Арзамас

Современница А.С. Пушкина



В 1897 году, будучи в Петербурге, я в первый раз услыхал от вице-президента академии наук Л.Н. Майкова, что в Нижегородской губернии, в Арзамасе, живёт одна старуха, не только знавшая лично А.С. Пушкина, но даже бывшая с ним когда-то в довольно интимных отношениях, бывшая болдинская крестьянка, теперь приписанная к мещанскому обществу г. Арзамаса, Февронья Вилянова, по прозванию Болдинская. Л.Н. Майков говорил, что у этой древней старухи непременно должны быть письма А.С. Пушкина и советовал мне, при случае, побывать в Арзамасе и попытаться, если возможно, добыть их. Вернувшись в Нижний, я, разумеется, не стал дожидаться случая, а с наступлением лета отправился в Арзамас нарочно с целью повидаться с Виляновой. Ещё в Петербурге я заранее был предупреждён, что Вилянова имеет некоторые основания скрывать свою переписку с великим поэтом и что вообще неохотно рассказывает о своих отношениях к нему.

В Арзамасе я узнал, что старуха Велянова очень дряхла, почти утратила память, почти совсем ослепла и плохо слышит, живёт в своём собственном доме с двумя племянницами, тоже со старухами, которые занимаются торговлей вязаной обувью и имеют собственную лавку на Нижегородской ярмарке, что люди они весьма зажиточные. В Арзамасе у Веляновых оказались родственники, с одними из которых меня и познакомили; родственник с первых же слов начал уверять меня, что хотя Февронья Ивановна Вилянова действительно, как говорят, знала Пушкина, но едва ли у ней находятся какие-либо письма его, говорил родственник сдержанно и уклончиво, несколько раз пытаясь, по-видимому, переменить разговор. Он меня предупредил, что Февронья Ивановна не всегда бывает в полной памяти, и не стоит к ней ездить, всё равно, де, толку не добьётесь. Другой, близко знающий Вилянову, сказал мне, что письма действительно были, но что Веляновы, не понимая ценности документов, их истребили, чуть ли не пошли они на подклейку обой. Виляновы догадались, что сделали маху, только тогда, когда к ним начали обращаться относительно писем разные лица с расспросами, и теперь, скрывая свой поступок, стараются уверить, что никаких писем будто бы и не было. Говорили мне также в Арзамасе, что письма нарочно сожжены старухой, после некоторых бестактных к ней приставаний одного лица, что письма эти заключают в себе что-то, о чём Февронья Ивановна всегда тщательно старалась скрыть. Один из старых знакомых старухи Виляновой высказал, впрочем, предположение, что если письма действительно были и если они, как говорят, не истреблены или не находятся уже в руках какого-нибудь коллектора (он назвал при этом двух нижегородцев И. и К., приезжавших года два назад в Арзамас), то весьма вероятно, эти письма хранятся у одной арзамасской помещицы г-жи Т., такой же древней старухи, как и сама Вилянова, дальней родственницы Пушкина и большой приятельницы Февроньи Ивановны. Имение г-жи Т. недалеко от Арзамаса, но в то время она находилась, как мне сообщили, в отъезде.

Вот все, что я мог предварительно собрать в Арзамасе о самой Виляновой и о судьбе загадочных писем. Оставалось лично повидаться со старухой. Мне обещали сообщить, когда более удобно будет видеть её, так как она не всегда выходит к гостям. Пришлось выждать с лишком неделю. Наконец меня известили, что старуха готова меня принять и я отправился.

Как уже говорил я, Виляновы живут в своём доме на одной из отдалённых улиц города. Когда я подъехал к старинному, довольно большому дому Виляновых, это было часов одиннадцать утра, ставни окон лицевого фасада были почти все закрыты. Я вошёл через калитку на двор, откуда-то тявкнула собака хриплым старческим голосом. Почерневшие стены и ветхие крыши надворных построек, заросший травою двор, какая-то особенная тишина запустения давали чувствовать, что здесь всё в прошлом, и что настоящее постольку имеет значение, поскольку оно связано с давно прошедшим отжитым. Я поднялся на высокое, несколько покосившееся крыльцо и постучал в дверь (звонка не оказалось), дверь отворилась не скоро, прошло с минуту мёртвой тишины, нарушаемой ленивым старческим хриплым лаем дворовой собаки, которая, не вылезая из своей конуры, а только выставив седую косматую морду, нехотя исполняла свою собачью обязанность, слегка громыхая тяжелой цепью. Наконец за дверью послышались чьи-то шаги, щелкнула задвижка и в дверях появилась маленькая старушка с приветливо бегающими глазками и суетливым видом.

- Вы к Февронье Ивановне, пожалуйте, пожалуйте, нонче у нас Февронья Ивановна в добром здоровье. Уже очень стара, очень стара, восьмой десяток в доходе, - говорила бойкая старушка, провожая меня каким-то тёмным коридором с запахом нежилого. Мы вошли в довольно просторную комнату, комната эта была довольно мрачная и тоже с запахом какой-то особой затхлости нежилого помещения, и здесь видны были следы запустения, всё было ветхо, мебель красного дерева - два старинных ломберных стола, покрытых филейными скатертями, стояли в простенках между окон, над одним из них висело засиженное мухами зеркало в тяжёлой старинной раме, у стен стояло несколько поломанных стульев, тут же находился сундук, окованный жестью. На окнах с почерневшими рамами, о тусклы стёкла которых отчаянно бились две большие мухи в тщетных усилиях вырваться из этой могильной атмосферы на свет Божий, где так ярко горели живительные лучи весеннего солнца, стояло несколько банок с розанелью и желтофиолем. Убогие, чахлые растения, видимо, не особенно аккуратно поливавшиеся, прильнув к стёклам тоскливо смотрели на улицу, поросшую яркою зелёной травой. Из соседней комнаты, куда дверь была отворена и где на столе у окна шумел самовар, окружённый чайной посудой, к нам навстречу вышла такая же маленькая шустрая востроглазая старушка. Обе старухи оказались племянницами Февроньи Ивановны. Они усадили меня за стол и предложили чайку. Когда я сел за стол, то увидал, что кроме самовара и чайной посуды на столе красовалась ещё и бутылка какой-то "остындской дримадеры", а из-за неё выглядывал старинный гранёный графинчик с лимонной настойкой, тут же на маленьких тарелочках расставлены были разные неопределённого вида закуски. На одной из тарелок, с зашибленным краешком, стоявшей поодаль, наложен был сотовый мёд. Старухи наперерыв начали меня угощать; пришлось сделать честь и гранёному графинчику и остындской дримадере, закусывали и то и другое солёными груздями и ещё чем-то странным на вид и на вкус, пришлось отведать и мёду, к которому, кстати, я имею врождённое отвращение и никогда не ем, и наконец, остановиться на чае с барбарисовым и терновым вареньем.

Когда я вынужден был пригубить мёду, старушки рассказали мне, что их виляновский мёд в старину славился по всей губернии. Этот мёд, как оказалось, играл важную роль в обстоятельствах знакомства Февроньи Ивановны с А.С. Пушкиным.

- Александр Сергеевич, - начала было своё повествование одна из сестёр, та самая, которая отворяла мне дверь и на вид была помоложе, - Жил в Болдине в первую холеру, заехал всего недели на две, насчёт хозяйства, да здесь в ту пору карантин поставили, везде заставы, и пришлось ему, вместо двух недель прожить в имении месяца два, либо три, так сказывала Февронья Ивановна. Меня тогда и на свете не было. Тут-то Пушкин с тётушкой и познакомился..., - рассказчица остановилась, и я заметил её боязливый вопросительный взгляд, который она бросила на сестру.

- Что ж Вы не кушаете, батюшка, заговорила та. Ещё рюмочку, может, выпьете. Последнее время нас стали часто посещать разные приезжие господа и всё расспрашивают об этом, да только что сама тётушка долго беседовать не может - слаба очень, а мы, что от неё слышали, то и передаём. Февронья Ивановна была смолоду красавица писаная, жила в достатке - у её отца, нашего деда, был капитал большой, торговал он в Нижнем. Сколько раз откупаться хотел, 10.000 за себя предлагал, но не отпускал его помещик, Сергей Львович Пушкин - отец Александра Сергеевича, потому в тогдашнее время такими крепостными дорожили и гордились. Александр Сергеевич, как сказывала Февронья Ивановна, был человек причудливый, совсем не походил на людей, а души ангельской. С утра самого, бывало, заберётся в лес и Бог его знает, что он там делает, а то дома сидит, ходит взад и вперёд по комнате и сам с собой говорит. В церковь ходил мало, раз как-то приехал к обедне и тут-то впервые увидел Февронью Ивановну, потом разка два на селе встречал. Больно она ему приглянулась. А был он из робких и к женскому полу уважение имел, хоть и свои крепостные были, а век бы ему не познакомиться с тётушкой, кабы не камердинер его: всё равно что нянька при нём был, он-то его и надоумил... Что Вы, говорит, Александр Сергеевич, к Виляновым на пасеку не сходите (у деда близ Болдина своя пасека была), уж такой, говорит, у них мёд вкусный, что другого по всей губернии не сыщешь. Вот и запало в голову А.С. отведать медку. "Хорошо, - говорит, - скажи им, что завтра же к ним в гости пожалую". Отправился он на другой день к дедушке на пасеку, а Февронья Ивановна по праздничному в штофном сарафане, в низаной жемчугом повязке встречает его и мёд на подносе несёт. Вот так-то Александр Сергеевич и познакомился с тётушкой. Старуха замолчала и строго покосилась на сестру.

- И что же, долго они знакомы были?

- Нет, на другой ли, на третий ли день получил он от Государя эстафету, чтоб ехать обратно в Питер, нужно его там стало в государственном совете, сенаторы без него справиться не могли, и пишет ему Государь, чтоб приезжал, потому без него там ничего решить не могут. Старуха опять строго покосилась на сестру.

- Я слышал, что А.С. после отъезда из Болдина писал письма к Февронье Ивановне.

Старуха слегка всполыхнулась и на лице её отразилось плохо скрытое недовольство.

- Нет, - ответила она резко, ничего у нас нет и это так только говорят пустое. - Она замолкла, и затем промолвила,- Была у нас картинка со стишками Пушкина, да уж давно куда-то затерялась.

- Что же это за картинка была?

- А сам её нарисовал Александр Сергеевич, самого себя представил, как он кавказским пленником был и оковы на ногах, черкешенка пить ему подаёт, а под картинкой стишок.

- Да давно ли была у вас эта картинка?

- Давно, я чуть помню, а куда девалась - не знаю. Ещё стишок был на тётушку написан, тоже затерялся, того я и не видывала, только Февронья Ивановна сказывала, что был.

Одна из сестёр засуетилась и вышла в соседнюю комнату, куда дверь была плотно закрыта.

- Уж не знаю, как нынче Февронья Ивановна, слаба она у нас, - заговорила оставшаяся со мной.

Через минуту дверь отворилась и на пороге показалась высокая, могуче сложенная старуха. Вид её бы неприветлив. Строго нахмуренные брови, крепко сжатые губы выражали гордое недовольство, большие, мутные, глубоко впалые глаза были неопределённо устремлены в пространство, как у слепых; она шла нетвёрдой поступью, поддерживаемая племянницей и простирая перед собой красивые старческие руки с тонкими, совершенно аристократическими пальцами.

- Кто это, что за гость? - спросила она громким звучным голосом, шаря руками в воздухе.

- А вот гость из Питера, об Александре Сергеевиче хотят поговорить с Вами.

- Что за гость? - повторила она, - Да где он?

- Опять темнота в глазах у Февроньи Ивановны, - тихо шепнула мне одна из племянниц, - Это бывает у неё днями.

- Об Пушкине интересуются знать, - подтвердила племянница, усаживая осторожно старуху на кресло у окна.

- Пушкина? Нет его в живых давно. Да ты скажи мне, кто тут сидит?

- Господин из Питера.

- Я не из Питера, а из Нижнего, - заговорил я, - И давно уж желал познакомиться с Вами, Февронья Ивановна.

- Да Вы что же, торговец что ли какой?

- Нет, не торговец, я служу у здешнего губернатора.

- Так Вы скажите, батюшка, губернатору-то, обижают нас, выгона не дают, скотину негде пасти.

- Уж такое стеснение испытуем... - заговорила одна из племянниц, и пустилась описывать, как трудно горожанам без выгона.

Разговор совершенно неожиданно принял оборот совершенно в данном случае для меня не интересный: о недостатке земли у города, о плохой питьевой воде и т.п. Племянница затараторила о каких-то ещё утеснениях на ярмарке, о том, как им лавку расширить препятствуют и проч.

Я старался вернуться на прежнюю тему и снова упомянул имя Пушкина. Февронья Ивановна вдруг встрепенулась, по лицу её пролилась восторженная улыбка, она снова протянула перед собой руки.

- Да неушто он здесь, голубчик мой Александр Сергеич, - она силилась привстать.

Племянницы испуганно переглянулись.

- Тётушка, Вам бы отдохнуть пора, сказала одна из них, поддерживая под руки старуху.

Февронью Ивановну снова увели.

Не прошло и года после моего свидания с Виляновой, как судьба меня снова занесла в Арзамас. Я встретился здесь с одним из представителей местной (нижегородской) прессы - г. Ашешовым, который, по моим рассказам, тоже интересовался современницей Пушкина и решил попытать счастья узнать что-нибудь относительно судьбы Пушкиных писем. Увидавшись со мной после свидания своего с Виляновой, он не сообщил однако мне ничего нового; ему рассказывали почти до слова то же, что рассказывали и мне. Опять фигурировали тот же пчельник, тот же виляновский мёд, тот же камердинер, помогающий Пушкину познакомиться с красавицей - Хаврошей, и наконец та же телеграмма или эстафет на самом интересном месте; как будто всё это рассказчицами было заучено и приготовлено заранее, на случай расспросов.


А. Мельников.



Источник: "Нижегородские губернские ведомости", № 22, 23 за 1899 г.

Насаждение рощи А.С. Пушкина



Письмо из Арзамаса (1899 год)



Наконец-то 31 мая после длинного ряда холодных, дождливых дней пахнуло теплом... Небо синее, безоблачное. Солнышко пышет... Сонный Арзамас необычайно оживлён. В обычные рамки томительно-тусклой и скучной захолустной жизни вторгнулась какая-то новая живительная струйка...

На соборной площади играет духовой оркестр пожарных охотников. Толпы публики заполняют площадь и углы ближних улиц. Купеческие долгуши и колымаги грохочат колёсами по вымощенным улицам.

Размахиваются ворота и везде толпы любопытных. У городского училища выстраиваются в длинную колонну ученики 4-х приходских школ и городского училища. Весело веют над толпами малышей флаги. Лица оживлены. Раздаётся смех, говор детский. Прогулка радует малышей. Уже давно с нетерпением дожидались они этого дня... У многих в руках букеты, в петличках ветки белой и фиолетовой сирени...

Громче заиграла музыка. Ученический хор запел "Над Невою резво вьются"... Двинулась говорливая вереница к Сальниковой улице. А там уже выстроилась полутысячная колонна девочек, учениц 3 женских приходских школ и женской прогимназии. И здесь "резво вьются" флаги, звенит детский смех. Девочки тоже с цветами; у многих в руках лейки и жестяные кружки для поливки саженцев.

Подошли мужские училища, и длинной змеёй потянулась тысячная толпа детей по Сальниковой улице к выходу в поле. Впереди шёл оркестр, затем ученицы женских школ и прогимназии в белых перелинках и фартучках, потом хор учеников городского училища под управлением своего регента г. Бабайкина и за ним ученики приходских и городских училищ. По сторонам двигались толпы публики, так что идти было довольно тесно.

Несмотря на базарный день, вслед за толпою детей двинулись к Рамзаю весьма многие из обывателей. На лицо были все представители города...

Вышли в поле. Здесь длинная вытянувшаяся колонна детей перестроилась. Идти можно было более широкими рядами. Стройно и без всякого замешательства двигались по полю группы детей. Хор учеников пел почти всё время. Всехсвятское поле было усеяно народом...

Незаметно совершился переход в 1 1/2 версты до Рамзая. Вон издалека виднеется площадка, на которой насадится роща Пушкина. На площадке точно муравьи чернеют и бегают люди, развеваются флаги у центрального круга. В стороне приютились торгаши с пряниками, орехами, квасом, лимонадом, водами. В другом месте виднеются бочки с водой для поливки саженцев.

Местность Пушкинской рощи чудесная, высокая. Вид во все стороны. С одной стороны виден Арзамас, затенённый садами, с другой виднеются, синеют на горизонте леса. Маячат церкви сёл вёрст за 20. В полуверсте от рощи Рамзайский пруд, и колодец, и караулка.

Учащиеся взбираются на площадку и тесным кольцом выстраиваются против четырёх куртин, образующих круг, в средине которого находится открытая площадка для детских игр. В каждой куртине по 20 круговых рядов, геометрически правильных. Предварительная разбивка площади насаждений выполнена была учителями и учительницами под руководством садовников и лесничего г. Россова...

Когда учащиеся составили тесное кольцо, на площадке водворилось молчание. В средине круга между куртинами встали певчие-ученики. Протоиереем о. Владимирским совершено было освящение места. При пении хора "Спаси, Господи, люди Твоя", о. Владимирский обошёл все куртины и окропил их святой водою, а также и ящики с саженцами: сосенками и ёлками. По окончании освящения ученическим хором и оркестром исполнен был народный гимн, раздалось громкое троекратное "ура", и сотни фуражек чёрными птицами замелькали, подброшенные кверху малышами.

Потом началась посадка. В самом центре круга, образованного куртинами, предполагается устроить цветник. Пока здесь насажены были незабудки. Круг около цветника предназначался для посадки деревьев учителями и учительницами. Но хлынула посторонняя привелегированная публика и сама взялась за эту работу, расстроивши порядок. Многие из этой публики сажали неумело, обрывая мочки или втыкая саженцы в землю, так что руководителям пришлось заново исправлять почти всю работу публики. На куртинах тоже закипела работа. Картина была очень интересная. Точно муравьи по всей площади захлопотали ученики и ученицы. Одни сажали, другие из близ стоящих бочек с водой носили кружечками и лейками воду для поливки. За правильностью посадки наблюдали садовники, учителя, учительницы, местный лесничий. Ямы были предварительно выкопаны. Ёлочки садились вперемежку с сосняком правильными рядами. В какие-нибудь час-полтора куртины были засажены и Пушкинская роща появилась точно по волшебству. Саженцы заготовлены были 3-летнего и 2-летнего возраста; попадались однолетки и пятилетки. По окончании работы учащимся розданы были пакетики с дешёвыми лакомствами и булки. Для питья заготовлена была в двух сорокавёдерных бочках отварная вода, разбавленная двумя вёдрами красного вина.

День был тёплый и толпы ребятишек без перерыва теснились у бочек. Затем начались оживлённые детские игры. Одни играли в лапту, другие в горелки. В играх деятельное участие принимали и учащие. Ученический хор исполнил несколько пьес: "Черкесскую песню", Пушкина, "Буря мглою небо кроет", "Птичку". Хор девушек "Девицы-красавицы" его же, а в заключение: "Славься" и "Боже, Царя храни"!... Музыка продолжала играть во всё время детского праздника. Оживлённые игры сменяли одна другую и детский праздник затянулся часов до 7 вечера. Нельзя не отметить довольно чёрствого отношения нашей избранной публики к детскому празднику. Никто из неё не раскошелился на то, чтобы получше угостить детей. Поэтому и гостинцы выдавались дешёвые - в роде подсолнечников и леденцов. Только ученики городского училища получили в этот день утром по 2 пакета с хорошими лакомствами, благодаря пожертвованию на устройство детского праздника почётным смотрителем училища г. Сергеевым. Обойдены были и учащие со стороны именитой публики, пировавшей отдельно в караулке у Рамзайского пруда...

Во всяком случае Пушкинская роща уже посажена и теперь город должен позаботиться о сохранении этой рощи и о дальнейшем облесении всей рамзайской площади. При помощи учащихся дело это может подвинуться быстро вперёд, и через 15-20 лет теперешнее молодое поколение будет уже гулять в тенистой сосновой рощице А.С. Пушкина.



Источник: "Нижегородские губернские ведомости", № 24 за 1899 г.

События революции 1905-го года в городе Арзамасе



Утром, 20 октября 1905 г., в раскинувшейся почти в самом городе берёзовой роще Арзамасский комитет РСДРП устроил митинг, после чего его участники пошли по главной улице города, неся знамёна с надписями "Да здравствует свобода!" и "Долой царя!". Рабочие ряда предприятий прекратили работу и присоединились к демонстрантам. Когда участники манифестации стали спускаться к расположенным на р. Тёше войлочным и валяльным фабрикам, то у торговых рядов на них набросилось до пятиста погромщиков с дубинками и железными прутьями.

Всё утро фабрикант Жевакин и подрядчик ломовых извозчиков Грушев спаивали зависимых от них работников и разную чернь (у Грушева был свой постоялый двор), уговаривая бить "красных демонстрантов", когда они появятся. Тяжёлые увечья получили 10-15 человек, трое умерли в результате побоев, в том числе учительница М. Г. Шаронова. Её и другую учительницу М. Л. Шутову черносотенцы, зверски избив, сбросили с моста в холодные волны Тёши. Рабочие из числа демонстрантов вытащили их и отнесли домой.

Во главе группы собранных им горожан на месте побоища появился протоиерей расположенной рядом Троицкой церкви "отец Фёдор" во всех своих регалиях. Ф. И. Владимирский пользовался авторитетом среди арзамасцев, ему "удалось уговорить тёмную массу, и она начала расходиться". Его сын, не называя фамилии "местного священника", упомянул в мемуарах о том, как под его предводительством "плебейское" и "голодранное" мещанство "обнаружило свою сплочённость, остановило черносотенный погром, буквально вырвав из рук озверевших черносотенцев нескольких местных интеллигентов".



Источник: Ниякий В.В., "Первая российская революция в Нижегородском Поволжье", г. Горький, Волго-Вятское кн. изд-во, 1985 г., стр. 100-101

Человеческие останки, обнаруженные при раскопках в Арзамасе, будут перезахоронены
https://vestinn-ru.turbopages....;trbsrc=wb

Статья о буйстве двоих арестантов Арзамасского тюремного замка и их попытке отнять у часового ружьё.


Источник: газета "Северная почта", 1862 г., № 102, стр. 406