пехотинцы и танкисты, но даже и летчики противника.
Как-то возле деревни Мончино сделал вынужденную посадку вражеский бомбардировщик. Любопытная детвора валом повалила к месту посадки самолета. «Доблестные летчики» приняли ребят за партизанский отряд и трусливо подняли руки вверх. Разобравшись, в чем дело, командир экипажа пришел в бешенство и выстрелами из парабеллума отогнал детей от самолета.
Гитлеровские летчики сдали под ответственность старосты самолет, взвалили на спины пулеметы и, даже не потребовав подводы, пешком ушли в Смоленск.
Ночью группа партизан подкралась к бомбард¬ровщику, бесшумно сняла стоявшего на посту полицейского и оставила от машины кучу обломков.
На похоронах полицейского старшина Мончинской волости Артем Давыдов, прозванный населением Тираном, жаловался на свою судьбу:
— Пришло тревожное время. Я теперь и сам не знаю, доживу ли до завтрашнего дня или нет.
Встревоженные коменданты и бургомистры-засыпали Рославльскую военную комендатуру просьбами о помощи. Вскоре в Глинку прибыл карательный отряд численностью до 50—60 человек, которым командовал бывший троцкист Кружеленков. Каратели разъезжали по деревням района и устраивали облавы. Всех пойманных мужчин, оказавшихся незарегистрированными как жители данной деревни, расстреливали на месте. Однако чаще всего «подозрительные лица», предупрежденные заранее, за несколько часов до оцепления уходили в леса или прятались в болотах.
Не помогали карателям и местные полицейские. Ретивых служак, как правило, находили в канавах с проломленными черепами, а те, кто был полицейским по принуждению, работали в тесном контакте с партизанами. Например, шиловский «полицейский» А. С. Самусев усердно расклеивал по деревне приказы немецкой комендатуры, но каждый раз сам лично сообщал людям о предстоящей облаве. Позже он состоял во втором батальоне 3-го партизанского полка, неоднократно участвовал в боях с немецко-фашистскими захватчиками и зарекомендовал себя отважным бойцом.
Итак, облавы не давали гитлеровцам желаемых результатов. Убедившись на горьком опыте в бесполезности такого метода борьбы с партизанским движением, оккупационные власти пустились на хитрость. Срочно был издан приказ о явке всех военнообязанных в районные комендатуры на повторную регистрацию. Одновременно с этим указывалось, что она является последней и оккупационные власти к этому вопросу больше .возвращаться не намерены и что всем, явившимся на регистрацию, будут выданы постоянные удостоверения на право жительства в тех населенных пунктах, где они пожелают.
Не надо было обладать особой сообразительностью, чтобы разгадать коварный замысел врага. Немцы хотели собрать всех способных носить оружие на сборные пункты и угнать в концентрационные лагеря. Таким образом, предполагалось не только покончить с действующими партизанскими группами, но и ликвидировать базу их роста.
«Регистрация» в Глинковской комендатуре была назначена на 25 января 1942 года. К этому времени прибыл отряд карателей под командой Кружеленкова и все имевшиеся в районе полицейские. Но эти приготовления были напрасны. Люди уже хорошо знали, что такое концентрационные лагеря, и 25 января в райцентр не явился ни один человек. «Регистрация» была перенесена на 28-е число. Старостам и полицейским вменялось в обязанность за¬полнить на всех военнообязанных явочные листы и обеспечить персональную явку каждого из них к указанному числу в районную комендатуру. Уклоняющиеся подлежали немедленному аресту. Но сколько ни ходили гитлеровские холуи по дворам, явочные листы оставались незаполненными. Население прятало воинов Красной Армии я оказывало им всемерную помощь. «Укрывающихся» ни в одной хате не обнаружили. А местные — кто поехал в лес по дрова, кто лежал с «высокой температурой», кто ушел в соседнюю деревню проведать здоровье двоюродной тетушки. Многие же просто посылали старост и полицейских к чертовой бабушке. Так поступил и хозяин дома, где я скрывался. Когда шиловский староста заикнулся было о применении к уклоняющимся от регистрации ареста, то Захар Алексеевич с притворной грустью сказал:
— Бог его знает, господин староста, все ли мы доживем до этого двадцать восьмого числа или нет.
После такого намека на «божью волю» предатель поспешно ушел со двора восвояси.
Пламя народного гнева разгоралось не по дням, а по часам. К началу февраля большинство населенных пунктов Глинковекого района фактически уже находилось под контролем партизан.
Перепуганные старшины, старосты и полицейские бросали свое хозяйство и целыми семья'ми убегали в более безопасные места жительства, а тот, кто не чувствовал на своей душе «большого греха», сдавал партизанам оружие и просил у народа в свою защиту, доброго слова.
В первой половине февраля 1942 года в Шилово пришел связной из деревни Березня, расположенной за железной дорогой, где, как мне было известно, осело много военных и имелось в достатке оружие. Связной передал просьбу березнянцев перебраться к ним. Я уже прочно стоял на ногах, рана зарубцевалась. Поразмыслив, решил: дело стоящее! Березня — хороший опорный пункт для дальнейшего развертывания партизанского движения. С севера ее прикрывает Кучеровский лес, с юга — Суворовские высоты, а с запада — Днепр. Осенью 1941 года здесь был оборудован один из узлов обороны наших войск, деревню опоясывали проволочные заграждения в три-четыре кола. После отхода частей Красной Армии на восток проволочные заграждения остались почти в полной неприкосновенности. Стоило только закрыть имеющиеся в них проходы рогатками и выставить два-три пулемета, как Березня превращалась в прочный узел сопротивления, который не так-то легко будет взять противнику.
16 февраля я провел в избе Захара Алексеевича последнюю политинформацию, на которую собрались остающиеся в Шилове подпольщики. Я сообщил им о необходимости своей перебазировки в Березню. Сообщение было встречено одобрительно. На мои сборы оставалось не более двух суток.
Стояли крепкие морозы, а я 'был разут и раздет: шинель пришла в полную непригодность, а от добротных армейских сапог остались одни опорки. Выручила дружная семья Солдатовых. Бабушка отдала мне свою шубу. Захар Алексеевич «нарастил» опорки стегаными ватными голенищами, Екатерина Захаровна и Ольга Григорьевна сшили теплые меховые рукавицы, а Федоровна принесла мне шапку-ушанку.
19 февраля я тепло распрощался с шиловцами и в сопровождении Екатерины Федоровны Кормишиной, которая была не только нашим врачом, но и партизанской разведчицей, отправился в Березню. В деятельности нашей партизанской группы начался новый этап: мы вышли из подполья и приступили к более активным партизанским действиям.
Жаль было расставаться со своими гостеприимными хозяевами. Дело не только в том, что Солдатовы спасли .мне жизнь, они непосредственно участвовали в подпольной работе по организации партизанской борьбы против немецких оккупантов: собирали для нас оружие и боеприпасы, ходили в разведку и распространяли советские листовки. В этой самоотверженной и чрезвычайно опасной работе участвовала вся семья, начиная от деда Захара Алексеевича и кончая его внучкой Галей. Хата Солдатовых была настоящей партизанской явкой. Сюда прибывали наши связные «з окрестных деревень. Здесь происходи¬ли встречи партизан и проводились политинформации.
Солдатовы умели хранить 'партизанскую тайну. Не только соседи, но даже родной брат Захара Алексеевича, который несколько раз приходил к нему в гости, не знал всего того, что происходило в этой хате. Дед с первого же дня строго-настрого предупредил всех своих домочадцев:
— Значит, так... Чтобы не балабонили попусту. Понятно?
Бабушка внимательно следила за всеми разговорами, которые велись в хате при посторонних, и сразу же перебивала тех, кто не умел держать язык за зубами:
— Ешь капусту, да не мели попусту!
Вскоре после- прихода немецко-фашистских .войск оккупационные власти начали распространять среди населения многокрасочный портрет фюрера с надписью на русском языке: «Гитлер-освободитель». Увидев его, Захар Алексеевич плюнул на портрет и с досадой сказал:
— Ишь какой «освободитель» нашелся! Черт косой!
С тех пор он уже иначе не называл Гитлера, как черт косой.
Старик твердо верил в нашу победу. К сожалению, с Захаром Алексеевичем мне не довелось свидеться. В конце марта 1942 года Шилово было сожжено карательным отрядом, многие его жители расстреляны. Солдатовым удалось выбраться невредимыми, уйти к" партизанам. Но сам Захар Алексеевич не захотел удаляться от своей родной деревни. Он долго лежал на талом снегу в кустах, наблюдая, как горело Шилово и как гитлеровцы расстреливали на дымящем пепелище стариков, женщин и детей.
— Эх, пулемет бы мне сюда, пулемет! — сжимая кулаки, шептал старик..
Через несколько дней Захар Алексеевич пришел в деревню Сельцо, где нашла приют его семья, слег в постель и больше не поднялся.. . Как жаль, что такой человек не дожил до нашей победы, в которую он так твердо верил!
А бабушка дождалась светлого праздника. После войны мы с ней изредка переписывались и обменивались скромными посылками. Авдотья Васильевна до самого конца жизни помнила своих партизан, но никогда не считала, что кто-то перед ней в долгу. Однажды в разговоре я как-то назвал ее героем.
— Ну что ты, бог с тобой! — замахала на меня руками старушка.— Какой там из меня герой! Таких героев, как я, везде полным-полно.
Умерла Авдотья Васильевна осенью 1961 года.
Остальные члены семьи Солдатовых живут и здравствуют поныне. Екатерина Захаровна со своей дочерью Галей проживает в Калининграде, стала уже бабушкой. Анна Захаровна работает юристом в Минске. А если моим воспоминаниям суждено будет увидеть свет, то я попрошу всех читателей помянуть добрым словом Захара Алексеевича и Авдотью Васильевну, а его дочерям и внучке Гале при встрече крепко пожать руки.