Вдохновленная жизнью. Радует Зима...

Константин Коровин. Татьяна московская

На 3-й Мещанской, в Москве, в деревянном доме жили мы на квартире, сдаваемой "покомнатно" молодой женщиной Татьяной Федоровной. То было в моей юности, когда я еще учился в Школе живописи. Жил я у Татьяны Федоровны со студентами.
В Татьянин день, помню, нарядилась наша хозяйка, завила челку пышных черных волос, опустив ее на лоб до самых бровей; в завернутую косу вплела живой цветок; была весела и чему-то рада.
Квартиранты ее, студенты, мои приятели — Щербиновский, Новичков, Дубровин, Поярков — были все народ бедный. Один Щербиновский получал из дому от отца 25 рублей в месяц, и такую получку мы считали особенным, из ряда выходившим, случаем. Все мы пробавлялись кое-как уроками, я еще рисовал всякие маленькие заказы и продавал за гроши этюды с натуры. Собирая с нас буквально медяки за квартиру и стол, Татьяна Федоровна никогда не жаловалась на нужду. Ни раздражения, ни упрека.
Странно, удивительно текла наша жизнь. Никто и не думал о недостатках, никто не тосковал от лишений. О богатстве никто из нас и не думал. Мы жили другим. Но как могла справляться бедная Татьяна Федоровна с теми скудными грошами, которые ей платили мы, студенты,— Бог ведает. Иногда она уносила что-то в заклад, но старалась не показать этого.
А в тот Татьянин день мы увидели убранную квартиру, лощеные полы, стол, покрытый всевозможными пирогами, обильной едой, богато убранный живыми цветами. Откуда только могла достать Татьяна Федоровна так много цветов? Это ведь дорого стоит.
Нарядная, в белом платье, распоряжалась наша хозяйка. На стол ставили жареного гуся, окорок, рябчиков, заливное из рыбы, бутылки с винами.
Татьяна Федоровна была раньше замужем за военным. Мы это знали, но никто не смел ее спросить, отчего она разошлась с мужем. У нее были красивые, ясные, улыбающиеся выразительные глаза. Когда кто-нибудь хотел себя показать очень умным человеком, с направлением, и завирался, Татьяна Федоровна смотрела на него так пристально и серьезно, что умник замолкал. Татьяна Федоровна никого не осуждала, ни про кого не сказала худо.
Как-то раз студент Новичков сказал про другого медикуса, жившего у нее раньше, теперь окончившего университет, имевшего богатую жену и богатую практику, что он не заплатил Татьяне Федоровне старого долга, хотя она из-за него заложила какой-то соболий воротник, оставшийся после покойной матери, генеральши.
— Он отдал долг,— сказала Татьяна Федоровна.
— Вы неправду говорите, Татьяна Федоровна,— возразил Новичков.
— Ну, заплатит. Довольно, Новичков. Я не люблю об этом. Скучно. Татьянин день у нас шел особенно весело, как-то свободно, и что-то родное было
во всем. Татьяна Федоровна неплохо пела, немного картавя, и аккомпанировала себе на гитаре.
Мы, студенты, изредка ходили в Большой театр, на галерку, слушать оперу, и все пели, подражая Хохлову, "Демона". Любили и "Фауста" и студенческую "Быстры, как волны...".
* * *

Вдруг в передней раздался смех. Кто-то пришел. Слышим голос Татьяны Федоровны:
— Откуда вы, Иван Иванович! Как я рада! Я думала, что вы пропали...
— Умираю, умираю,— отвечал мужской голос.— По убеждению, все по убеждению. Земский врач, вот оно что, под Архангельском тощища, запил, ей-Богу, запил.
В комнату с хозяйкой вошел рослый блондин, доктор Иван Иванович. За ними другой, заспанный, мрачный человек.
— Это приятель мой, позвольте представить. Прозвище Утюг.
— Гаудеамус,— сказал нам доктор.— И я когда-то жил здесь, в этом раю, у ангела-хранителя Татьяны Федоровны. Господи, вот вы у меня где засели.
Доктор говорил, ударяя себя в грудь. Татьяна Федоровна смеялась.
— А где рыбы-то? — вдруг спросил доктор приятеля. Утюг бросился в коридор и принес рогожный кулек.
— Двинские стерляди, вам, Татьяна Федоровна.
Доктор стал вытаскивать из кулька замерзших больших стерлядей.
— Иван Иванович, а вы не женились? — внезапно спросила его хозяйка. Иван Иванович прямо так и сел.
— Нет,— сказал он.— Но зато мы с Утюгом чуть не спились.
— Ничего,— ответил хриплым голосом Утюг.— Не сопьемся...
— А где же масло? — спросил доктор.— Я масло вам, Татьяна Федоровна, привез, холмогорское.
Утюг тащил мешок.
Мрачный человек Утюг, маленького роста, коренастый, ходил как-то усами вперед, а ноги где-то сзади. Он больше всех хлопотал за обедом. Зажгли лампу под розовым абажуром. Комната осветилась, и как-то радостно было.
— До чего я вас люблю, Татьяна Федоровна,— говорил доктор.— До того... Прямо вот... Эх, давайте, друзья, запоем. Вали, начинай.

Проведемте, друзья,
Эту ночь веселей,
Пусть студентов семья
Соберется тесней.

Потом как-то особенно пела Татьяна Федоровна:

Святой Татьяны день
Душой своей примите,
Во братстве скованный,
Он истину найдет.
И, истину любя,
Народу вы служите,
И к свету разума
Счастливый мир придет...

— Истина, истина... А я вот за истину в одиночке сидел... Сослан был...— сказал, выпив водки, мрачный Утюг.
— Как? За что?
— За митральезу {От фр. mitrailleuse — пулемет.}... Вот за что.
— Как за митральезу?.. За какую? Что за ерунда? Почему?
— Был я студентом. И была у меня любовь. Вот на Татьяну Федоровну похожа... Красота. И-их, и любил я ее... Ну, что говорить... Раз в Татьянин день я с друзьями загулял. Пели, пили, вот как сейчас... На бульваре, на Тверском, студенты-друзья меня спрашивают: "А куда же ты митральезу девал?" А студентов было много и, должно быть, среди них переодетый "шпик". Я просто и ответил: "Дома осталась".
— Ну и что же?
— А вот... Татьяна Федоровна немного картавит, "р" не выговаривает. Это так идет к ней... А моя говорила так скоро, ну, как стреляет. Ее еще отец "митральезой" прозвал. Ну, у меня обыск... Где митральеза? Ищут. Что делается, сказать невозможно... Я на мою показываю — "вот митральеза"... Не верят. Посадили. Правда, не долго сидел. Сослали. Будто бы потом, и верно, у кого-то нашли митральезу... Понравилось мне на Севере... Там и остался. Митральеза ко мне приехала... Натальей звали... Милая Наталья...
И Утюг мрачно выпил водки.
Студенты запели:

Полно, брат, молодец,
Ты ведь не девица,
Пей, тоска пройдет.

— Не верю, ничему не верю,— говорил мрачный Утюг.— Не верю в истину, в справедливость. Ни в какие передовые слова. Все ерунда... Есть только совесть...
— А где же ваша митральеза теперь?
— Нигде,— мрачно ответил Утюг. И добавил: — Ну, довольно.
Утюг запел:

Коперник целый век трудился,
Чтоб доказать земли вращенье.
Дурак, зачем он не напился,
Тогда бы не было сомненья.

— Во всем оккультика виновата! — сказал вдруг, подняв палец, Утюг.
— Ну, довольно тебе,— остановил его доктор. И встал.
— Господа,— сказал он.— Позвольте мне сказать вам очень серьезное. Вы студенты, и все вы юны.
В вас еще машина жизни цела, не истрепалась. И колеса, зубцы... новы и целы. У вас душа еще светлая...
Вы поймете... И вот я прошу вас, умоляю, уговорите Татьяну Федоровну, Татьяну нашу, которую мы празднуем...
Татьяна Федоровна встала и опустила гитару, побледнев.
— Прошу вас, уговорите ее выйти за меня замуж...
— Идите за него замуж, Татьяна Федоровна, идите,— хором кричали мы все.
— Ага, ага, я прав,— сказал Утюг.— Начинается судьба, оккультика-то есть... Татьяна — есть красота, высота.
Встать! — закричал он вдруг.
Мы все встали.
— В душе человеческой,— говорил Утюг,— есть высокие, святые стороны. А то и такие... хоть плюнь. Разные
есть. А у вас, Татьяна Федоровна, они прекрасные... А все же, доктор, прости меня, она за тебя не пойдет замуж...
Не судьба... Оккультика не та... А может, и та... За-муж! Татьяна Федоровна! — скомандовал он вдруг нашей хозяйке.—
Идите замуж за доктора!
— Замуж. Какая я жена? Нет, я не жена... Я не могу без них... без юности...— говорит Татьяна Федоровна, а сама и
смеется, и плачет.

Впервые опубликовано в эмигрантском издании Возрождение. 1934. 4 февраля.

Хоть раз пусть исполнится, что загадали.И счастье наш дом не покинет весь год.

Хоть раз пусть исполнится, что загадали.
И счастье наш дом не покинет весь год.