ПАПАФЕДОРОВЫ

О шарашке на Крестах информации немало, в ней побывала куча знаменитых конструкторов и инженеров. Но добиться до точных фактов о жизни заключенных пока что не удается.

ОКБ 172

Питерские «Кресты» – самая большая тюрьма в Европе...... Комплекс занимает 4,5 га. На его территории расположены два корпуса с камерами на 1150 мест, построенные в форме двух одинаковых крестов, отчего в народе и прозвали этот следственный изолятор «Кресты». Размещается тюрьма в исторической части Петербурга. Из окон открывается вид на Неву, на противоположном берегу которой видны купола Смольного собора и фасады дорогих элитных домов. Недавно же президент заметил, что не место тюрьме в центре города. И сразу в нескольких газетах были обнародованы планы переноса изолятора в другое место и создания в «Крестах» развлекательного комплекса. Будет это все, конечно, не скоро, но очень хотелось бы, чтобы в одном из зданий «Крестов» появился музей памяти тех ученых, которые работали здесь в ОКБ-172, или, по-народному, в «шарашке». Ведь будучи заключенными, они обогащали военную мощь страны.

Возможно, многие из нас так и не узнали бы об этом – старое быстро забывается, если бы не огромная работа, которая потребовалась историку Наталии Крук и члену Научного совета РАН, лауреату Государственной премии Вадиму Жуку, чтобы по крупицам собрать сведения об этом важном для обороны страны объекте. В 90-е годы прошлого века Наталия Крук разыскивала всех поименно, кто работал в ОКБ-172, – тогда некоторые были еще живы.

Вообще «шарашки», как известно, удивительное советское изобретение, они возникли в конце 30-х – начале 40-х годов. С этих полулагерей и начался поток изобретений в области военной техники. Через подобные научные центры прошли и Сергей Королев, и Андрей Туполев, и крупнейший специалист в области авиастроения Владимир Глушко, да и многие другие ученые, которых чтят до сих пор. Идея, задуманная еще председателем ОГПУ Генрихом Ягодой, заключалась в следующем: «Использовать вредителей – врагов народа таким образом, чтобы их работа проводилась в помещении ОГПУ. Для этого – отбирать заслуживающих доверия специалистов, оказывать им содействие в деле постановки опытных работ…» Так во многих городах Советского Союза и появились «шарашки».

Как же возникла «шарашка» в «Крестах»? Дело в том, что в середине 30-х годов появилась необходимость создать КБ и НИИ, которые занимались бы проблемами морской артиллерии. И проблему «решили». В Ленинграде основным разработчиком корабельной артиллерии был завод «Большевик». Но после репрессий многих ценных сотрудников, занимавшихся этим вопросом, инженерный состав завода ослабел. И вот тогда возникла уникальная идея – использовать репрессированных для нужных разработок. И в «Крестах» появилось конструкторское бюро, которое назвали ОТБ УНКВД.

В начале войны, наряду с другими оборонными предприятиями, ОТБ было эвакуировано и оказалось в городе Молотове. В декабре 1944 года научных сотрудников вернули в Ленинград, разместив в старых корпусах «Крестов». С 1948 года ОТБ стало именоваться ОКБ-172.

В числе заключенных были и старшие артиллеристы Балтийского флота, и даже специалисты, которые накануне ареста представлялись на соискание Сталинской премии главным артиллеристом ВМС контр-адмиралом Рулем. В 1948 году контр-адмирал в своем обращении в Правительство указал, что следует наградить Сталинской премией авторов новых правил артиллерийской стрельбы с использованием средств радиолокации, разработанных и составленных впервые в ВМ СССР. И вот в дальнейшем эти правила высчиты-вались уже в «шарашке».

Оттуда не могло быть никакой утечки информации, за колючей проволокой по 8 часов в день работали специалисты, которые были нужны родной стране для укрепления ее оборонной силы. Справедливости ради следует отметить, что условия были вполне приличные.

Трудно переоценить все, что сделано учеными из ОКБ-172. Достаточно привести отрывки из следующего документа 1948 года:

«Сов. секретно. Председателю Совета Министров Союза С.С.Р. товарищу И.В. Сталину.
Исполнилось 10 лет со дня основания и организации в системе МВД СССР и МВ СССР Особого Конструкторского бюро по проектированию артиллерийских систем силами заключенных специалистов.
За время своей деятельности ОКБ-172 четвертого спецотдела МВД СССР выполнило важнейшие правительственные задания по проектированию артиллерийского вооружения, разработав 23 крупных проекта и выполнив свыше 60 научно-исследовательских работ.
…указанные системы приняты на вооружение и использованы в ходе Отечественной войны, показаны отличные результаты. В настоящее время ОКБ-172 успешно ведет работы по проектированию новых мощных установок для Военно-морского флота.
…Учитывая большую и плодотворную работу, проводимую ОКБ-172 за время своей деятельности, просим Вашего согласия представить:

1.К награде ОКБ-172 орденом «Трудового Красного знамени»;
2.Наиболее отличившихся оперативных сотрудников МВБ СССР и вольнонаемных работников ОКБ-172 наградить орденами и медалями Советского Союза в количестве 30 человек.

Министр вооружения Союза С.С.Р. /Устинов/, Министр внутренних дел Союза С.С.Р. /Круглов/…»

Не будем далее перечислять подписи крупных военачальников – их много.

Как видим, заслуга «крестовской шарашки» велика. Но как бы там ни было, здесь была тюрьма.
Через страшные муки прошел профессор математики А.М. Журавский, впоследствии заслуженный деятель науки и техники РСФСР.

Накануне ареста он работал в блокадном Ленинграде, где, будучи руководителем Ленинградского отделения Математического института АН СССР, занимался артиллерийскими расчетами. К концу зимы 1942 года ослабевший от голода и напряженной работы профессор написал в газете «На страже»: «Несмотря на все трудности в осажденном городе математики Ленинграда ни на один день не прекращают активной научной работы, зная, что она служит оборонной мощи страны». А 17 февраля он был арестован отделом контрразведки управления НКВД вместе с двенадцатью учеными, в том числе и известным математиком, профессором ЛГУ, членом-корреспондентом А Н СССР Н.С. Кошляковым и другими видными специалистами. Их обвинили в принадлежности к контрреволюционной антисоветской организации, ждавшей прихода немцев в Ленинград. Следователь заставлял изголодавшихся блокадников за кусок хлеба подписывать ложные обвинения, которые они, устав от мук и пыток, подтвердили и на суде, приговорившем всех к расстрелу.

28 мая 1942 года Президиум Верховного Совета СССР заменил высшую меру наказания десятью годами лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, которые, как и следовало ожидать, оказались «шарашкой». И Н.С. Кош-ляков, и А.М. Журавский в заключении написали ряд крупных работ, впоследствии опубликованных. Там же, в «Крестах», работал и В.Р. Бурсиан, профессор, директор НИИ Физического института, скончавшийся в 1945 году в тюремной больнице от болезни почек. Незавидной оказалась судьба и Э.Э. Папмеля, основателя школы по расчету судовых двигателей, автора более 30 фундаментальных работ, умершего в 1952 году от туберкулеза.

Невозможно перечислить всех их, «без вины виноватых», создававших оборонное могущество СССР. Читатель может спросить, а зачем писать обо всем, если этих людей нет в живых…
Пишем мы, чтобы помнили, чтобы склонили голову перед светлой памятью этих людей. Да и для того, чтобы такое никогда не повторилось в России, каким бы изменениям она ни подверглась. А одно из «хороших средств для памяти», на наш взгляд, это музей…

ЛОТТА БОГОПОЛЬСКАЯ

ПАРЛАМЕНТСКАЯ ГАЗЕТА, 26 ОКТЯБРЯ 2006, № 177 (2027)

http://www.ruthenia.ru/folktee...0%B0%D0%B2
Воспоминания о Крестах
ленинградской тюрьме «Кресты» в ноябре 1940 года содержались

В Ленинграде, в известной тюрьме «Кресты», размещались «шарашка» ОКБ-172,

Николай Михайлович, великий князь (1859-1919)

Федор Романюк. Мысли и воспоминания. Кресты.

Зеест Василий Васильевич (1882 — 1962) /Материалы краеведа Н.С. Крылова/

О своем тюремно-гастрономическом опыте говорит майор в отставке, бывший старший надзиратель Данцик Балдаев.

в Ленинграде сидел по соседству с самой нарядной в Крестах камерой — в ней держали Ленина.

Соломон Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. М. Издательство Независимая Газета

наверх

Густав Герлинг-Грудзинский, бывший политзаключенный сталинских лагерей, приводит следующие подсчеты: в ленинградской тюрьме «Кресты» в ноябре 1940 года содержались около 40000 заключенных, а в целом по СССР в тюрьмах и лагерях находились не менее 18-25 млн. человек. (Герлинг-Грудзинский Г. Иной мир: Советские записки. / Пер. с польского Н. Горбаневской. — М., 1991. — С.18.)
www. hro. org/editions/karta/nr1920/moroz. htm

наверх

«В Колпино со мной долго не возились, отправили в Ленинград в «Кресты», т. е. в Первую следственную тюрьму, что на Арсенальной набережной. Ночью пришел надзиратель и отвел меня на третий этаж в камеру №416. В камере небольшое окно с решеткой и «намордником», чтобы арестант не мог видеть земли, а кусочек неба можно (права человека), три кровати и деревянная «параша» в углу, а под потолком лампочка без абажура. Площадь камеры — 6 кв. м. В камере я оказался не один, а в компании из 16 человек (одному скучно). Компания оказалась очень разношерстной, хотя все были по 58 статье УК РСФСР. Статья-то одна, но пункты разные. Большинство составляли «контрреволюционные агитаторы», много «шпионов» разных государств, затем шли «террористы» и, наконец, вредители. Это моя статья (58-7). « А. Г. КИСЕЛЕВ, бывший студент географического факультета Ленинградского государственного университета, доброволец Ленинградского Ополчения
Санкт-Петербургский университет / № 11—12 (3534—3535) / 5 мая 2000 года
http://www. spbumag. nw. ru/2000/11/6. html

наверх

В Ленинграде, в известной тюрьме «Кресты», размещались «шарашка» ОКБ-172, в этом конструкторском бюро разработали после войны новое, лучшее в мире по всем показателям, 130-мм орудие «БЛ». Я как-то на испытаниях спросил: «Что значит этот индекс — «БЛ»?» Мне ответили: «Разве вы не знаете? Это же всем известно — Берия Лаврентий!» «Вестник» №7(214), 30 марта 1999 www. vestnik. com/issues/1999/0330/win/letters. htm

наверх

Николай Михайлович, великий князь (1859-1919) — историк России, в особенности эпохи Александра I. Почетный член Петербургской АН. Председатель Русского исторического общества, переизбран после Февраля. Арестован около 30 июня 1918. Находился в Крестах, заведовал там библиотекой. Ходатайство РАН за него рассмотрено и отвергнуто на заседании Совнаркома 16 января 1919. Расстрелян в Петропавловской крепости 29 января 1919. (Взято со страницы Список репрессированных членов АН СССР. www. ihst. ru/projects/sohist/repress. htm

наверх

Федор Романюк. Мысли и воспоминания Кресты Кресты – тюрьма. Такое название дано ей потому, что коридоры, по сторонам которых были размещены камеры-одиночки, были расположены крестообразно. Вверху был купол. Здание было огромное, двухкорпусное. В каждом корпусе по 500 камер. Из камер нижнего этажа выход был на обширный коридор, из камер же верхних этажей выход был на дорожки-карнизы, защищенные железными перилами. На высоте первого этажа были подвешены веревочные сетки предохранительные. Какая цель сеток. Содержащиеся в тюрьме лица нравственно много переживают. Некоторые не выдерживают душевных переживаний и готовы бывают кончать жизнь самоубийством. Высокие карнизы, по которым приходится выходить иногда из камер, являются средством к самоубийству. Быстрый, неожиданный прыжок через перила верхних этажей не может дать возможности надзору не допустить человека до падения. Падение на бетонный пол может быть смертельным. Сетка не допускает человека до пола и спасает жизнь человека. При входе во внутренность тюрьмы есть несколько комнат, которые находятся в приличном состоянии: они чисты и опрятны. Другую картину представляют высокие своды тюремных длинных коридоров. Они угрюмы и мрачны. Стены не белены. В коридорах зловещая тишина. Не слышно даже шагов надзора. Мертвая тишина – камеры – жилище заживо погребенных. http://www. memorial. krsk. ru/memuar/sv/036. htm

наверх

Зеест Василий Васильевич (1882 — 1962) /Материалы краеведа Н.С. Крылова/

Зеест Василий Васильевич родился и вырос в Ревеле в семье начальника железнодорожного телеграфа. Кончил гимназию и поступил в Петербургский университет. За участие в студенческих волнениях и свободолюбивые взгляды был арестован и около года содержался в политической тюрьме «Кресты». В тюрьме писал свободолюбивые стихи и письма невесте (они сохранились). После освобождения выехал в Юрьев, где и закончил филологический факультет университета. После революции работал директором школы в Вязниках. Не позднее 1922 г. перебрался в Муром. Здесь трудился на посту директора 1-й школы второй ступени (позднее Муромская школа № 13), а после прихода на эту должность С.И. Булотова стал завучем. В 1922-24 гг. пишет заметки в местные газеты «Луч» и «Муромский рабочий» под псевдонимом Игорь Скударский. По воспоминаниям немногих доживших до наших дней его учеников, таких учителей русского языка и литературы ни до, ни после него в школе не знали. Трудился Василий Васильевич, как говорится, по зову души, о чем в 1937 г. в газете «Муромский рабочий» В. Горюнов поведал читателям в статье «Пушкин в школе». А в «Известиях» в очерке «На периферии» С. Даковский в том же году писал: «Хорошо знает Муром и педагога Зееста В.В. Об этом жизнерадостном пожилом человеке, постоянно окруженном ребятами, в городе говорят с большой теплотой: «Наш пушкинист». Двадцать лет ведет Василий Васильевич в средней школе родной язык и литературу. Лекции Муромского пушкиниста можно услышать на собрании рабочих фабрик, заводов, у красноармейцев, на курсах председателей сельсоветов, у колхозников. В школе Василий Васильевич известен не только как строгий и требовательный педагог. Он увлекательный рассказчик постоянный консультант школьных художников, организатор кукольного театра».

Стремясь повысить активность учащихся, организовал в школе драматический кружок «Синяя блуза». Активно выступал в печати против упрощенчества в учебном процессе. В 1937 г. был арестован и осужден по ст. 58-10 на десять лет исправительно-трудовых лагерей. «Наказание» отбывал в лагерях на территории КОМИ АССР. Но в советских лагерях свободолюбивых стихов почему-то не писал. В 1947 г. освобожден, но в 1948 г. вновь арестован. Через год возвратился в Муром. Оставил воспоминания о ГУЛАГе. В 1992 г. они частично отредактированы журналистом И. Хазиным и опубликованы в местной газете «Муромский рабочий» под названием «Голос из тридцатых». Дочь Зееста Данковская И.В. проживает в г. Минске.

В тюрьме... [стихотворение, написанное в Крестах]

наверх

Программа Радио Свобода «Поверх барьеров « Ведущий: Игорь Померанцев

Померанцев: О своем тюремно-гастрономическом опыте говорит майор в отставке, бывший старший надзиратель Данцик Балдаев.

Балдаев:

Сорок лет прошло с тех пор как я работал в тюрьме # 1, Арсенальная набережная, дом 7. Кресты. И ко мне на корпус, на второй, поступили четыре студента. Я тогда был исполняющим обязанности старшего по корпусу. Так вот, четыре студента. Ну, им никаких передач не давали, ни хрена, одим словом, понимаете? А я же вижу что за народ. Нормальные люди, ребята интеллигентные, и прочее. И вот я их быстро к себе в каптерку зазывал, так, в нарушение всяких тюремных законов, и отрывал куски колбасы у богатых вот этих расхитителей. Ну, она все равно резаная была. Я говорю: «Ребята, давайте, кушайте, кушайте быстрее.» Они глотают, аж глаза закрывают, такие куски большие. Сахар, естественно, тоже, и прочее. Так вот уголовники эти, негодяи, мерзавцы, на втором корпусе, учуяв запах, спрашивали: «А ты где, сука, колбасы нажрался?» А студент:» Позвольте, я никакой колбасы не ел». Я ведь их предупреждал, естественно. Вот такие пироги были.
http://www. svoboda. org/programs/OTB/1997/OBP.01. shtml

наверх

Сидели в Крестах

Тверской доктор Василий Васильевич Успенский (1881-1952) - профессор (1937) , засл. врач РСФСР был одним из крупнейших хирургов нашей страны.
http://onmb.library.tver.ru/uspensky.htm

Дмитрий Владимирович Бубрих — основатель отечественной школы финно-угроведов, выдающийся ученый и организатор науки.
http://www.spbumag.nw.ru/99/12/3.html

наверх

Всерьез на «Свободу» мы попали, когда там уже командовал Юрий Гендлер. Хотя Сергей и просил не торопиться с выводами, Гендлер сперва показался сумасшедшим. Он не любил литературу и обожал все остальное — бейсбол, Голливуд, рыбалку, огород, авиацию. Тем удивительней, что отсидел Гендлер за распространение нелегальных книжек. Об этом он говорил часами и всегда интересно. Лагерь у него получался смешным, как война у Швейка. Гендлер, например, вспоминал, что в Ленинграде сидел по соседству с самой нарядной в Крестах камерой — в ней держали Ленина. Ко дню рождения вождя ее заново красили и убирали цветами, готовя к телепередаче о зверствах царского режима.

Радио Свобода. Довлатов и окрестности. Автор и ведущий Александр Генис. Передача восемнадцатая «Невольный сын эфира»
http://win. svoboda. org/programs/cicles/Dovlatov/DOVLATOV.18. shtml

наверх

Соломон Волков.
Диалоги с Иосифом Бродским. М. Издательство Независимая Газета

Глава 3
Аресты, психушки, суд: зима 1982-весна 1989

Волков: Неужели вы не боялись?
Бродский: Вы знаете, когда меня арестовали в первый раз, я был сильно напуган.Ведь берут обыкновенно довольно рано, часов в шесть утра, когда вы только из кроватки, тепленький, и у вас слабый защитный рефлекс. И, конечно, я сильно испугался. Ну представьте себе: вас привозят в Большой дом, допрашивают, после допроса ведут в камеру. (Подождите, Соломон, я сейчас возьму сигарету.)
Волков: А что - камеры находятся прямо там, в Большом доме?
Бродский: Вы что, не знаете? Ну я могу вам рассказать. Большой дом это довольно интересное предприятие. В том смысле, что он физически воплощает идею "вещи в себе". То есть Большой дом имеет - как бы это сказать? - свой периметр, да?
Большой дом построен в форме квадрата, внутри которого существует еще один квадрат. И внутренний квадрат сообщается с внешним посредством Моста Вздохов.
Волков: Как в Венеции?
Бродский: Именно! В Большом доме этот мост построен, если не ошибаюсь, на уровне второго этажа - такой коридор между вторым и третьим этажом. И по нему вас переводят из внешнего здания во внутреннее, которое и есть собственно тюрьма. И самый страшный момент наступает, собственно говоря, после допроса, когда вы надеетесь, что вас сейчас отпустят домой. И вы думаете: вот сейчас выйду на улицу! Поскорей бы! И вдруг понимаете, что вас ведут совершенно в другую сторону:
Волков: А каков дальнейший тюремный ритуал?
Бродский: Дальше вам говорят: "Руки за спину!" И ведут. И перед вами вдруг начинают отворяться двери. Вам ничего не говорят, вы сами все понимаете. Чего уж тут говорить! Никакие интерпретации здесь невозможны.
Волков: Почти по Сюзан Зонтаг - "Against interpretation"!
Бродский: Наконец тот, кто вас довел до конца коридора по этому Мосту Вздохов, сдает вас местному дежурному у двери внутренней тюрьмы. Этот дежурный, вкупе с помощником, вас обыскивает. После чего у вас вынимают шнурки из ботинок. И ведут далее. Меня, например, привели на третий этаж. Между прочим, моя камера располагалась над ленинской камерой, если я не ошибаюсь. Когда меня вели, то сказали, чтобы я в ту сторону не смотрел. Я пытался выяснить, почему. И мне разъяснили, что вот в той камере сидел сам Ленин, и мне, в качестве врага, смотреть на это совершенно не полагается.
Волков: А разве Большой дом такое старое здание, что в нем еще Ленин сидел?
Бродский: Внутреннее здание существовало еще до революции. А внешнее построено уже при большевиках. По-моему, в двадцатые годы. Когда ни о каком сталинском терроре еще, казалось бы, не было и речи. То есть чуваки уже тогда знали, к чему они стремились. И над созданием этого внешнего здания трудилось много замечательных людей. По-моему, даже Александр Бенуа принимал участие в постройке. Но, может быть, я зря клепаю на Бенуа*.
Волков: Бенуа уехал в Париж, если не ошибаюсь, в 1926 году. Но это можно проверить...
Бродский: Если в этом есть необходимость... Короче, вас приводят в камеру. И когда меня в первый раз в жизни привели в камеру, то мне между прочим, очень там понравилось. Действительно, понравилось! Потому что это была одиночка.
Волков: А что, дверь в камеру действительно захлопывается с таким зверским лязгом, как в кинофильмах из тюремной жизни?
Бродский: Да, именно с таким лязгом.
Волков: Ну вот вы в одиночной камере Большого дома. Опишите ее для меня.
Бродский: Ну, кирпичные стены, но они замазаны масляной краской - если не ошибаюсь, такого зелено-стального цвета. Потолочек белый, а, может быть, даже серый, я не помню. Вас запирают. И вы оказываетесь тет-а-тет со своей лежанкой, умывальничком и сортиром.
Волков: А какого размера камера?
Бродский: Если не ошибаюсь, восемь или десять шагов в длину. Примерно как эта моя комната здесь, в Нью-Йорке, но уже в два раза. Что же в ней было? Тумбочка, умывальник, очко. Что еще?
Волков: Что такое - "очко"?
Бродский: Очко? Это такая дыра в полу, это уборная. Я не понимаю, где вы жили, Соломон?!
Волков: В это время уже жил в Ленинграде, в том же самом городе, где и вы, в интернате музыкальной школы при консерватории. И такого слова - "очко" – никогда не слышал.
Бродский: Что еще? Окно, сквозь которое вы ничего не можете увидеть. Потому что там, кроме, как полагается, решетки, еще снаружи намордник. Сразу объясняю: это такой деревянный футляр, чтобы вы не могли высунуться, скорчить кому-нибудь рожу или помахать ручкой. И вообще чтобы вам было максимально неприятно.
Волков: Лампа стоит на тумбочке?
Бродский: Нет, лампочка висит, вделанная в потолок. И она тоже забрана решеткой, чтобы вы не вздумали ее разбить. В двери, естественно, глазок и кормушка.
Волков: Кормушка открывается вовнутрь, как в фильмах?
Бродский: Да, вовнутрь. Но дело в том, что, пока я там сидел, я не видел, как она открывается. Поскольку это была следственная тюрьма. И меня по двенадцать часов держали на допросах. Так что еду, когда я возвращался в камеру, я находил уже на тумбочке. Что было с их стороны довольно интеллигентно.
________________
* Бродский ошибается. Архитекторы "Большого дома" - Н.А. Троцкий и Е.Н. Лансере
(прим. редактора).
Волков: А что за еда была?
Бродский: Еда банальная, то есть незатейливая. Помню, один раз я получил котлетку, что меня очень сильно обрадовало. Ну про тюремную еду говорить – это смех и грех, да? Да и вообще, во время следствия кормят более или менее прилично - если сравнить с тем, как кормят в настоящей тюрьме.
Волков: А когда вас арестовали по делу Уманского, то опять повезли в Большой дом?
Бродский: Да. Но в третий раз я миновал Большой дом. Меня попутали на улице и отвезли в отделение милиции. Там держали, кажется, около недели. После чего меня отправили в сумасшедший дом на Пряжке, на так называемую судебно-психиатрическую экспертизу. Там меня держали несколько недель. И это было самое худшее время в моей жизни.
Волков: Я понимаю, что об этом вспоминать нелегко. И на вашем месте я, вполне вероятно, тоже отказывался бы отвечать на вопросы об этом периоде. Но в данном случае я выступаю как историк культуры, если угодно. Как хроникер культуры. И я бы хотел узнать о вашем пребывании в психушках несколько подробнее. Сколько раз вы там оказывались?
Бродский: Ну... два раза...
Волков: Когда именно?
Бродский: Первый раз - в декабре 1963 года. Второй раз... В каком же месяце это было? В феврале-марте 1964-го. И я даже все это стихами описал, что называется. Знаете - "Горбунов и Горчаков"?
Волков: Как в стихах - знаю. Расскажите, как это было на самом деле. Меня особенно интересует второй раз, когда власти отправили вас на принудительную судебно-психиатрическую экспертизу.
Бродский: Ну, это был нормальный сумасшедший дом. Смешанные палаты, в которых держали и буйных, и не буйных. Поскольку и тех, и Других подозревали...
Волков: В симуляции?
Бродский: Да, в симуляции. И в первую же мою ночь там человек в койке, стоявшей рядом с моей, покончил жизнь самоубийством. Вскрыл себе вены. Помню, как я проснулся в три часа ночи: кругом суматоха, беготня. И человек лежит в луже крови. Каким образом он достал бритву? Совершенно непонятно...
Волков: Ничего себе первое впечатление.
Бродский: Нет, первое впечатление было другое. И оно почти свело меня с ума, как только я туда вошел, в эту палату. Меня поразила организация пространства там. Я до сих пор не знаю, в чем было дело: то ли окна немножко меньше обычных, то ли потолки слишком низкие. Толи кровати слишком большие. А кровати там были такие железные, солдатские, очень старые, чуть ли не николаевского еще времени. В общем, налицо было колоссальное нарушение пропорций. Как будто вы попадаете в какую-то горницу XVI века, в какие-нибудь Поганкины палаты, а там стоит современная мебель.
Волков: Утки?
Бродский: Ну уток там как раз и не было. Но это нарушение пропорций совершенно сводило меня с ума. К тому же окна не открываются на прогулку не водят, на улицу выйти нельзя. Там всем давали свидания с родными, кроме меня.
Волков: Почему?
Бродский: Не знаю. Вероятно, считали меня самым злостным.
Волков: Я хорошо понимаю это ощущение полной изоляций. Но ведь и в тюрьме в одиночке было не слаще?
Бродский: В тюремной камере можно было вызвать надзирателя если с вами приключался сердечный припадок или что-то в этом роде. Можно было позвонить - для этого существовала такая ручка, которую вы дергали. Беда заключалась в том, что если вы дергали эту ручку второй раз, то звонок уже не звонил. Но в психушке гораздо хуже, потому что вас там колют всяческой дурью и заталкивают в вас какие-то таблетки.
Волков: А уколы - это больно?
Бродский: Как правило, нет. За исключением тех случаев, когда вам вкалывают серу. Тогда даже движение мизинца причиняет невероятную физическую боль. Это делается для того, чтобы вас затормозить, остановить, чтобы вы абсолютно ничего не могли делать, не могли пошевелиться. Обычно серу колют буйным, когда они начинают метаться и скандалить. Но кроме того санитарки и медбратья таким образом просто развлекаются. Я помню, в этой психушке были молодые ребята с заскоками, попросту - дебилы. И санитарки начинали их дразнить. То есть заводили их, что называется, эротическим образом. И как только у этих ребят начинало вставать, сразу же появлялись медбратья и начинали их скручивать и колоть серой. Ну каждый развлекается как может. А там, в психушке, служить скучно, в конце концов.
Волков: Санитары сильно вас допекали?
Бродский: Ну представьте себе: вы лежите, читаете - ну там, я не знаю, Луи Буссенара - вдруг входят два медбрата, вынимают вас из станка, заворачивают в простынь и начинают топить в ванной. Потом они из ванной вас вынимают, но простыни не разворачивают. И эти простыни начинают ссыхаться на вас. Это называется "укрутка". Вообще было довольно противно. Довольно противно... Русский человек совершает жуткую ошибку, когда считает, что дурдом лучше, чем тюрьма. Между прочим, "от сумы да от тюрьмы не зарекайся", да? Ну это было в другое время...
Волков: А почему, по-вашему, русский человек полагает, что дурдом все-таки лучше тюрьмы?
Бродский:, Он из чего исходит? Он исходит из того, - и это нормально, - что кормежка лучше. Действительно, кормежка в дурдоме лучше: иногда белый хлеб дают, масло, даже мясо.
Волков: И тем не менее, вы настаиваете, что в тюрьме все-таки лучше.
Бродский: Да, потому что в тюрьме, по крайней мере, вы знаете, что вас ожидает. У вас срок - от звонка до звонка. Конечно, могут навесить еще один срок. Но могут и не навесить. И в принципе ты знаешь, что рано или поздно тебя все-таки выпустят, да? В то время как в сумасшедшем доме ты полностью зависишь от произвола врачей.
Волков: Я понимаю, что этим врачам вы доверять не могли...
Бродский: Я считаю, что уровень психиатрии в России - как и во всем мире - чрезвычайно низкий. Средства, которыми она пользуется, - весьма приблизительные. На самом деле у этих людей нет никакого представления о подлинных процессах, происходящих в мозгу и в нервной системе. Я, к примеру, знаю, что самолет летает, но каким именно образом это происходит, представляю себе довольно слабо.
В психиатрии схожая ситуация. И поэтому они подвергают вас совершенно чудовищным экспериментам. Это все равно, что вскрывать часовой механизм колуном, да? То есть вас действительно могут бесповоротно изуродовать. В то время как тюрьма - ну что это такое, в конце концов? Недостаток пространства, возмещенный избытком времени. Всего лишь.
Волков: Я вижу, что к тюрьме вы как-то приноровились, чего нельзя сказать о психушке.
Бродский: Потому что тюрьму можно более или менее перетерпеть. Ничего особенно с вами там не происходит: вас не учат никого ненавидеть, не делают вам уколов. Конечно, в тюрьме вам могут дать по морде или посадить в шизо...
Волков: Что такое шизо?
Бродский: Штрафной изолятор! В общем, тюрьма - это нормально, да? В то время как сумдом... Помню, когда я переступил порог этого заведения, первое, что мне сказали: "главный признак здоровья - это нормальный крепкий сон". Я себя считал абсолютно нормальным. Но я не мог уснуть! Просто не мог уснуть! Начинаешь следить за собою, думать о себе. И в итоге появляются комплексы, которые совершенно не должны иметь места. Ну это неважно...
Волков: Расскажите о "Крестах". Ведь само это название – часть петербургско-ленинградского фольклора, как и Большой дом.
Бродский: Чисто визуально "Кресты" - это колоссальное зрелище. Я имею в виду не внутренний двор, потому что он довольно банальный. Да я его и видел, работая в морге. А вот вид изнутри! Потому что эту тюрьму построили в конце XIX века. И это не то чтобы арт нуво, но все-таки: все эти галереи, пружины, проволока...
Волков: Похоже на Пиранези?
Бродский: Чистый Пиранези! Абсолютно! Такой - а ля рюсс. Даже не а ля рюсс, а с немецким уклоном. Похоже на Путиловский завод. Красный кирпич везде. В общем, довольно приятно. Но потом было уже менее интересно, потому что меня поместили в общую камеру, где нас было четыре человека. Это уже сложнее, ибо начинается общение. А в одиночке всегда гораздо лучше.
Волков: А как менялись ваши эмоции от первой к третьей посадке?
Бродский: Ну когда меня вели в "Кресты" в первый раз, то я был в панике. В состоянии, близком к истерике. Но я как бы ничем этой паники не продемонстрировал, не выдал себя. Во второй раз уже никаких особых эмоций не было, просто я узнавал знакомые места. Ну а в третий раз это уж была абсолютная инерция. Все-таки самое неприятное - это арест. Точнее, сам процесс ареста, когда вас берут. То время, пока вас обыскивают. Потому что вы еще ни там, ни сям. Вам кажется, что вы еще можете вырваться. А когда вы уже оказываетесь внутри тюрьмы, тогда уж все неважно. В конце концов, это та же система, что и на воле.
Волков: Что вы имеете в виду?
Бродский: Видите ли, я в свое время пытался объяснить своим корешам, что тюрьма - это не столь уж альтернативная реальность, чтобы так ее опасаться. Жить тихо, держать язык за зубами - и все это из-за боязни тюрьмы? Бояться-то особенно нечего. Может быть, мы этого ничего уже не видели потому, что были другим поколением? Может быть, у нас порог страха был немножечко ниже, да?
Волков: Вы хотите сказать - выше?
Бродский: В общем, когда моложе - боишься меньше. Думаешь, что перетерпеть можешь больше. И потому перспектива потери свободы не так уж сводит тебя с ума.
Волков: А как у вас сложились отношения со следователями?
Бродский: Ну, я просто ни на какое общение не шел, ни на какие разговоры. Просто держал язык за зубами. Это их выводило из себя. Тут они на тебя и кулаками стучать, и по морде бить...
Волков: Что, действительно били?
Бродский: Били. Довольно сильно, между прочим. Несколько раз.
Волков: Но ведь это было время, как тогда любили говорить, сравнительно вегетарианское. И вроде бы бить не полагалось?
Бродский: Мало ли что не полагалось.
Волков: А разве нельзя было эти побои каким-то законным образом обжаловать?
Бродский: Каким? Это, знаете ли, было еще до расцвета правозащитного движения.

Греки, море, Нежин, Крым