Мемуары моего дедушки о войне... - Генеалогический форум

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

Мой дед – Василий Иванович Коваленко, человек героической эпохи, на долю которой выпали одни из самых тяжких лет нашей истории. Коллективизация, раскулачивание, Великая отечественная война, борьба с прислужниками фашизма в послевоенные годы, восстановление народного хозяйства и мирной жизни после великой Победы… Да и мирная жизнь не всегда приносила одну лишь радость… Но несмотря на тяжелые годы, были у этого поколения и свои счастливые моменты. Наша Великая Победа, искренняя вера в наше светлое будущее, наши великие стройки, полет нашего человека в космос. Безоговорочная уверенность в будущем своих детей и любовь… Такая искренняя и единственная любовь, которая могла быть только у них. Тех, кто видел самое черное горе и от этого научился по-настоящему Жить и Любить…
Ниже приведены дедушкины воспоминания. Воспоминания простого советского человека, который честно прожил свою жизнь. За каждым из предложений – люди и судьбы, горе и радость. Прочтите их и склоните голову перед подвигом этих людей…

Довоенная жизнь.

Дедушка
Я родился 9 мая 1924 года. Задолго до моего рождения, в нашу деревню Бабки Россошанского района Воронежской области приехал жить мой дедушка Коваленко Егор Иванович со своей семьей: сыном Иваном Егоровичем и тремя дочерьми – Ульяна, Евдокия и Феодосия. Дедушка купил себе дом в красивом месте, прямо возле красивого пруда, где по аллее росли большие красивые вербы и весной над ними все время с утра до вечера гудели пчелы. По этой аллее всегда гуляла молодежь, пели песни, играли на музыкальных инструментах. По-видимому в это время и познакомились моя мама с моим отцом.
Я помню хорошо, что мы жили в дедушкином доме. Помню, что дом был покрыт железом, у нас была лохматая большая собака, звали ее Тризор. Это все, что я помню, когда жил в этом доме. Дедушка мой был родом из поселка Новоалексеевка Херсонской области. Происходил он с крестьян и по его рассказам служил в царской армии кавалеристом и дослужился до звания сотник. Помню, когда он по праздникам одевался, то у него были красивые брюки с красными лампасами, высокая шапка и еще красивый походный башлык. Иногда в пургу он на меня его одевал, мне так нравилось - и тепло, и ребята завидовали. Дедушка был грамотным человеком, чувствовалось, что он много читал, интересовался литературой, знал таких писателей как Куприн, Лев Толстой. У него был прекрасный каллиграфический почерк. Поэтому, если кому-то надо было писать прошения или что-то вроде этого, к нему всегда приходили односельчане, просили: «Напишите и отредактируйте письмо, Егор Иванович». Он никогда никому не отказывал. У него от рождения был во всем талант. Он мог делать прекрасные вещи из дерева, а посуда в нашем доме была великолепная. Он делал такие миски, ложки резцом, что только на выставку отправляй. Был он и неплохой врачеватель. Все в селе это знали и шли к нему. Дедушка был верующим человеком, у него всегда была литература – Бибилии, Евангелие. Он всегда строго соблюдал церковные праздники, посты, как-то заговаривал болезни, снимал заговоры. Дедушка сам по себе был очень добрым и душевным человеком, он пользовался авторитетом в нашем селе.
Мама рассказывала, что после службы дедушка привез себе жену, то ли турчанку, то ли еще какую-то иностранку. Она была красивая, с черными волосами, почти ничего не понимала по-русски, часто молилась на специальном коврике и все время тосковала по родине. Мой отец был темноволосым и у меня был темный волос. Сколько дедушка прожил с этой женой я не знаю, но у нее было пятеро детей. Когда она умерла, дедушка женился второй раз. Тетка Ульяна вышла замуж в соседнюю деревню за военного, когда началась революция, поскольку он был белый офицер, их вывезли куда-то в Сибирь, адрес мы знали – они писали письма дедушке и нам. Вторая тетка Феня тоже вышла замуж в другую деревню от нас километров 20, деревня называлась Куринное, в лесах ближе к Дону. Третья тетка Дуня вышла замуж тоже в другое место – город Павловск, на самом Дону. Жили они зажиточно, имели хороший кирпичный дом с окнами на Дон. Своего сына (моего отца) дедушка воспитал тоже хорошим человеком. Отец был грамотным, видимо, дедушка следил за образованием сына.
Рядом с нашей деревней, примерно в 2.5 км. Была небольшая деревушка, как ее называли «поселение» примерно в 4-5 дворов. На этом месте создали колхоз с названием «Гигант». Начали строить большие постройки, жилые дома, магазины, добротные амбары, большую пожарную службу, конюшни, в которых разводили красивых племенных лошадей. И начали принимать членов артели, так называли тогда колхоз. Когда организовался колхоз «Гигант», мы сначала жили в этом колхозе, а потом переехали в деревню Бабки к дедушке.
Дедушка умер 9 мая 1945 года ,когда услышал по радио об окончании войны… Было ему тогда примерно 84 года…

Отец
Я нехорошо помню своего отца, когда он умер, мне было 5 лет. У нас дома была большая фотография моего отца в его период учебы в Павловском техническом институте. Часть студентов сидели, часть лежали на переднем плане (тогда было модно так фотографироваться).
Помню, что он работал в нашем знаменитом колхозе «Гигант» инженером-механизатором по всей технике какая там была. Там были первые американские тракторы «Фордзонты», большие сложные «жатки-самовязки», они косили и сами вязали и складывали в ряд снопы. Во всей округе такого не было. Как показательному колхозу в «Гигант» доставали такую зарубежную технику. В колхозе все было элитно-показательно. Лучшие породистые лошади, племенные бычки и свиньи, хряки-производители тоже доставлялись сюда через океан из Америки.
Отец организовал в колхозе школу по подготовке и обучению молодых трактористов-механизаторов. Обучал ездить на тракторах и весь отдавался своей работе, всегда поздно приходил домой. Поэтому он пользовался уважением со стороны руководства колхоза и молодежи механизаторов. Помню, что он ездил получать новые тракторы, испытывал их, обучал молодых трактористов как ездить, пахать. Мне так нравилось, когда он заводил трактора и приятно пахло дымом от них. Он катал меня с собой – посадит на крыло, а там мягко, потому что он всегда подстелет подушку. В колхозе была большая мастерская, где он ремонтировал трактора и учил молодых парней. Однажды ранней весной он учил трактористов пахать, посадит за руль, а сам наблюдает, как тот поехал. Уставший, прилег в свежую борозду на землю, уснул на солнышке и простудился. Врачи признали воспаление легких. Лег в больницу, а лекарств то время спасающих от воспаления, конечно не было. Самое лучшее средство от этого считался красный стрептоцид. Полежал в больнице немного и наступила скоротечная чахотка, то есть начало туберкулеза. Лечения никакого, а туберкулез прогрессировал. Врач сказал: «Мы бессильны, забирайте его домой, может ему лучше станет с детьми». Так он пролежал дома, а рекомендации из больницы были одни: «Давайте ему нарзан». Вскоре он умер. Это было, по рассказам мамы, в конце мая.
На наше горе откликнулись многие жители колхоза, так как отец был уважаемым в колхозе человеком. Кладбище было новое, там хоронили только активистов, коммунистов, комсомольцев, находилось оно над дорогой из деревни Бабки в колхоз «Гигант». Здесь ставили не кресты, а звезды над могилами. Я все же был малой, а хорошо помню, как на похороны пришли со всех бригад колхоза, масса людей, гроб и людей везли до кладбища на открытых тракторных площадках с флагами. Играл большой духовой оркестр Интернационал. Как все плакали, а маму часто приводили в сознание, ей давали лекарство с машины с красными крестами. Людей было очень-очень много и все чужие. Бригадир колхоза долго говорил у могилы. А потом дедушка повел меня домой и всю дорогу тоже плакал. На похоронах было все начальство, держали речи, обещали, клялись, говорили, что потеряли такого человека, а потом обо всем забыли. Правда, купили нам в деревне Бабки хороший дом, бывший кулацкий, сделанный из дуба. С трех комнат, веранда, кладовая, во дворе сарай, погреб, сад хороший. Дедушка жил отдельно от нас, чуть выше по улице

Мама
Остались мы трое малых детей на руках у мамы, а брату Шуре всего было около 3-х лет. Маму звали Пелагея Ильинична, по девичьей фамилии Василенко. Мама работала в колхозе, растила и кормила нас, она была и мать и отец. Я сейчас понимаю, как ей было трудно одной. Благодаря тому, что мама была от природы женщина мудрая, все умела делать и была еще молодая, она смогла организовать хозяйство. Так что мы и не голодные были и одетые. Она приобрела через колхоз корову, поросенка завели, курочек и стало легче. Изготовить корм корове на зиму приходилось маме. Я видел, как ей тяжело косить траву. Это же мужская работа, надо рано встать до зари, чтобы роса не пропала и только тогда можно косить. Я тогда мечтал, как вырасту, я накошу корове травы полный сарай и во дворе будет полно травы.
Прошло некоторое время, мы подросли, стали помогать маме по хозяйству. Таня пошла в школу, потом пошел в школу и я, учеба тогда начиналась с 8 лет. Меня мама пристроила пасти молодых колхозных свиней и я в 8 лет уже целый день работал. За день так набегаешься за свиньями, а они непослушные. Летом по степи столько колючек – и все занозы в мои ноги. Жить было трудно, все было мобилизовано к тому, чтобы все работали на колхоз. Все было колхозное и очень мало для личного хозяйства. Весь урожай хлеба должны были сдать государству, а крестьянам оставалось все, что было в своем огороде. Были налоги – сдать в государство определенное количество яиц, мяса, шерсти, молока. Но люди не роптали, а жили и довольны были. Дедушка мой почти каждое лето (посылали с колхоза) выезжал в поле километров за 15, где были небольшие лесные рощи и разводили колхозных кроликов. Там строили укрытия от хищников для кроликов и большой крытый шалаш. Там же и располагали колхозную бахчу, где росли хорошие арбузы и дыни. Так мы и жили там с дедушкой почти все лето до 1 сентября, пока мне в школу.
Мама работала в колхозе звеньевой по выращиванию сахарной свеклы. Тогда это была очень большая помощь колхозу, хорошо платили колхозу от государства. В то время в стране (это было, кажется, 1937-38 год) выдвинулась по выращиванию свеклы звеньевая Мария Демченко, которая вырастила 500 центнеров свеклы с гектара, а моя мама через год вырастила уже 509 центнеров с гектара. За это она стала стахановкой и была выдвинута кандидатом в депутаты областного совета. Будучи депутатом, она часто выезжала на сессии в Воронеж и оттуда привозила мне подарки и одежду. Мы стали хорошо одеваться. В начале 1941 года маму, как члена бюро райкома партии, направили работать председателем колхоза соседней деревни, около 6 км от нас, где она работала до прихода к нам фронта.

Учеба
К 1941 году мы деревенские ребята уже повзрослели и работали в колхозе. Мне приходилось и косить сено косилкой, и сгребать сено на конных граблях, а это очень опасно, особенно для детей. Пахали на волах двухлемехным плугом, так называемый «букерь». Пахали часто вместе с братом Шурой. Заготавливали корм корове на зиму, а это нелегкая работа косить траву наравне с взрослыми мужиками. И высушить, и домой привезти, и убрать, и сохранить до зимы. А кроме этого нужно еще убрать и свой огород. А это больше чем половина гектара кукурузы и столько же картошки и свеклы, тыквы и все это ложилось на наши плечи с братом. Приходили со школы и принимались за работу. Картошку и свеклу надо вырыть, просушить и убрать в погреб, а кукурузу – выломать початки, сложить в кучи, а саму кукурузу срубить секачами, сложить в снопы и отвезти домой – это был корм корове и теленку. А корова – это кормилица для всех. Вот такая была наша жизнь. Тяжело, но мы выросли в таких условиях и в труде. Но вот чаще стали говорить о скорой войне. В нашей деревне была семилетняя школа, а средняя была в селе Анновке в 8 км. От нас и мне пришлось там учиться. Ходили пешком целой ватагой, утром туда, вечером оттуда. Когда я закончил среднее образование, был набор в Воронеж в училище ФЗУ, я туда записался и учился там до конца сентября 1940 года. Потом сбежал оттуда и поступил в Россошь в медшколу. Там я учился до приближения фронта до нашего города. Пришло время сдавать экзамен. Днем и ночью через наше село шли громады фашистских самолетов на Сталинград. Там все выше поднимался черный дым, горели запасы нефти и бензина в баках. Все время отступали за Дон наши войска. В колхозе спешно заканчивали уборку хлеба, молотили, прятали хлеб. Эта жуткая картина страшила и угнетала всех. Два раза мы с моими сверстниками ходили в военкомат, просили, чтобы нас призвали в армию, но нас отправляли обратно домой, мол, «вы еще не доросли, когда надо будет, вас позовем». Когда мы были в медшколе на экзаменах нас и забрали в военкомат.

Война.

Армия.
В армию нас отбирали со средним образованием, так как готовили отправить в какое-либо военное училище, но обстановка была такая, что для учебы времени не было. На востоке идет битв аза Сталинград, на западе паническое отступление наших. Со стороны Ростова немцы прут – какое там училище! Собрали нас в какой-то станице ближе к Дону и стали обучать военному делу. Там мы были пока не окружили Сталинград и немцы не начали отступать. Тогда нас вооружили и повели в сторону Харькова. Мы шли и учились военному делу. В Харькове ночью немцы высадили воздушный десант и окружили город. Так мы оказались в кольце. Много техники нашей стояло на улицах Харькова без горючего. Поднялась паника, ночью никого не видать, большинство шедших со мной и вся наша часть в темноте растворилась. А немецкие десантники с парашютами садятся чуть ли не на головы и расстреливают всех с автоматов. Командование наше куда-то пропало. У нас нет ни командиров, ни карты. Я остался один возле тракторного завода. Куда бежать – не знаю. Все мои товарищи куда-то вдруг пропали. Кто-то попал к немцам в плен, кто-то решил прятаться, но их всех нашли немцы позже. Вижу - идут три красноармейца с оружием, думаю – эти к немцам в плен не пойдут. Я попросился с ними пробираться через р. Донец, где наши заняли оборону. И так яс ними пошел, а идти до Донца 45-50 км. Это был март месяц, снег становился мокрый и топкий. Идти было тяжко, да еще и ночью, а сзади слышались раскаты и взрывы снарядов, бомбежки и пулеметной стрельбы. Все хотели кушать, я больше суток не держал кусочка хлеба во рту, сил шагать дальше нет. И вдруг видим - на дороге стоят сани и лошадь. Оказалось, это не лошадь, а итальянский мул. В санях лежали ящики с консервами в жестяных банках. Мы сразу набросились на них, но открыть нечем. Там была советская тушенка, немецкие консервы и французские плоские консервы с ключами, которыми при повороте можно свободно открыть банку. Ну мы, конечно, набрали больше тех, которые с ключами, остальные нужно открывать ножами, а их у нас не оказалось. Я раскрыл несколько русской тушенки об острые концы саней и пальцем поел. Но в дорогу я тоже нахватал побольше французских плоских консервов и когда мы обнаружили в них… лягушек без лапок, нас стало тошнить. И мы вынуждены были выбросить всё и жалели, что не взяли русских тушенок. Но мы уже далеко отошли от саней и возвращаться уже было поздно. Уже расцветало и мы подходили к Донцу. На реке почему-то был красный лед. Оказалось, вверху по течению были бои прямо на реке и кровь солдат просочилась по льду по всему Донцу.
Так мы добрались до первой советской части. Здесь нас сформировали в соответствующие подразделения. Позже мы, молодые ребята, услыхали, что идет набор в танковую школу и записались туда. Учиться долго не пришлось, военное положение страны требовало больше вооружения и военной силы. Все военные школы проводились ускоренным методом. Топтаться на месте - смерти подобно, когда Сталинград в клещах врага и многие промышленные центра страны оккупированы врагом. До мая месяца мы до позднего вечера тренировались под руководством опытных инструкторов. Обучались мы на танковых курсах на Донце у города Волчанск. Нас, курсантов отправили группой на машинах ближе к Белгороду, где мы оформлялись в свои части. Здесь же мы и получили свои машины. Такие же 34-ки, на которых мы учились, только новенькие, с длинными стволами. При выпуске мне комиссия присвоила звание старшины. Смотрели оценки при учебе и практические показатели при вождении машины, выполнения команд командира танка.

Экипаж и награды.
Наш экипаж был из 4-х человек – командир машины, механик-водитель, заряжающий и стрелок-радист. Первым командиром машины у нас был лейтенант по фамилии то ли Карпов, то ли Щукин – помню, фамилия рыбная. Заряжающим был Коля Кузнецов, стрелок-радист - Гурьев из Костромы и я – механик-водитель. Все были нормальные ребята, дружные между собой. У нас был счастливый номер танка – 12 с большим гвардейским значком на башне. Номера машин менялись, если машина пропадала - была подбита или сгорала в бою. Получали взамен новую, а экипаж, в основном, оставался тот же, за исключением вышедших из строя раненых. Костяк экипажа везде держался. Поменялось много из состава, когда мы сильно подгорели под Вильнюсом. Тогда сразу вышло из строя три человека. Я узнал это чуть позже, так как меня вытащили из люка почти без сознания после контузии. Обгорела сильно правая нога, спина и голова. Потом мы списывались через свою военчать и находили адреса. Даже здесь, в Симферополе мне ко Дню Победы приходили телеграммы от бывших членов экипажа: «Поздравляем командира с праздником и Днем Рождения». Я как раз в том время снова был назначен командиром машины. Один из ребят – Воробьев, жил в Кемеровской области, другой – Миша Овечкин где-то с Волги. Присылал несколько писем, мы с ним виделись, когда я ездил в Москву на встречу однополчан к Дню танкиста. Звание гвардии старшина я получил при окончании танковой школы, сразу после экзамена по вождению и управлением боя. Миша Овечкин все время был старшиной, хоть был толковый парень, а остальные не очень стремились к повышению звания – оно было как-то не к чему всем тогда.

Первый бой.
Шел уже 1942 год – самый трудный и тяжелый в военном отношении год для нашей страны. Немцы готовили крупную операцию на выступе Курско-Белгородского направления. На этой дуге строились такие укрепления с обеих сторон, что в истории не было подобных. Здесь с марта месяца и до начала наступления в июне шло накопление военной силы с обеих сторон. И вот в начале июне в назначенный момент – наступление. Все затихло – настала жуткая тишина. И вот бои начались. Немцы не жалели техники, перли нагло, поэтому оставили много подбитых танков на поле боя. Порой нельзя было проехать в нужную сторону, везде дымились танки, и наши, и немецкие. Уже после двух дней боев, на высоте около километра из-за поднявшейся пыли ничего в небе не было видно. Самолеты бомбили в слепую. Стоял такой грохот от разрывов и гудения танков, мощных выстрелов пушек, что разговаривать друг с другом невозможно. Крики команд, крики раненных – все смешалось в один звук. Одни вытаскивают с люков танков раненных и обгоревших, другие несут тяжелораненых на носилках в укрытия медпунктов, ищут какой-нибудь транспорт эвакуировать с поля боя, а в это время часть начинает отступать, так как немецкие танки - «тигры» теснят наши боевые порядки и давят все, что у них впереди. Все вокруг горит, взрываются боекомплекты. В панике выскакивают горящие танкисты – и наши, и немцы, катаясь по земле, оббивая горящее обмундирование. А если где-то поблизости оказалась лужа с водой, то спасаться туда бегут и наши, и немецкие танкисты, не боясь друг друга, подают в воду лишь бы погасить пламя. И так до ночи, пока не утихнет бой. Но наш корпус пока в бой не вводят, мы стоим ожидаем сигнала. Наш командир корпуса генерал Ротмистров был из толковых командиров. Накануне боя было организовано обучение - где найти самые уязвимые места у «тигра», чтобы Т 34 мог поразить его. На Курской дуге были впервые применены «тигры». «Тигр» - сильная и мощная машина, на 1 км пробивал наш танк насквозь и с ним шутки были не из приятных. Поэтому и обучали нас увернуться от «тигра», не подставить ему бок или зад. Эта учеба нам много помогла в боях.
И когда немцы начали слабеть, наш корпус и другие части пустили в наступление. Объезжая подбитые танки, мы рванулись вперед. Нашему экипажу пришлось туго под Прохоровкой. Тяжелые фугасные снаряды сорвали с машины все крылья и фары и все, что плохо лежало – хорошо, что мы сняли вовремя десант. Самое плохое, что как только мы ринулись в бой, у нас сорвало гусеницу и пришлось во время боя обуваться, но хорошо тренированный экипаж без особого труда справился с этой проблемой. Я первый раз очень боялся, думал, что следующий снаряд попадет прямо в мой люк. Ускорил ход и по пересеченной местности нагнал машину. Когда танк идет на ухабах, он так качается, что трудно в него попасть. Я этим воспользовался и залетел прямо в рощу, тут же выстрел и мы подбили самоходку. Видим, из люков выскакивают немцы, а наш пулемет поливает их огнем. Повыползали и остальные немецкие танки, я разворачиваю свою машину и кричу Мише Овечкину: «Давай в бок по «тигру»! Не успел я сообразить, как с «тигра» слетела гусеница и он задымился. Так наш первый бой был и страшный, и удачный. После боя мы получили благодарность. Потом уже в боях стали меньше бояться и нервничать.

Форсирование Днепра.
От Прохоровки мы шли с боями до Днепра. И так мы у Днепра в районе Днепродзержинска, на той стороне реки большое село Домоткань. Остановились. Нужна переправа, а ее нет. Днепр широкий, метров 800. Сюда прибыло большое начальство - маршал Рокоссовский со штабом. Над нами пикирует стая немецких самолетов, разрывы бомб, снарядов. И, тем не менее, дана команда переправляться на правый берег под огнем противника. Строили большие плоты, здесь же пилили лес, сколачивали плоты под огнем, ставили на них танки и переправлялись на тот берег под бомбежкой. Некоторые плоты самолеты топили, танки шли на дно реки, но экипажи стояли возле машин и бросались вплавь к берегу. Было очень опасно – чуть наклон по волне и танк по мокрому плоту легко сползает под уклон в реку. Вся река кипела людьми и машинами, каждый экипаж спасает свой танк, стоят по обе стороны танка, чтобы в опасный момент выровнять плот, при наклоне сбалансировать. А в это время авиация беспощадно бомбит всех. Это и называется форсирование реки. Здесь было много потерь людей, которые тут же погибали в воде, которых родные и до сих пор ожидают домой. Никто не узнает, как они погибли, где они теперь. Они остались навсегда лишь в сердце матери. И все они герои и героически погибли. Нам посчастливилось, мы мокрые от фонтанов воды переправились и сразу по глубокой балке на высокий берег, а там нас встретили немецкие автоматчики. А у нас нет с собой десанта и мы стали ждать подход нашей пехоты. Хорошо хоть наверху целое поле кукурузы. – оно нам очень пригодилось для маскировки. Но на нас шла танковая часть, наш танк подбили, гусеницу сорвало. Почти весь экипаж от удара контужены. Как я вылез из люка не помню, или кто мне помог. Дело было уже под вечер. По-видимому, я был солидно контужен, раз я плохо соображал. Хорошо запомнилась картина: как во сне, бегут цепью немцы в зеленых шинелях и почему-то все маленькие, как лилипуты и стреляют в нас. Я стоял возле танка, оперевшись о гусеницу и так меня немецкий автоматчик решил перерезать пополам. Позже выяснилось, что одна пуля попала в сустав правого плеча, а вторая разрывная прошла под мышку. По-видимому, я как упал на бок, так вся кровь, которая вытекала с раны, запеклась в рукаве и закупорила выход остальной. А уже ночью пришла медпомощь и помню, женщина сказала: «Он еще жив, сердце бьется». А затем я уже очнулся где-то в медсанбате.

Медсанбат, возвращение в часть.
Ну а потом покатило – понесло, то в один госпиталь, то в другой. Нас везли в товарных вагонах, как их называли - «телятники». Было уже прохладно. Ноябрь месяц, обогревались печкой. И так везли по всей территории Украины день и ночь и привезли почти на мою родину в город Алексеевку Воронежской области, от Россоши в 80 км. В госпитале сразу определили, что со мною делать, чтобы быстрее вылечить – ампутировать по плечо руку. Так я лежал и ожидал своей участи. Но в одно прекрасное время госпиталь посетила какая-то комиссия. Ходили по всем палатам и конкретно интересовались у раненых: какой у них диагноз и что дальше намечается делать. После консультации с врачом решили снова прочистить гнойные раны и дезинфицировать тепловыми лучами от раскаленной железной бочки, через проделанные в ней отверстия. Так я принял второе лечение. В декабре мои раны затянулись пленкой и началось заживление. А перед новым годом меня подготовили к выписке, хотя рука еще была на повязке. Накануне новый 1943 год. Теперь путь с госпиталя в запасной полк, а где он? В предписании указывается, что он находиться где-то под Полтавой, а потом сообщили. Что где-то ближе к Молдавии. А нам все приходиться идти пешком. Уже кончается февраль, в маршевой нашей роте собралось уже около 140 человек. Попутные военкоматы координируют наши маршруты до запасного полка. В одном из пересыльных пунктов мне удалось узнать, где находиться моя 3-я Гвардейская ордена Красного знамени танковая бригада - где-то возле Кишинева. За Кишиневым нас встретил автотранспорт и отвез в запасной полк. Здесь я встретил знакомых из нашей бригады и обрадовался, что наконец-то приеду в свою бригаду.
Встретили меня все старые друзья. Появилось много новичков и теперь у меня новая машина и почти новый экипаж. Мы стали готовиться к новым боям на территории Румынии. Помню, в каком-то из небольших городков мы остановились на окраине на передышку. Рядом оказалась помещичья усадьба – богатые хозяева все побросали и удирали вместе с немцами. Как зашли мы во двор – а там столько всякой птицы! Меня поразило, что там было много цисарок – я их никогда не видел. Большая красивая птица, напоминающая курицу. Многие из наших тоже никогда эту птицу не видели. Как открыли стрельбу, пока не пришел какой-то слуга хозяев, хорош оговоривший по-русски. Стал умолять не убивать цисарок, это, говорит, декоративная птица для украшения двора. Хотите, мол, берите гусей или уток. Но нам поневоле пришлось попробовать не только курей, но и красивых цисарок.
Пробыли мы там дня три – ожидали пополнение. Затем форсировали реку Сереет, прорвали оборону немцев, пустили в прорыв новую танковую часть, а нас срочно вывели с боя и сосредоточили на одном из глухих полустанков для дальнейшего распоряжения. И пришлось нам замаскированным стоять ждать распоряжения. Тылы наши отстали и со снабжением стало плоховато. Но наши снабженцы всегда были находчивые и сейчас тоже вышли из положения. Румыны очень хитрый народ. Чтобы русские их не обидели и не грабили, они все свои отары овец угнали в горы, куда вели плохие дороги. Нам подсказал один румын, что там на полях они и держат овец пока пройдет фронт. Как-то подходит ко мне наш начальник снабжения, капитан и говорит: «Старшина, мы уже три дня сидим на голодном пайке, в бригаде плохо с питанием. Мне сказали, что где-то видели много птицы». Я ему и говорю: «Птицей здорово всю бригаду не накормишь – надо ловить птицу покрупнее. Местные богатеи угнали свои отары в горы и там ожидают, когда пройдет фронт, а потом спустятся. Так вот мы и можем к ним в гости пожаловать и оттуда привезти овечек». «Вот это выход из положения», - обрадовался капитан, - «Так поедем и возьмем солдат с собой». Я не мог бросить боевую машину, но это уладили через командира бригады. И вот разрешение получено. Поехали на «студебеккере» четыре человека. Лезли в гору около часа, наконец заметили поляну и отару овечек с пастухом – румын лет 45 и подпасок. Как мы его не уговаривали продать нам несколько барашек, давали деньги, он ни в какую. Только и слышим: «нушты». Тогда мы показали ему автоматы и дали понять, что застрелим 100 или 200 штук овец и уедем – он сразу все понял. Тогда мы забрали в кузов штук 10 овечек и поехали домой. Так мы вышли с тяжелого продовольственного положения. Только приехали, а тут приказ срочно приготовиться к погрузке на платформы. Оказалось, мы должны прибыть в Белоруссию под Витебск, где намечается наступление.

Путь на Берлин!

Немцы и подумать не могли, что мы начнем наступление в распутицу (а был конец апреля - начало мая) с большой техникой по белорусским болотам. Ну и началось. Рубили по темноте лес, саперы делали гати, то есть настилы для танков и другой техники. Солдаты сделали себе мокроступы (округленная площадка для ноги, часто переплетенная лозой и крепиться к сапогу). С ними легко идешь по болоту с полным вооружением. Немцы укреплялись на сухих островах. Разведка разведала почти всю оборону и точно нанесла ее на карты. После небольшой артподготовки, во время артиллерийского шума, саперы продвинулись почти бесшумно вплотную к сухим местам. Ну вот все пришло в такое напряжение, как взведенная пружина. И вот в четвертом часу ночи пружина распустилась! Все загудело – танки моторами, артиллерия, разрывали «катюши» своим ошеломляющим шипением, сверху авиация. Всем частям было дано свое направление. Мы старались перерезать главную магистраль шоссе Москва- Минск и к 2 часам дня уже оседлали его. Теперь открытый танковый простор. По магистрали направление - форсировать речку Березину на Борисов. Но там большой мост, который особо охраняют немцы. Немцы не ожидали такой силы русских и начали панически отступать. Мы использовали их же метод – перерезать пути отступления и окружить. Отступающих немцев на главной Московской магистрали скопилось столько, что мы уже задумывались: куда их девать? В это время года по обе стороны шоссе всегда затопленное водой поле глубиной до 2 метров и никуда никто не может убежать. Вот так эта колонна длинной примерно 10-15 километров добровольно попала в плен. Там и техника, и автомашины всех марок, и штабы, и санитарные машины, и генеральские легковые – все спокойно в плену. Что хочешь, то и делай с ними. Позже мы узнали, что в машинах ехало много наших девиц, которые ехали с немцами на правах любовниц и даже жен. Ну там их наши из службы СМЕРШ всех «обвенчали» и прямо конвоем отправили ближе к Верхоянску.

Приблизились к мосту – вроде мост цел и разведка сообщила, что проезд свободен. Мой хороший знакомый Павел Рак вызвался добровольно прорваться первым в город. Его экипаж (он был командиром машины) рванул через мост. Мы наблюдали - и только танк перевалил через середину моста - сильнейший взрыв потряс воздух и мост с его тяжелыми бетонными опорами сначала взлетел, а затем рухнул вниз в реку. А танк, перескочив середину еще целого моста, оказался на другой стороне – в городе Борисов. Помочь им срочно мы при всем желании никак не могли. Пока навели понтонный мост прошли почти сутки. А в это время экипаж Рака носился по городу, делая страшный переполох среди фрицев. По рассказам очевидцев, немцы, кто еще спал, узнав, что советские танки в городе, выпрыгивали в кальсонах со 2-го и 3-го этажей, лишь бы спастись. Танк Рака зажег спичечную фабрику и много других объектов. В общем, горел весь Борисов. А немцы гонялись на технике за танком. К вечеру экипаж подъехал к реке. Ни имея ни одного снаряда, ни патронов в пулемете, танк решил пробираться к своим вплавь через реку. Но их тут же с близкого расстояния подбил немецкий танк, к немцам подоспела подмога и весь экипаж погиб. Когда мы ворвались в город, обо всем нам рассказали жители Борисова. Сейчас при въезде в город стоит танк-памятник советским танкистам, освободившим город - у могилы Героев Советского Союза лейтенанта П.Н. Рака и его экипажа. Я много раз проезжал через Борисов и всегда приходил к могиле своих друзей-однополчан. Всем, кто со мной бывал, я подробно рассказывал историю подвига.

Ну а мы после переправы двинулись дальше на Запад. Освобождали Белорусскую и Литовскую землю - город Молодечно, Сморгань, затем освободили Вильнюс. Вступили в бой перед сильно укрепленным опорным пунктом фашистов – городом Каунас. Здесь шли очень ожесточенные бои перед германской границей и Польшей. Впереди большие города Гродно, Белосток. Затем по приказу резко изменили направление и резко пошли на север на Ольштейн с выходом на Балтийское море. Главное направление было на Данциг, или, как он тогда назывался, Гданьск. Этот крупный город считался неприступной крепостью в Балтике. Вот нам пришлось ее брать. Конечно, это был крепкий орешек. Все подступы минированы, над всеми дорогами буквально висела немецкая авиация. Бомбили прицельно каждый танк, каждую машину. Но, несмотря на все это, мы продвигались вперед, горели танки, но мы примерно за две недели подобрались к городу, хотя там были сплошные огненные заграждения. В самом городе на нас ощетинилась вся немецкая мощь – артиллерия, минометы, фауст-патроны, пулеметы, даже зенитные пушки. Было много раненных и погибших. На рассвете мы танками проломили городскую оборону и стали просачиваться по улицам. Примерно через неделю город был взят, только с какими потерями! За взятие Данцига я был награжден орденом Красной звезды и орденом Славы III степени. Было очень страшно, когда город и побережье стали обстреливать немецкие линкоры с моря. Снаряд был такой мощности, что если он попадал в дом (а дома были по 7-8 этажей), то от дома мгновенно оставалась большая куча камней, и если кто был в доме, то оттуда уже не возвращался.

А дальше? А дальше пошли по побережью – освобождали город Сопот, дальше двинулись на Штетск, освобождали Быгдаш. Когда мы рассекли Померанскую группировку, взяли прямое направление на Берлин. Но перед Берлином нужно было форсировать несколько больших водных преград – реки Висла, Одер и другие. А форсировать это всегда очень тяжело. Когда мы форсировали свои реки - Днепр, Дон, Донец, Неман, наши саперы по топокартам знали местность и глубину рек, было понятно и легче строить переправы. А здесь темное дело – где лучше начинать строить не известно. Да еще под бомбежками авиации и вражеской артиллерии. И все же саперы – смелые и отважные люди - находили выход из положения. Среди фонтанов взрывов бомб и снарядов они строили переправы, хотя многие тут же погибали. Но следом за ними другие в кровяной воде строили переправу.
Итак, мы движемся на Берлин, это наше главное направление. Освобождали много деревень, небольших городков. Конечно, за каждый из них следовал бой. И днем, и ночью. На войне ни отдыха, ни выходных не было. Если есть хоть малейшая возможность, то нужно похоронить убитых – без этого нельзя. А с рассветом снова в бой! Горят подбитые танки, а с ними горят и танкисты. И так с утра до вечера. Если сегодня остался жив и экипаж цел и невредим, значит, здорово повезло. А все зависит от расторопности и слаженности самого экипажа. Здесь главные все. И механик-водитель, как машиной, не подставит свой бок врагу, как сумеет увернуться и спрятаться за какое-нибудь укрытие. Зависит от наводчика: если раньше врага прицелиться и скорее поразит вражеский танк. И от командира машины, который со своего люка видит больший сектор обозрения, скоординирует обстановку и даст верную команду. Очень важно не подпустить вражескую пехоту к своему танку, а то забросают гранатами. Вот так с утра до ночи все в сильном напряжении. И если появиться время уснуть на боевом месте, минут на 10 – 20, то когда очнешься, весь организм дрожит, и руки и ноги дрожат от нервного перенапряжения.

Кажется, рассветает. В щели танка просачивается дневной свет. И снова почему-то начинает ныть в животе (а у меня это всегда происходило в ожидании боя). Чувствуется снаружи движение людей - кто осматривает свою машину, кто просто вылез подышать свежим утренним воздухом. Кажется, начинается бой. Слишком нарастает гул немецких самолетов, ожидаем бомбежки. Самое неприятное – не знаешь, где он сбросит свой груз. Скажу прямо, это страшно, когда бомба разрывается рядом с танком, многие члены экипажа после этого глохнут и становятся контуженными. Ощущение при контузии очень-очень неприятное, поэтому многие желают мгновенную смерть. Ну, слава Богу, кажется пронесло. Бомбят тылы, а на нас движутся их танки. Ну что ж, мы готовы их встретить. И вот настала команда: «Вперед». Захлопади выстрелы наших «тридцать четверок». Сквозь деревья видно как впереди что-то горит – то ли танк, то ли машина с горючим, горит и лес. Рассветает больше, видим впереди какие-то строения, населенный пункт. Из-за дома выползает, качая стволом, немецкий танк. Не успел полностью выползти, как одновременно последовало два выстрела – немецкий танк, пораженный в бок горел. Впереди виднеется сизоватый лес в утренней дымке – оттуда бьет немецкая тяжелая артиллерия. Эх, догадались бы наши накрыть их авиацией! Немецкие танки расползлись по полю под прикрытием их артиллерии к лесу. Дана команда – обойти справа лес и продолжать наступление в направлении северо-запад ближе к городам Штеттин и Штаргард. На пути много озер и речушек, что создает препятствия в быстром продвижении. Еще мешает авиация противника, которая точно корректирует наше местонахождение. Но мы хоть и медленно, но движемся к Берлину.

Помню один случай, когда мы шли танковой колонной по второстепенной сельской дороге. Нас долго сопровождали немецкие самолеты, все время бомбили. И вдруг мы видим, что навстречу по дороге движется большая колонна людей. Сначала я думал, что идут немецкие солдаты, но позже оказалось, что идут немецкие беженцы в свои города и деревни, тянут на тележках свои вещи, а в колясках маленьких детей. Мне сразу вспомнилось, как уходили от немцев наши беженцы. Усталые, голодные, худые, оборванные, несли на руках сразу по двое детей, а на тележке больных стариков. Мне так жаль стало. Хорошо, что наша колонна остановилась. Я говорю своим ребятам, давайте у кого что съестное осталось, несите детям. Я взял две банки сгущенки, хлеба, какие-то консервы и понесли беженцам. Женщины стоят и плачут, целуют нам руки. Смотрю, от колонн отделилось много наших бойцов и все понесли им продукты. Все же люди есть люди, особенно русский народ, его внутреннее содержание гуманитарности не сравнить ни с кем. Помню, уже в Берлине, перед Рейхстагом, из-за больших груд камней и истерзанных машин по направлению к нам побежал маленький ребенок. На нейтральной части с нашей стороны к нему побежали два солдата, чтобы спасти ребенка, а в это время немцы открыли по ним огонь. Один солдат остался лежать на площади, а другой успел схватить ребенка за руки и втянуть в безопасное место. Фашисты и здесь оставались фашистами.

Итак, колонна двинулась дальше. Проезжая через небольшое местечко, где были 2-3-х этажные дома, на наши танки начали бросать фауст-патроны. Некоторые первые танки были выведены из строя, порвали гусеницы, ну и оглушило часть экипажей. Но на это быстро среагировали. Здания, откуда стреляли фаустники, были сровнены танкистами с землей до фундамента и никто оттуда не вышел. Чем ближе мы подходили к Берлину, тем упорнее сопротивлялся враг.

Берлин – оплот Гитлера.

В окрестностях Берлина начались разветвленные каналы, одетые в гранит, что очень плохо для форсирования танками. Весь город виделся в сизой дымке от пожаров. Горели дома, постройки, горели подбитые танки, машины, горело все, что могло гореть. Пробраться к центру города не так то и просто, везде большие кучи кирпича и камня от разбитых домов. Нас встретила артиллерия, бронебойщики и фаустники. Дальше двигаться невозможно - подбиты две «тридцатьчетверки». Вперед продвигаются «ИСы» - сейчас они немного расчистят дорогу. Продвинулись на какую-то более свободную улицу, если ее так можно назвать, ни целых домов, ни поворотов. Впереди канал, а за ним какой-то парк. Стоят посеченные стволы деревьев, а между ними бродят звери. Тигры, рыси, медведи, зайцы прыгают. Большие птицы, страусы или пеликаны. Многие валяются убитыми, кругом разбросаны перья. Оказалось, что рядом был разбит берлинский зоопарк. Везде разрываются снаряды, убивают животных и людей.
Все же нам удалось переправиться через канал – движемся к Рейхстагу с другой стороны. Всюду смрад, воняет дымом, да еще разлагаются трупы убитых людей и животных. Ужас какой, вот бы увидел Гитлер, что он, сволочь, натворил. В районе Рейхстага идет ожесточенный бой, бьют пушки всех калибров, автоматные очереди. Засевшие в Рейхстаге эсесовцы не хотят сдаваться. Похоже, что все пьяные. Пробиваемся все ближе, уже вижу совсем разбитый купол. С него идет дым, значит, внутри что-то горит. С подвалов нижних этажей стреляют немецкие пушки и фаусты. Ну и наши бьют по ним со всех видов артиллерии. Слева от нас стоят два СУ большого калибра, от каждого выстрела которых содрогается воздух. Представляю, каково там фашистам. Наши танки выстроились в строй и лупят по дверям и окнам. Мимо нас провели группу пленных. Понемногу начинают сдаваться, но огонь с окон здания все усиливается. Бьют даже с автоматических зениток. Вечереет, из-за плотной дымки сразу темнеет. Мы уже потеряли счет дням. Несколько дней уже не спим, только урывками. Глаза слипаются, у всех красные, только блестят, выглядывая из-под танковых шлемов. Кончаются снаряды, связываемся с начальником боя. Тот кричит: «Нет к нам подъезда, что я вам, на спине что ли принесу снаряды»? Проводим ночь в грохоте канонады.

Встреча на Эльбе.
На рассвете, примерно в пятом часу, поступила по радио от начальства танковой бригады команда выдвинуться в такой-то квадрат и выстроиться в походную колонну к такому-то часу. Стараемся выползти из города через завалы и подбитую технику. Ползем где есть возможность. Сосредоточились за многоэтажными домами на каком-то штрассе. Уже хорошо рассвело, узнаем друг друга по номерам танков. Приветствуем друг друга через открытые люки танков. Колонна выстроена. Командует колонной подполковник Сорокин, небольшого роста, рыжий, смелый и не глупый, мы все им довольны. Все дружно двинулись. А задание было такое: как можно быстрее добраться до западной границы Германии, до реки Эльба, за которой уже находятся наши союзники американцы и англичане, которые тоже рвутся на Берлин. Германия уже была разделена на сектора, и кто больше захватит территории Германии, тому эта территория и будет принадлежать. Ну вот мы и должны быстрее добраться до Эльбы.
Немцы против союзников не сопротивлялись, они им открыли свободную дорогу, мол, милости просим. А против нас, чтоб задержать, выдвинули авиацию, танковые части и пехоту. Вот мы и шли, как говориться, с переменными боями, теряя машины и людей. Тем не менее, через двое суток к вечеру подошли близко к Эльбе. Но перед Эльбой нам пришлось форсировать небольшую реку, на которой немцы взорвали мост. А у нас не было ни понтонов, ни какого тылового хозяйства. Пришлось наводить переправу своими скудными силами. Взяли за основу сваи старого моста, добавили новые сваи из телеграфных столбов. Разбирали ближайшие деревенские сараи, гаражи и делали временные настилы. К вечерку потихоньку двинулись по мосту. Первая машина не дошла до конца моста метров пять и затрещали доски. Пришлось сдать назад и укреплять более широкими досками. С трудом переправились. И тут же нас обнаружила немецкая авиация и нас начали обстреливать и бомбить. Обошлось без сильных потерь, только были ранены наши автоматчики с десанта. Нам бы было лучше пробираться в сторону Эльбы более безопасными сельскими дорогами, но местность тут была чужая незнакомая, да и болотистая. Поэтому руководство решило идти по главной дороге – по прекрасному шоссе. Проезжаем по шоссе до 60 км в час через какой-то маленький городок. Видим как в центре на площади маршируют какие-то подразделения, в немецкой форме и с оружием. Слышим по рации команду начальника колонны подполковника Сорокина: «Скорость не сбавлять, идти без остановок, десанту быть на чеку, первыми в бой не вступать». Когда мы поравнялись с немцами – все маршировавшие разлетелись как птицы кто куда. Оказалось, то это «юнген-дойч» готовились задержать и уничтожить нашу танковую колонну. Это же надо такое «войско не имея ни одной пушки, ни фаустов, ни мин решило вступать в бой с опытными танкистами. Страшные вояки! А чуть дальше мы встретили еще несколько колонн немцев в полном укомплектовании с оружием и в противогазах. Как увидели они советские танки с гвардейскими значками и красивыми звездами – сбросили с себя все, что было и разбежались в лес, который был недалеко от дороги.
Так мы и подошли вечерком к Эльбе – а она широкая с низкими берегами. Остановились. Начальник колонны подполковник Сорокин объясняет: разведка донесла, что в левом углу над Эльбой в лесочке стоят американские и английские танки. Ожидают утра, чтоб утром вновь продолжить наступление. По согласованию с командованием нам нужно «прощупать» броню союзников: подойти поближе на самых малых оборотах и внезапно нанести ураганный огонь. Так мы и поступили. После первых залпов запылали их танки и лес в округе. А к утру, когда рассвело, наше командование извинилось, объяснив, что приняли их за немецкую колонну. Хотя у нас с союзниками была договоренность сделать на танках условные знаки, чтоб при встрече узнать своих. На башнях наших машин была одна широкая белая полоса, а на их две узких. Но кто ночью увидит? На утро, несмотря на недоразумение, началось братание. Это мероприятие мне больше всего понравилось за всю войну. Начались выпивки, союзники несут коньяк и виски, а наши трофейный спирт, всякие закуски, тушенку. Пили-гуляли, меняли друг другу сувениры. За советскую пилотку со звездочкой можно было выменять машину «Виллис». И так почти два дня. А потом союзники увидели, что дело плохо, перебросили через реку мост и начали на «додже» переправлять пьяных воинов на другой берег. А негры (их было много) сопротивлялись, не хотели прощаться с русскими, обнимают, плачут, все рады и счастливы, что война закончилась. За освобождение большой территории и встречу с союзными войсками я был награжден вторым орденом Отечественной войны II степени. На этом моя война закончилась. Это было 8 мая 1945 года…

Конечно, сейчас после длительного времени трудно все вспомнить и подробно описать. У меня был небольшой дневник, где я описывал на свежую память многие эпизоды войны. Но все пропало после одного серьезного боя. Все сгорело в машине – и мои личные вещи, хорошие брюки, гимнастерка с орденом Славы III степени, большой фотоальбом. Все это потерялось… А жаль – увидеть бы сейчас и вспомнить былое время…

к 9 мая- Дню Победы и Дню рождения дедушки издал его мемуары тиражом 60 экземпляров....

ИВАН КОВАЛЕНКО

Вы, Иван, счастливый человек, потому что имели умного деда, который оставил вам свои воспоминания о войне. И то, как вы их используете вызывает искреннее уважение. Это еще одно слово о войне наших отцов и оно очень важно. Сейчас много развелось ревизионисткой братии, которая легко, с печатью всезнайства на лице, рассуждает о цене Победы, о степени таланта наших великих полководцев, а точнее - о бездарности ( это о выигравших войну) , о причастности к Победе Верховного, о том реальны ли были подвиги Матросова,Гастелло, панфиловцев и т.д. и т. д. - то -есть идет разрушение сложившейся мифологии Великой Отечественной , ее дегероизация. Кому это выгодно и почему так делается в общем понятно. Но вот откуда взялись наши доморощенные судьи нашей Победы ? Все это отвратительно... Вот почему я с большим удовольствием прочитал мемуары вашего деда и порадовался за его внука.С уважением ИВАН КОВАЛЕНКО