На все времена: высказывания и мудрые советы о жизни...

Монолог князя Мышкина о ценности времени – текст эпизода из романа "Идиот"
(части 1 главе V)

– Насчет жизни в тюрьме можно еще и не согласиться, – сказал князь, – я слышал один рассказ человека,
который просидел в тюрьме лет двенадцать; это был один из больных у моего профессора и лечился. У
него были припадки, он был иногда беспокоен, плакал и даже пытался раз убить себя. Жизнь его в тюрьме
была очень грустная, уверяю вас, но, уж конечно, не копеечная. А все знакомство‑то у него было с пауком,
да с деревцем, что под окном выросло… Но я вам лучше расскажу про другую мою встречу прошлого года
с одним человеком. Тут одно обстоятельство очень странное было, – странное тем, собственно, что случай
такой очень редко бывает. Этот человек был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был
приговор смертной казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через двадцать прочтено было
и помилование, и назначена другая степень наказания; но, однако же, в промежутке между двумя приговорами,
двадцать минут, или по крайней мере четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через
несколько минут он вдруг умрет. Мне ужасно хотелось слушать, когда он иногда припоминал свои тогдашние
впечатления, и я несколько раз начинал его вновь расспрашивать. Он помнил все с необыкновенною ясностью
и говорил, что никогда ничего из этих минут не забудет. Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял
народ и солдаты, были врыты три столба, так как преступников было несколько человек. Троих первых повели
к столбам, привязали, надели на них смертный костюм (белые, длинные балахоны), а на глаза надвинули им
белые колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась команда из нескольких
солдат. Мой знакомый стоял восьмым по очереди, стало быть, ему приходилось идти к столбам в третью очередь.
Священник обошел всех с крестом. Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять
минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет
столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные
сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще
положил, чтобы подумать в последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть. Он очень
хорошо помнил, что сделал именно эти три распоряжения и именно так рассчитал. Он умирал двадцати семи лет,
здоровый и сильный; прощаясь с товарищами, он помнил, что одному из них задал довольно посторонний вопрос
и даже очень заинтересовался ответом. Потом, когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые
он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему все хотелось представить себе,
как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто‑то
или что‑то, – так кто же? Где же? Все это он думал в эти две минуты решить! Невдалеке была церковь, и вершина
собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу
и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей: ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез
три минуты как‑нибудь сольется с ними… Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас
наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжеле, как беспрерывная мысль:
«Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда
каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы
даром не истратил!» Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось,
чтоб его поскорей застрелили. Князь вдруг замолчал; все ждали, что он будет продолжать и выведет заключение.
– Вы кончили? – спросила Аглая. – Что? кончил, – сказал князь, выходя из минутной задумчивости. – Да для чего
же вы про это рассказали? – Так… мне припомнилось… я к разговору… – Вы очень обрывисты, – заметила Александра,
– вы, князь, верно, хотели вывести, что ни одного мгновения на копейки ценить нельзя, и иногда пять минут дороже
сокровища. Все это похвально, но позвольте, однако же, как же этот приятель, который вам такие страсти рассказывал…
ведь ему переменили же наказание, стало быть, подарили же эту «бесконечную жизнь». Ну, что же он с этим богатством
сделал потом? Жил ли каждую‑то минуту «счетом»? – О нет, он мне сам говорил, – я его уже про это спрашивал, – вовсе
не так жил и много, много минут потерял.

*** Это был монолог князя Мышкина о ценности времени: текст эпизода
(фрагмент, отрывок) из романа "Идиот" Достоевского.
***

Ну, если ты не веришь в волшебство, то оно тебя и не коснётся. Если ты не веришь,
что мир обладает собственным сердцем, то и не услышишь как оно бьётся.

Чарльз де Линт

Обладание невозможно никем и ничем.

К чему бы ни стремился человек, что бы ни завоевывал, чего бы ни желал страстно, эта страсть всегда одна и та же.

Владеть.

Мы хотим обладать знанием, силой, властью, талантом, деньгами, друг другом, хотим иметь семью, любовь, дружескую
поддержку.
Все равно, получим ли мы желаемое от рождения, заработаем тяжким трудом, дождемся, дотянемся и схватим, догоним
и отберем, — мы не сможем владеть этим долго.
Жизнь будет вести нас от потери к потере, тыча в каждую носом: обладание невозможно.
Здесь, в этом мире, ничто не может быть нашим, кроме нас самих.
Наши дети вырастут и покинут нас, наши подвиги забудутся, наши любовные истории закончатся.
Есть только один способ мириться с таким положением вещей:
раз и навсегда приучить себя к мысли, что все данное нам — в нашем временном пользовании, и радоваться этому надо
сегодня.

Анна Ривелотэ, "Книга блаженств".

БАЛАГАН 1

В одних садах цветет миндаль, в других метет метель.
В одних краях еще февраль, в других уже апрель.
Проходит время, вечный счет, год за год, век за век,
Во всем - его неспешный ход, его кромешный бег.

В году на радость и печаль по двадцать пять недель.
Мне двадцать пять недель - февраль, и двадцать пять - апрель.
По двадцать пять недель в туман уходит счет векам.
Летит мой звонкий балаган куда-то к облакам.

Летит и в холод и в жару, и в гром, и в тишину.
А я не знаю, как живу, не знаю, чем живу.
Не понимаю, как творю, не знаю, что творю.
Я только знаю, что горю и, видимо, сгорю.

В одних краях - рассветный хлад, в других - закатный чад.
В одних домах ещё не спят, в других уже не спят.
То здесь, то там гремит рояль, гудит виолончель.
И двадцать пять недель - февраль, и двадцать пять - апрель.

Вели мне, Боже, все стерпеть. Но сердцу не вели.
Оно хранит уже теперь все горести Земли.
И разорваться может враз, и разлететься врозь.
Оно уже теперь, сейчас - почти разорвалось.

Мой долгий путь, мой дальний дом! Великая река -
Моя дорога! И кругом - одни лишь облака.
Такая мгла, такая даль, такая карусель...
И двадцать пять недель - февраль, и двадцать пять - апрель.

И сквозь томительный дурман, по зыбким берегам
Летит мой звонкий балаган куда-то к облакам.


МИХАИЛ ЩЕРБАКОВ

Алексей Решетов

* * *

Мы в детстве были много откровенней:
— Что у тебя на завтрак?
— Ничего.
— А у меня хлеб с маслом и вареньем.
Возьми немного хлеба моего...
Года прошли, и мы иными стали,
Теперь никто не спросит никого:
— Что у тебя на сердце? Уж не тьма ли?
Возьми немного света моего...

Худ. К. Лупанов