Первопроходцы Сибири

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

Щедрая награда (легенда соратников Ермака)
Щедрая награда

(легенда соратников Ермака)

Ермак, верховодивший ватагой разбойников, стал осознавать, что живет неладно. После тяжких раздумий он решил жить так, чтобы искупить свои грехи.

Как раз в то время русское войско во главе с Иваном Грозным подступило к стенам города-крепости Казани, столицы татарского поволжского царства. Не раз русские штурмовали крепость, окруженную высокой толстой стеной, но взять не могли.

Весть эта долетела до Ермака. Оно вместе с несколькими товарищами по ватаге поспешил к Казани.

Представ перед Иваном Грозным Ермак сказал:

– Царь-государь, я со своими ватажаниками сделал много зла, за что нас должно казнить лютой казнью. Но я покорно прошу тебя позволить нам служить Руси, драться в твоем войске до поры, когда будет взята Казань.[3] После того ты, царь-государь, поступай с нами, как похочешь.

Долго молчал, насупившись, Иван Грозный, наконец хмурым голосом ответил:

– Позволю вам, лиходеи разгульные, показать себя в битве с нехристями, тем искупить толику ваших прегрешений! После сего легче вам будет ложить свои головы на плаху.

Дождались Ермак и его товарищи темной ночи, пробрались во вражескую крепость. Каждый пронес туда взрывное зелье.

Утром, когда русское войско снова бросилось штурмовать крепость, прогремел оглушительный взрыв и в стене ее образовалась широкая брешь. В крепость хлынули русские войны.

Скоро на милость победителей сдался последний из защитников татарской столицы. Иван Грозный повелел ермаковцам выстроиться перед ханским дворцом. Строг, но торжественно он объявил, что совершившим подвиг прощает прошлое их воровство, награждает каждого кольчугой и шлемом, также горстью золотых монет. Ермака царь тем же наградил в последнюю очередь. Сделав это, сказал:

– Узнал я, что отца твоего называли Тимофеем. Так вот, повелеваю: отныне каждый на Руси должен называть тебя по имени и отчеству Ермаком Тимофеевичем!

Еще бы Тимофеевич! Ведь в те времена с «вичем», то есть по имени-отчеству, позволялось называть лишь царя, бояр да думных людей, кроме дьяков.[4]

Ермак Тимофеевич звонким голосом ответствовал:

– Пребольшое спасибо тебе, царь-государь Иван Васильевич! Вот увидишь: я и мои боевые товарищи будем служить тебе во славу. Руси-матушке на пользу!

(Гвоздев Б. С. Ключи от прошлого. Сибирские легенды и предания. Омск, 2002. С. 18–19)

https://history.wikireading.ru/356457

Песня про атамана Семена Дежнева, славный город Великий Устюг и Русь заморскую
// Наровчатов С. Избранное. – М., 1968

1

Как на Юге-реке, при устье ли,
Было дело в Великом Устюге,
Поднимался с утра воевода,
Покидал он палаты сводчатые,
Выезжал верхом за ворота,
Городские ворота решетчатые.
А за ним, воеводой, следом
Проходили стрельцы по городу,
Каждый в ратном искусстве следом,
Задирали, дерзкие, бороды.
Пробирались следом подьячие,
Писаря – приказные строки,
Очи волчьи, души собачьи,
Мастера наводить мороки.
На дома свои пятистенные
Понавесив замки пудовые,
Поспешали купцы степенные.
Торопились люди торговые.
Бросив речи свои дурацкие
И забавы свои бесовские,
Выползали голи кабацкие,
Те ярыжники запьянцовские.
Косы длинные – красны девицы,
Косы забранные – молодицы,
Хоть глазком взглянуть, что там деется,
За порог пошли подивиться.
Выбегали люди па улицу,
Полошились соседи и смежники,
То но бунтом народ бунтуется,
На мятеж но кричат мятежника.
Не о нуждах своих беспокоясь,
Затолпились толпой устюжане –
Нынче денежный ждут они поезд,
Смотрят, едут ли поезжане.
Пригляделся с прищуркой строгой
Воевода князь Прозоровский:
Что там светится над дорогой,
Над большой дорогой московской?
Осветило ровное пламя
Многоцветный широкий пояс,
Солнце летнее над холмами
За версту показало поезд.
Так вот в лавке ловкий сиделец
Дорогие сбывает ткани,
Чтобы ярче они завиднелись,
На свету их держит руками.
Он их так повернет и эдак,
Между пальцев пустит умело,
И – глядишь – в глазах у соседок
Залазорело и заалело.
Облюбуешь парчу цветную,
Все до нитки проверишь взглядом...
Подъезжает поезд вплотную,
Вот уж люди и кони рядом.
Трубачи в одеждах нарядных
Перед строем едут казачьим,
Возле них веселый урядник
На коне гарцует горячем.
То его на дыбы поднимает,
То вьюном заставляет виться...
У девиц аж дух занимает,
Усмехаются молодицы.
Подмигнул одной круглолицей,
Показал молодые зубы,
Вдруг наотмашь взмахнул рукавицей
И запели медные трубы!
Медью яростной колокольной
Им откликнулось звонкое слово.
Словно праздник первопрестольный,
Атамана встречают Дежнева.
Трижды залп смешав с перезвоном,
Расступилась стрелецкая рота.
Воеводе ответив поклоном,
Он въезжает первым в ворота.
Озирается – тихий и властный,
Усмехается – чудно и дивно...
Полыхает кафтан атласный,
И блестит золотая гривна.
Из-под шапки глаза темнеют,
Огневые грозят зеницы,
Поглядит – мужики сробеют,
Начинают бабы креститься.
Борода – по серебру чернью,
По расшитому сыплет вороту...
Привечаем знатью и чернью,
Он неспешно едет по городу.
Борзый конь тяжело ступает,
Знать, подпал под твердую руку
И уж воли, видно, но чает,
Атаманову помнит науку.
Возле, чуть приотстав, воевода
На кобыле трусит чагравой.
Величаясь среди народа
И чужой выхваляясь славой.
Слух растет в толпе устюжанок:
«Атаман здесь, бабоньки, вырос.
В эту церкву, встав снопа ранок,
Петь с мальцами бегал на клирос.
И теперь в слободе стрелецкой
Дом стоит старика Дежнева,
Сын с ватагою молодецкой
Улетел из-под отчею крова.
Ох, не встретит единокровных:
Четверть века как на погосте,
Не дождавшись молитв сыновних,
Отца с матерью тлеют кости...»
Атаману тот говор не слышен,
Он нахлынувшей думой утишен,
Смотрит мимо он взглядом влажным,
Смотрит поверх он взором странным,
Не всегда он был гостем важным,
Не всегда он был атаманом.
Не с казаками за добычей,
Не за славой громких походов –
Здесь ходил он с оравой мальчишьей,
Огурцы таскать с огородов.
Не под свист одичалой вьюги
В зимнем морс он правил кочи,–
Здесь в затишье легкие струги
Выводил он в летние ночи.
На корме не Гришка Безносый
Здесь торчал с непотребной мордой...
Насказал тогда русокосой,
Что вернусь, мол, живой или мертвый.
И, о давней вспомнив утехе,
О своей светлоглазой ладе,
Губы сжатые тронул в смехе
И опять закусил в досаде.
Нынче полон собор многоглавый.
Двери настежь открыты в сени.
Отягчен почетом и славой,
Спешась, всходит Дежнев на ступени.
Злат ковчежец пречудного виду
Протопопу вручает с поклоном,
Чтобы вечную панихиду
Тут служили по убиенным,
По замерзшим и по утоплым,
По погибшим от мора и глада.
Помянуть просит словом добрым
Всех взыскавших вышнего града.
И, главу опустивши книзу,
Во души своей грешной спасенье,
Дарит он. по обету, ризу
И оклад в драгоценном каменье.
Мол-де, знает свитая сила,
Богородице дал он слово,
Когда буря его носила
По волнам в день ее Покрова.
И на сушу, с гребня на гребень,
Вышли утлые кочи с ходу...
Отстояв до конца молебен,
Атаман выходит к народу.
И, сойдя с щербатых ступенек,
Где столпилась нищая братьи,
Тремя морами медных денег
Оделяет всех без изъятия.
Тут же миру без проволочки
С зеленым вином ставит бочки.
Сам же, взяв казаков в подспорье,
Гостевать идет на подворье.
Притомились люди с похода –
Привечай гостей, воевода!

2

Много у стен Великий Устюг,
Хвалит он на улицах людных
Тех, кто в щедрых сибирских устьях
Не забыл об истоках скудных.
Возглашает он славу Дежневу,
Рад тому, что Семен Иваныч,
Честь воздав родимому крову,
Гостевать остается на ночь.
Вновь он, царскою ласкою взыскан
И дорогою наказною,
Из Москвы к острогам сибирским
С государевой едет казною.
Миновать ли свой город-отчину,
Раз дороги па Камень вышли
Через Вятчину и Вологодчину
По Сухоне, Вычегде, Вишере?
По увалам и по отрогам,
По дорогам и перекатам
Атаман к обедневшим острогам
Едет с жалованьем богатым.
Он его на Москве истребовал,
Он по всем приказам стучался,
И поклонами-то он требовал,
И посулами-то не стеснялся.
Девятнадцать лет прослужил он
В некорыстном походе и поиске
И теперь сутягам и жилам
О голодном напомнил войске.
Говорили: мол, брось стараться,
Деньги сгибли, возьми-ка в разум!
Пн в Москве за все девятнадцать
Получил он единым разом.
Знал – недаром челом ударю.
Есть-де чем царю поклониться.
Поклонился он государю
Анадырской щедрой землицей.
Нет, не зря он узнан удачей:
Тверже камня и мягче воска
Правит вольницею казачьей,
Крепко держит буйное войско.
Атаманство ему добывали
Пули метки – родные детки,
Замирялись дальние дали,
Покорялись с первой разведки.
Добывали ему атаманство
Сабли востры – родные сестры,
И прострились его пространства,
Разверставшие, на долгие версты.
Шел тропой он землепроходской
В дни слепые и зрячие ночи,
С Колымы вкруг земли Чукотской
Он провел пытливые кочи.
Встав у края всего в изголовье.
Привязав челны у причала,
Анадырь с низов по верховье
Под свое он привел начало.
Путь прискорбен, страшен и долог,
Но Дежнев его тем прославил,
Что лишь за год чрез Ленский волок
Сорок тыщ соболей доставил.
Те, кто даром баклуши били,
Поговаривали оторопело:
«Без лихих устюжан в Сибири
Никакое не сладится дело».
Сколько рек на веку он вывершил,
Сколько стран исходил незнаемых,
Сколько дел порешил и вырешил,
Дел неслыханных и нечаемых!
Отступили пред ним границы,
Преклонили пред ним колена
Три девицы сибирской землицы –
Колыма, Индигирка, Лена.
Он рубил городки и остроги,
Строил струги, ладьи и кочи,
Через тундру торил дороги,
Службу нес до последней мочи.
Был он в службе пошей и конной,
В службе санной, лыжной и стружной.
Вел ладьи по хляби бездонной,
Шел он пустошью снежной и вьюжной.
Ни пред кем не склонясь головою,
Он прошел по нездешним странам
И над ними встал с булавою
Верховным войсковым атаманом.
Ведь концы разгадав до срока
И в концах начала кончая,
Стал Дежнев в голове потока;
Тот поток – вся Русь кочевая.
Кто видал, как из озера вешнего
Бьет поток, берега вскрывая,
Убегая от места прежнего,
Достигая нездешнего края?
Он сперва без на виду рыщет,
Роет землю и днем и ночью,
И дороги вслепую ищет,
И пути находит воочью.
Те пути далеки-далеки,
Очеса их во тьме теряют...
Забирает поток притоки,
А притоки ручьи вбирают.
Сколько токов, ручьев и речек
В реках смешиваются человечьих?
Сколько участей, сколько судеб,
Кто их между собой рассудит?
Вот одна – глядит исподлобья,
Пятернею в затылке чешет...
Горевая судьба холопья,
Кто над нею душу не тешит?!
Расскажи-ка, судьба, по чести,
Ты поведай, рабская сила,
Из каких бежала поместий,
От каких господ уходила?
Знать, порядки-то были сладки,
Велика была барская милость,
Коли ты от них без оглядки
Во все тяжкие припустилась.
Здесь тебя приветят по-свойски,
На бешмет обменят сермягу,
Поверставшись в казачьем войске,
Поступай в любую ватагу.
Вот другая – девицей красной
Застыдобился парень пригожий.
Ум лукавый, к злату пристрастный,
Под смазливой прячется рожей.
Из приказчиков вологодских
Он сбежал с хозяйским товаром,
На распутьях землепроходских
Объявился, хитрец, недаром.
Он дела обделает чисто,
Торг соболий с Москвою наладит,
Наживется в двести и в триста,
Навсегда в Сибири осядет.
Ну, а ты – из людей служивых,
Как зашла в гулевые оравы?
Кровь упрямая хлещет в жилах,
Громко требует чести и славы,
Душу завистью зря не мучай,
Раз по-волчьи сжимаешь скулы,
Значит, вырвешь зубами случай.
Прогрызешься, судьба, в есаулы.
Здесь каких только судеб нету.
Со всего пособрались свету,
Были розны, стали едины,
Словно капли одной стремнины.
Той стремнине мы грянем славу,
Сдвинув чаши свои наливные,–
С ней страна возрастает в Державу
С нею Русь вырастает в Россию!

3

Будто гром в кирпичных палатах
С расписного ударил свода,
То в хоромах своих богатых
Пир гостям дает воевода.
Он хлопочет, как старый кочет,
И, чужой в поднебесном стане,
В грязь лицом ударить не хочет,
Угождая орлиной стае.
Ярым воском сытое пламя
До углов заливает светлицы.
Вдоволь вольнице за столами
Нынче выпало повеселиться...
Есть с чего глазам загореться,
Если в чарку непереводку,
Коли фряжское не по сердцу,
Лей в охотку двойную водку.
На подмогу веселой силе
Вместе с горькой, сладкой и пенной
Целый вечер яства носили,
Перемену за переменой.
Гости за полночь засиделись,
До единого на ночь остались.
Песню спеть бы, да все принслись,
В пляс пойти бы, да приплясались.
И сказал тут казак седатый
С золоченой серьгою в ухе: –
Как мы шли за добычей богатой,
Нынче песня была на слухе.
За одной ли быстрой добычей,
За одной ли деньгой бегучей?
Дай-ка песню подправлю притчей
О судьбе своей неминучей...
На охоту пойдешь за векшей,
Понесет напрямик кустами,
Выйдешь к лесу, того не легче,
Сам пристал, глаза не устали.
Лес густым раскинулся станом,
Шумно дышит жаркой листвою,
Дуб матерым стоит атаманом,
Смотр ведет зеленому строю.
Он тебе кивнет над поляной,
Прошуршит навстречу ветвями.
И пойдешь словно гость желанный
Меж раскидистыми шатрами.
Но пройдешь лишь самую малость,
Глядь – крутом бурелом да сучья,
Войско стройное перемешалось,
Пет шатров, только лес дремучий.
Тут судьба посылает милость:
Невзначай на стежку наткнешься.
Ты куда, тропа, устремилась,
Ты куда, проказница, вьешься?
До меня по тебе ходили
Чьи-то радости и печали,
Ишь, как мох меж корней прибили,
Всю кору на них обтоптали.
Дай пойду тобой полегоньку,
Став на месте, немного выведаешь,
Полегоньку да потихоньку
Ты куда никуда, а выведешь.
И тропа, потворствуя взгляду.
Вдруг подарит тебя подарком,
К несказанному выйдешь граду,
Осиянному светом ярким.
Тут и кончишь свое хожденье,
Отдохнешь под привольным небом...
Может, это одно виденье,
Может, марево, может, небыль?
Но хоть издали насмотреться
На красу ого сможешь вволю...
Говорят, но прикажешь сердцу,
Вот такую и взял я долю.–
Кончил речь седой казачина,
Усмехаючись виновато:
«Знаю сам, мол, что не по чину
То мечтание мне, ребята...»
Но казаки молчат сурово,
Не слыхать ни ругни, ни глуму,
Атаману казачье слово
Развязало давнюю думу.
Пламена всколебали свечи.
– Глянь! - он крикнул, весел и страшен.
Рыбий зуб рукой человечьей
Сверху донизу изукрашен.
Посредине солнце и месяц
Вместе встали, хоть в небе розны,
А от них, в две стороны снесясь,
Коромыслом качаются звезды.
Ниже звездного полукруга
Улеглись плашмя по укосу
Два медведя против друг друга,
Мордой к морде и носом к носу.
Между тех мордатых медведей
Чудно нитка тонкая вьется...

Атаман взглянул на соседей,
А глаза его – два колодца,
Два колодца – нагнись да охни! –
Глубоки темноты земные,
Но глядят через черные окна,
Ярко светят звезды дневные.

- Рыбий зуб у каменной кручи
Мне дарили в подарок чукчи.
Край чукотский – сужу по расспросу –
«Здесь в медведя переиначен,
Ну, а ниткой по самому носу,
То мой путь в волнах обозначен.
Как же дальше идти до смыслу,
Что гадать под другим медведем?
Мы по звездному коромыслу
Прямо в край незнакомый въедем.
Не туда ли в кромешные ночи
Унесло пропащие кочи?
По чукчанским живет разговорам
В тон земле народ меднолицый,
Вместо бога там черный ворон.
Колдовская волчица царицей.
Не спознался б я с незадачей,
Побывал бы там с силой казачьей.
А приди я туда хоть с горсткой,
Сразу клич по Руси будет кинут,
Вслед за мною к земле заморской
Гулевые ватаги хлынут.
Всех привечу я добрым словом:
–Исполать! Благодарствуй и здравствуй
Вольной жизнью иод новым кровом
Вечно жить казацкому царству!
Мы разыщем новые устья,
В глубь страны пройдем по протокам,
Нарекут Заморскою Русью
Нашу вольницу в мире широком.
Надоело быть под началом,
Дерзкий жребий охота вынуть,
Не пора ли к дальнем причалам
Бунчуки казацкие двинуть? –
Атаман потянулся к чаше:
– Выпьем, что ли, за дело наше? –
Воевода глаза таращит,
Воевода слов не обрящет,
Еле выговорил оторопело:
– Что, мол, дело? Тут Слово и Дело?

Атаман, усмехаючись, глянул,
Атаман, надсмехаючись, грянул:
– Но гляди исподлобья волком,
Ничего ты не понял толком.
Мы сегодня с друзьями своими
Громко славим царское имя,
И тебе быть с нами согласну,
И тебе б не брехать понапрасну.

Ох, не кончилось дело б худом,
Загудели казаки гудом:
– Что ты, старый охальник, с пьяну
Войсковому дерзишь атаману!
Наши руки еще не ослабли.
Враз возьмем крамольника в сабли!

Заморгал воевода чаще,
Впрямь пригрезились речи смелые,
Поднимают казаки чаши
За Великие, Малые. Белые.
Дружно шапки оземь ударя,
Пьют за здравье царя-государя:
– Славься, крепкая наша держава!
Алексею Михалычу слава!

Как тут мерой верной измерить
Все ухмылки и речи лукавые?
Лучше на слово будет верить,
Что во всем они люди правые.
А Дежнева и впрямь не трожь.

Его голой рукой не возьмешь,
Где бы черти его ни носили,
На Москве он пока что в силе.
Воевода с чашей во здравье
Возглашает царю многославье,
А потом уж сидит молчком,
А потом уж и к двери бочком.
У казаков, как с плеч гора,
Пир горой пошел до утра.

А наутро денежный поезд
Покидает Великий Устюг,
Словно яркий и пестрый пояс
Вьется он на улицах узких.
Всем eго поглядеть охота,
Он на солнце играет и светит;
Трубачи въезжают в ворота,
Атаман вслед за ними едет.
Едет – жестким, прямым, надменным,
Из-под шапки смотрит угрюмо,
Но в груди, как в ларце драгоценном.
Запечатана тайная дума.
Меч Державы – он мощен и страшен.
И, чужой вздымаемый волей,
Вместе узником, вместе стражем
Быть ему среди диких раздолий.
Но в спокойствии неразличимом
Не равнять никого с атаманом:
За хлеб соль он с вежеством чинным
Благодарствует устюжанам.
И, прощаясь с кронным и близким,
Путь-дорогою наказною
Далеко к острогам сибирским
С государевой едет казною.

1964
https://www.booksite.ru/dejnev/21.html

С.И. Дежнев. Факты и мнения
// История государства Российского: Жизнеописания. XVII век. – М., 1997

Семен Дежнев. Биографические данные об этом замечательном человеке весьма скудны. Считают, что Семен Иванович Дежнев был родом из Устюга Великого. Как и другие предприимчивые северяне, он отправился искать счастья в Сибирь. Служил в Тобольске и Енисейске. В 1638 г. мы застаем его в недавно (1632 г.) основанном Якутском остроге, где он записан в качестве казака. Вероятно, Дежневу в это время было около 30 лет, так что родился он в первых годах XVII в.

В 1640 г. Дежнев был направлен для сбора ясака на р. Яну. Отвозя ясак обратно в Якутск, Дежнев по дороге подвергся нападению тунгусов, был ранен в ногу, но нападение отбил «огненным боем». Через два года мы застаем Дежнева в верхнем течении Индигирки, на Оймеконе. Здесь его небольшой отряд подвергся нападению немирных тунгусов, но при помощи других, мирных тунгусов и якутов удалось одержать верх над нападавшими, хотя Дежнев и получил в бою две раны. Вскоре Дежнев с 12 казаками сплыл по Индигирке до моря, а отсюда посуху достиг р. Алазеи, где застали необъясаченных юкагиров. С Алазеи Дежнев перешел на Колыму, где встретился с другим знаменитым землепроходцем, Михаилом Стадухиным; последнему принадлежит честь открытия в 1644 г. «незнаемой реки» Колымы и основания на ней Нижнеколымского острожка.

Читать полностью по ссылке :
https://www.booksite.ru/dejnev/15.html

Галкины // «Историческая энциклопедия Сибири»
http://irkipedia.ru/content/ga...ibiri_2009

ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ И КАТОРЖНИКИ

Текст выборочный,читать полностью :
https://www.kraskompas.ru/nash...hniki.html

Уже при первой переписи населения Сибири в 1622 г. из 70 тыс. жителей ссыльных было 7400 человек. Чуть позднее сюда попали многие сотни сторонников Степана Разина и самозванца Семена Алексеевича. В 1660-х годах здесь очутились тысячи украинских казаков, недовольных присоединением Украины к России.

Примерно в это же время начинается и уголовная ссылка, когда указом 1653 года велено было смертную казнь для воров и разбойников заменять ссылкою в Сибирь. Сюда тысячами бежали всякого рода непокорные: стрельцы, раскольники, запорожцы, шведские военнопленные и другие.

Во второй половине XVII столетия количество беглых в Сибирь было так велико, что в 1673 году появились заставы «у Перми Великой и Соли Камской границы» для задержания беглых без проездных государевых грамот. После переписи 1683 года правительство принимает дополнительные заградительные меры и предписывает «поставить заставы крепкие, чтобы запретить беглым во множестве перебираться в Сибирь», но и это давало незначительные результаты.

Строгие указы 1685 года против старообрядцев вызвали сильное недовольство среди верующих. Имели место случаи даже религиозного самосожжения: в 1690 году «сгорели своим самовольством раскольщики служилые люди Яков Черкашенин и Васька Долгой». Преследование раскольников-старообрядцев с начала XVIII столетия усилил поток беженцев. Скрываясь в глухих сибирских лесах, они строили скиты и монастыри (обители).

Введенный в это же время указ о рекрутском наборе двинул за Урал большую волну беглых.

Ликвидация стрелецкого бунта при Петре I получила стрельцов в таком большом количестве, что не осталось ни одного острога, ни одной крепости, где бы их не было.

Население Сибири уже в 1709 году составляло около 330 тыс. душ,

А. П. Саломон «Ссылка в Сибирь: очерк ее истории и современного положения», изданная в Санкт-Петербурге в 1900 году.
http://elib.tomsk.ru/purl/1-17975/

17 апреля 1645 года велено было Курбату Иванову прибыть на Илимский волок
с государевою ясачной и десятинной соболиной казной «дожидатца на Илимском волоку
воевод Василья Никитича Пушкина да Кирила Осиповича Супонева да диака Петра Стеншина».

Но Курбат, как он писал, «не поспел сплыть, потому что ходил в два похода,
государевы ясашные книги не были справлены и отписок не успел написать, а ясак дают не вдруг».

8 мая послал он служилого человека Мишку Сорокина с тынгусом и с Можеулем к братцким людем в Икирежи для государева недоборново ясаку и велел ему Мишке говорити, все то наговоря тунгусу толмачем, что они братцкие люди икирежи и бунгудаи и коринцы и батулинцы к государю ясак сулили и на том дали шерть. Государевы им подарки даваны, поили и кормили их довольно, а они братцкие люди все то позабыли на чем дали шерть государю, государеву хлеб и соль позабыли. Что они братцкие люди, собрався, у служилых людей из под острога коней отогнали, а в другой ряд пришед острог осадили и сена обожгли и на Тутуре государевых людей громили. Нынечи на вас государь посылал многих служилых людей и велел вас за то воевать и жен ваших и детей в полон имать. И служилые люди были зимою и ходили пехотою и ваш караул взял. И вы ушли от служилых людей.

Если де лутчие люди в острог не принесут государю вины своей, то по государеву указу пошлют на них воеводы Василей Никитич да Кирило Осиповичь с двух сторон, - Братцково острогу и с Ылиму, больших воинских людей конных с вогненным боем, вам тогда будет не уйти и в Мугалы.

21 мая приехал Мишка Сорокин в Верхоленской в Братцкой острог, а с ним приехали два мужика братцкие улусные имянем Егудей да Хам, привезли государева недоборного ясаку с ыкирежей и з бунгудаев 18 соболей, 2 ожерелья собольи пластинные да ожерелье пластинное поминошное мне Курбатку для государьсково величества.

В расспросе Мишка Сорокин сказал: «братцкие люди икиреж и бунгудаи то говорят, что под острогом де мы не были, и коней де у казаков не отгонили, и сен не жгли, и на Тутуру не ходили. Приходили де братцкие люди из-за Ангары, - князец Моголчок своими людьми, да с ним готелы князца Тоглоя дети своими людьми, который де у вас сидит в оманатах. Летом де хотят они, как трава выростет, идти воевать под острог и до усть Куты. А мы де за тем в острог ехать не смеем, что де вы на нас думаете. А государю мы ясак станем давать и в острог ездить станем.

Курбат «тех братцких людей напоя и накормя довольно, государевы подарки им дал и толмачем наговорил, чтобы они государю все ясак давали и в острог ездили попрежнему, ничего не боясь. А будет впредь государю ясаку не станут давать, то по государеву указу пошлют на них воеводы Василей Никитич Пушкин да Кирилло Осипович Супонев многих воинских людей с вогненным боем коньми». С тем их братцких людей и отпустили.

В 1646 году Курбат писал якутским воеводам, что «я сижу от братцких людей с невеликими людьми в Верхоленском остроге в осаде, а брацкие люди всею землею в скопе хотят итти вниз по Лене реке на пашенных крестьян на Куленгу и на усть Куты реки, а в то время приходит на усть Куты реки из Якутсково острогу государева соболиная ленская казна».

Источник: https://www.chitalnya.ru/work/935350/
При копировании материалов с сайта, активная ссылка на оригинальный материал обязательна.
Все права защищены © chitalnya.ru

В 1646–1648 годах, - пишут историки, Курбат Иванов был приказчиком Усть-Кутского острога.

По косвенным данным на посту приказного человека Верхоленского острога
его сменил пятидесятник Мартын Васильев.
Сам Курбат в росписи своим службам, тем не менее, писал, что он продолжал ходить в походы
с верхоленскими казаками вплоть до 1649 года.

Узнав о новой угрозе нападения 6-го октября 1646 года воевода Василей Никитич Пушкин
прибрал на Ленском волоке сто тридцать человек охочих служилых и промышленных людей
и опять послал в Верхоленский острог с теми ратными людьми сына боярского Алексея Бедарева.

Велел Курбату и Алексею со служилыми людьми идти на немирных брацких людей,
которые государю изменили и ясаку платить не стали. Им в помощники был назначен десятник Василий Бугор.

Бедарев со своими людьми пришли на устье Куты и оттуда вверх по Лене направились
к Верхоленскому острогу. 31-го октября на реке Батожи он столкнулся с конным отрядом бурят
силою в 500 человек.

Братские были «сбруйны и в куяках». Шли те братцкие люди до усть Куты,
а в то время в усть Куте была государева четверогодная соболиная казна.

Начавшийся бой длился с полудня до вечера. Братские три раза нападали на казаков…
«Русские бились, не щадя голов своих. В первом напуске было ранено 9 бурят,
во втором - 7, в третьем - 8 и убит Баатур, - брат «лутчево брацково князца Мугулчука».
Взяли его в куяке с наручи, в шишаке и с саадаком.
После его гибели буряты не выдержали, - побежали.

Воевода Василий Пушкин докладывал потом в Сибирский приказ:
«сказывали, го-сударь, служилым людем, тунгусы,
которые пришли к ним навстречю после того бою на другой день,
Чидчулко да Дорыга, бежали де мимо их, тунгусов, брацкие люди и сказы-вали,
что шли они на Орленгу и на усть Куты к соли твоих государевых всяких руских людей побивать
и пашенных крестьян роззорять и деревни пустошить и хлеб и сена жечь Колтогорского роду князец Мукунчак,
а с ним многих родов люди Болоцкого роду князца Тонлоя дети, которой взят был в аманаты
и сидел в Верхоленском Брацком острожке да тут и пропал.
Да с Укичи и с Осы князец Багул да Дюгуд с людьми своими да букушурские люди
с верх Уды да с Оки реки икиняжские люди, а было де, государь, тех брацких людей в собранье больше 500 человек».

В том бою погибло пять казаков, многие служилые были ранены.
После боя Алексей Бедарев с ратными людьми пошел в Верхоленский острог.

Курбат, «обрядив их в куяки с наручами, шеломы и пансыри», оставив в остроге 24 человека,
8 ноября сам пошел с ними на государевых изменников на икиреж и на сипугат.

Дважды в зиму ходили они в походы, те братские улусы погромили, взяли скота, ясырю, в аманаты двух человек,
- Икирежского роду князца Булуйка, да Осибугатцково роду Че-корка».

Воевода писал в Москву: «В первом походе в тех, государь, икирежских юртах взяли 30 баб,
в том числе икирежского князца Бурина жену, да 18 робенков, да 11 куяков, 8 шеломов,
семеры наручни да твоей государевы казны пансырь да лоскутье пансырное, что побиты на Ламе
твои государевы служилые люди, - Семенка Скороходов с товарищи.

Да в тех же, государь, юртах нашли пищальную натруску казачью, да киот образовую,
да пашенного крестьянина Оверки Елизарьева ральник да рубашку холщевую.
Многой де, государь, отгонной скот у тех брацких людей Верхоленского Брацкого острожку служилые люди опознали».

После этого братские люди, - писал Курбат, «почали миритца
и государев ясак на 154 (1646)-й год принесли весь сполна».

Источник: https://www.chitalnya.ru/work/935350/
При копировании материалов с сайта, активная ссылка на оригинальный материал обязательна.
Все права защищены © chitalnya.ru

Все эти годы Курбат находился вдалеке от своей семьи, жены и детей, которые проживали в Тобольске.
Без сомнения он не один раз обращался к воеводам с просьбой если не о переводе в Тобольск,
то хотя бы о возможности повидаться с семьей. Но, как свидетельствуют сохранившиеся документы, ему это не удалось.

При острой нехватке людей, тем более таких опытных, каким был Курбат,
воеводы не решались отпустить его даже на короткое время.
Да и сам Курбат, видимо, сознавал, что такое возможно,
если только он сам побывает в Москве и обратится в Сибирский приказ с соответствующей челобитной.

Назначение приказным человеком Ксть-Кутского острожка в какой-то степени облегчило его положение,
дало возможность передохнуть. Усть-Кут находился на главном Ленском пути, уже хорошо освоенном русскими людьми. Но, как свидетельствуют архивные документы, воеводы по-прежнему направляли его в походы на «непослушных братских князцов». Более того, - поручали ему выполнение работ, в которых он оказался искустен – составлении, как сейчас бы сказали, топографических планов. На оборотной стороне отписки пятидесятника Курбата Иванова якутскому воеводе Василию Пушкину с описанием своей службы помета, а в ней указано:

«…чертеж бы он Курбатко свой за своею рукою оставил у сына боярского у Олексея Бедарева, и против чертежу роспись за своею ж рукою, а к росписи описал бы имянно, сколько до которого места от Братцкого Верхоленского острогу и до падучих речек ходу, и какие по них люди иноземцы, и где в которых местех сколько каких родов живут, и где мочно острог поставить, и многими ль воинскими людьми мочно их под государеву высокую руку привесть…».

Нет сомнений в том, что Курбату, который исходил походами все Предбайкалье, не составило особого труда исполнить это поручение и, значит, где-то в архивных недрах на-ходится и этот «чертеж» с указанием территориального размещения родовых улусов бу-рятских племен, - хоринцев и булагатов, хонгодоров и эхиритов, икинатов и ашагабатов.

Источник: https://www.chitalnya.ru/work/935350/
При копировании материалов с сайта, активная ссылка на оригинальный материал обязательна.
Все права защищены © chitalnya.ru

Неизвестно, удалось ли Курбату встретиться со своей семьей на пути к Москве, -
в те времена основной путь в столицу шел по северу – через Нарым и Березов,
а вот на обрат-ном пути он без сомнения побывал в Тобольске, и имел такую возможность.

Видимо там же узнал он об изменении решения Сибирского приказа о продолжении его службы на Лене.
Очень может быть, что об этом позаботился назначенный на Лену новый воевода, - Михаил Лодыженский.

Кому охота терять такой «кадр». Удалось ли Курбату забрать с собой свою семью, - не известно.
Но сам он, судя по всему, в 1652 году уже был на Лене.
Новый якутский воевода прибыл на Лену поздней осенью.

*

Вернувшись на Лену, Курбат Иванов, - пишут историки, руководил промысловыми экспедициями по Олёкме,
проследил ее течение почти на 1000 км, провел два года на Нюкже, – правом притоке Олёкмы
неподалеку от Тунгирского волока, где обследовал часть южных склонов Станового хребта.

Источник: https://www.chitalnya.ru/work/935350/
При копировании материалов с сайта, активная ссылка на оригинальный материал обязательна.
Все права защищены © chitalnya.ru

Вернувшись на Лену, Курбат Иванов, - пишут историки, руководил промысловыми экспедициями по Олёкме,
проследил ее течение почти на 1000 км, провел два года на Нюкже, – правом притоке Олёкмы
неподалеку от Тунгирского волока, где обследовал часть южных склонов Станового хребта.

Годы службы Курбата Иванова на Лене проходили на фоне событий, хорошо освещенных в исторической литературе,
- походом на Зею Василия Пояркова, действиям на Амуре Ерофея Хабарова,
бунтом служилых людей в Илимске и походом на Амур «воровского полка» Михаила Сорокина.

В 1653 году, находясь на Олекме, Курбат стал свидетелем бесславного завершения хабаровской амурской эпопеи,
- ареста его Зиновьевым, доставки через Тунгирский ост-рог в Илимск,
а затем в Москву для государева сыска.
Надо полагать, что для Курбата Иванова такой финал хабаровской экспедиции не был неожиданным.

Что касается Михаила Сорокина, ставшего в 1656 году атаманом «воровского войска»,
самовольно ушедшего с ним на Амур, то он довольно продолжительное время, как вы помните,
был в непосредственном подчинении Курбата в годы его пребывания в Верхолен-ском остроге,
и он его знал больше, чем кого-либо другого.

Источник: https://www.chitalnya.ru/work/935350/
При копировании материалов с сайта, активная ссылка на оригинальный материал обязательна.
Все права защищены © chitalnya.ru

Регионы поиска: Илимск, Иркутск, Якутск, Камчатка