Нижегородская ученая архивная комиссия

10 Апреля 1698 г. в Арзамасскую приказную избу явился черный поп Арзамасского Троицкого монастыря Варсонофий и заявил «словесно» стольнику и воеводе Степану Акимовичу Суморокову и подьячему Никите Ерофееву о покраже, случившейся у него в ночь на 10-е число. Во время заутрени «воровские люди» воспользовались тем, что в келье никого не было, отбили окно у задней кельи, проникли в переднюю, сломали «нутряной замок» у большой окованной коробки, вынули из нея окованный подголовок и, отодрав замок, похитили хранившиеся в подголовке, равно как и в коробке, деньги, платье, серебряную посуду и много других вещей, подробную опись которым, «имянно и с ценою» поп Варсонофий обещал представить «впредь в челобитной». Кто то из воров покинул [оставил] в огороде попа шубу баранью, шапку и большой нож «подсадашной» с опояскою. Покинутое платье — шубу, шапку и опояску с ножом, многие люди видели на неведомом пришлом человеке, который «прибегает» у Арзамасского ямщика Гришки Овчинникова; сын этого последнего Овдюшка «ходит с ним по часту в Арзамасе на торгу». В заключение поп Варсонофий просил «словесное его челобитье записать, а то воровское покидошное платье в приказную избу принять и осмотреть и записать, а Гришкина сына Овчинникова и его Гришку сыскать в приказную избу и против сего словесного челобитья расспросить подлинно про того неведомого человека и платье, которое покинуто».

По приказу стольника и подьячего принесенное попом «воровское платье» было принято в приказную избу и записано следующим образом: «шуба баранья нагольная, опушена красным кумачем, да шапка курпек, белый верх сермяжной, околыш калмыцкой красной, опояска белая портяная, нож подсадашной складной, черен (Письменное челобитье попа Варсонофия пополняет приказную запись следующими данными: шуба окаймлена белым и черным шелком, сукно на шапке сермяжное, «из сера белое», кушак полотняный белый, по концам выдырчен, у ножа ножны деревянные, черен костяной, черный), а по Гришку и Овдюшку Овчинниковых послан денщик Петрунка Горяинов «с товарищи».

Того же числа Арзамасского яму ямщики Овдюшка Овчинников и отец его Гришка Овчинников были допрошены в приказной избе перед воеводою и подьячим. Овдюшка в расспросе сказал, что принесенное черным попом Варсонофием платье принадлежит человеку Ярцевых (Ивана Иванова, жены его и сына Петра) Гришке, чей Гришка сын и как прозывается не помнит, в лицо знает и вчера ходил с ним на торгу на нижнем базаре, где и купили шапку («красную, вершок») в лавке у Арзамасского посадского человека Алешки-шапошника, за 30 алтын, после чего он Овдюшка отправился домой, а Гришка с купленной шапкой пошел на стоялый двор, сказав ему, что «стоит у двоюродной сестры Ивановой внуки Овдокимова в Арзамасе на посаде на Шамке, в Мордовской слободке, у Кондрашкиной жены, прозвище Четырех Братов, а она де взята в Арзамасе от них из Курмышскаго уезду, из села Вашкина»; в доме у него, Овдюшки, ныне Гришка не был и не стоял, а раньше в великом посте стоял с своими помещиками, Алексеем и Петром Ивановыми Ярцевыми. (К расспросным речам Евдокима Овчинникова, вместо его, приложил руку Арзамасский пушкарь - Мишка Соловов). Гришка Овчинников «в pocпpocе сказал», что «в апреле месяце неведомой человек никакой у него на дворе не стаивал», воровского платья «ни на ком не видал и не знает, а преж сего де тот неведомой человек у него Гришки приезжал ли и стаивал ли того не упомнит, для того что живет на боярском дворе», куда «по часту приезжают дворяне и люди их и крестьяне».

На другой день в приказную избу крестьянином деревни Морозовки, Вацкой волости, Нижегор. уезда, Сенькою Плотником «с товарищи» был доставлен неизвестный человек, при чем доставившие его крестьяне объяснили, что накануне «приезжал к ним в деревню Морозовку из Арзамаса Арзамасской посадской человек Ивашка Подсосов с товарищи и рассказывал буде явитца вор, и сказал де им каков ростом и приметами, что б того вора поймав привести в Арзамас в приказную избу».Приводный человек был принят и «отдан за сторожа Логинку Фролова с товарищи».

В тот же день (11 апреля) подал в приказную избу челобитную черный поп Варсонофий, где, излагая обстоятельства кражи, известные уже из его словесного челобитья, перечисляет покраденные вещи: «из подголовочка вынули денег 40 рублев отборных больших старых копеек, да 45 рублев ходячих, да в двух мошенках было 5 рублев 23 алтына денежек розных, да всякие монастырские письменные крепости, а что каких всяких крепостей — и тому и мои всякие же крепости я написать вскоре не успел и принесу впредь роспись, да из большой же коробьи взяли рясу мою камчатую луданную вишневую на лисьем меху, цена 12 рублев, да кафтан луданной жа лазоревой на лисьем лапчетом меху, цена 8 рублев, да ряску суконную, крапивной цвет, широкие рукава подпушена тафтою вишневою, цена 7 рублев, треух лисей хребтовой покрыт сукном зеленым, кармазинным, цена 2 рубли, да 5 новин, да 5 скатертей браных, да 7 полотенец лишных, да 10 платков рушных, цена 8 рублев с полтиною, да из манинькой коробьи вынуто же чарка серебреная, цена 40 алтын, да зепной мешечик, а в нем было денег рубль, да сборных церковных и монастырских денег взято из ящика 52 рубли». Упомянув о найденном в огороде воровском платье, поп пишет: «сторонние люди опознали, что оно пришлого человека, кой живет в доме у Арзамасского ямщика Гришки Яковлева и по многое время с сыном его Гришкиным Овдокимкою ходит в Арзамасе по харчевням и в квасне и на торгу по многое время, и покупали всякий харч, а по квасням пойла пили многажды, и в торгу в лавках всякий товар покупали дорогою ценою».
Далее из челобитья попа Варсонофия видно, что накануне был сделан заказ в окрестных деревнях о поимке вора, и что он пойман в лесу под деревнею Морозовкою. (Челобитная подписана попом Варсонофием. На обороте челобитной помета: «челобитье записать, а приводного человека принять и допросить с пристрастием»).

На допросе того же числа «приводной человек» назвался Гришкою Максимовым Ежевым, человеком Марьи Федоровой Ярцевой (вдовы Ивана Ярцева) и детей ея Петра и Степана Ивановых Ярцевых, и показал, что в Арзамас приехал в апреле месяце «за боярским делом», жил в Арзамасе дней с пять, ночевал все время во квасне, а в ночь на 10-е Апреля влез в черную келью попа Варсонофия с огорода, «вздул огня», разломал попавшимся топором сундук, вынул из него подголовок и отодрав замок, взял оттуда деньги «рублей близко десяти».
Услыхав, что к келье идут, он выскочил с деньгами в окно, перелез через ограду, и, оставив в огороде свою одежу, побежал под гору к мельнице, где под бревнами был спрятан его зипун. Дорогою упал и все деньги рассыпал, потом взял свой зипун и побежал в квасню. Кроме денег у попа ничего не брал, крал один, товарищей не было и «никто его красть не поваживал». Когда рассвело, пошел из квасни домой к своим помещикам, в Курмышский уезд в село Вашкину, но дорогою был пойман крестьянами деревни Морозовки.

Под допросом помета подьячего о выписке подходящих статей из указа вел. государя, соборного уложения и новоуказных татинных и разбойных статей.
12 апреля выписаны статья 58-я 21 гл. Уложения и 8-я Новоуказная статья.

Того же 12 апреля подала в приказную избу челобитье Арзамасская посадская «жилица» вдова Марфутка Алексеева, где заявляет о краже, совершенной у ней 8 апреля в 4-м часу дня, причем заявляет подозрение, что кражу совершило то же лицо, которое обокрало черного попа Варсонофия. «Пожалуй меня, сироту свою — говорится в челобитье — вели, государь, того вора в той моей краже расспросить и попытать. Государь, царь, смилуйся, пожалуй». (К челобитной, вместо вдовы-просительницы, приложил руку Благовещенский поп Тимофей, о чем на обороте челобитной имеется надпись).

В тот же день Гришка Ежев был приведен в застенок и, предварительно, был подвергнут расспросу. В расспросе повторил свое первое показание «и в ином ни в чем не винился». Тогда Гришка был поднят на дыбу и подвергнут пытке, при чем ему дано было 15 ударов кнутом. При расспросе с пытки Гришка, подтвердив прежнее показание об обстоятельствах кражи, вплоть до заявления, что похищенные у попа Варсонофия деньги все рассыпал дорогою, во время бегства добавил: «подводил де его Гришку красть Арзамасской ямщик Овдюшка Овчинников и крал де с ним Гришкою, он Овдюшка к попу Варсонофию приходил вместе, а стоял де он Овдюшка в то число у кельи под окном». Кроме того, Гришка сознался в краже, совершенной им, вместе с тем же Овдокимкою Овчинниковым у вдовы Марфутки Алексеевой. У этой последней из клети и из избы они украли, по показанию Гришки, «4 новины льняных, да рубаху пестрядинную красную мужскую, да женскую рубаху кисейную, 2 треуха с бобровым пухом — верхи атласные, 7 крестов серебряных, 6 пронизок, 2 кольца серебряных, да мошенку тафтяную и та де краденая рухлядь ныне у него Овдокимки в доме спрятана».

На основании показаний Ежева, Овдюшка Овчинников в тот же день был приведен в застенок для допроса. На допросе отвергал всякое участие в кражах, совершенных Гришкой Ежевым, только относительно рухляди украденной у Марфутки Алексеевой сказал, что краденная рухлядь действительно находится у него на дому, но что ее принес сам Гришка Ежев, сказав, что купил ее на торгу у крестьянина села Выездной Слободы. После этого Гришке Ежеву и Овдюшке Овчинникову дана была очная ставка, но каждый остался при своих показаниях. Гришка был снова поднят на дыбу и после 6 ударов кнутом к прежним показаниям прибавил, что им же вместе с Овдюшкою Овчинниковым совершена в апреле месяце кража у Введенского попа Варлама. Во время обедни Гришка влез в келью попа и украл «из коробьи, из мошны денег 2 рубля, да в двух бумажках — в одной 4 копейки, а в другой 8 коп.»; Овдюшка в это время стоял у окна. Из украденных в этот раз денег, Гришка взял себе 34 алтына (на эти деньги он купил кумачу на штаны и шапку), остальные деньги взял Овдюшка. Вслед за тем был поднят на дыбу Овдюшка Овчинников (Нужно заметить, что по Уложению и по Новоуказным статьям пытать Овдюшку права не имели, предварительно должно было произвести о нем повальный обыск, т. к. он был оговорен одним языком и не был бродячим человеком): ему дано было 12 ударов кнутом, но под пыткой он повторил только прежние речи «и ни в чем не винился». Принесенная из дому Овдюшки краденная рухлядь, принадлежащая вдове Марфутки Алексеевой, была отдана за сторожа Логинку Фролова и в тот же день возвращена под расписку владелице ея Марфутке Алексеевой Жадаевой (вдове Василия Жадаева), согласно челобитью ея от того же 12 Апреля где дается следующая оценка покражи: «4 новины льняных тонких, цена 3 рубли с полтиною, да 2 треуха атласные, один красной, другой зеленой, цена 2 рубли с полтиною, да рубаха женская кисейная, цена 2 рубли с гривною, да 8 крестов серебряных, да 6 пронизок серебреных же — 3 рубли с четвертью, да 5 рубах женских льняных ровных, цена шестьдесят алтын, да мужскую рубаху пестрединную александрейской, пестреди, красную — цена 40 алтын, да денег полтретья рубли, да всякой мелкой рухляди на 7 рублев с полтиною». (Как челобитную, так и расписку в получении краденого имущества, подписал Благовещенский поп Тимофей).

Под 14 Апреля в деле имеется запись, что «у приводного вора Гришки Ежева сыскано в мошьне в портках денег 6 рублев бесполу-гривны, да разных денег 4 алтына 4 деньги, и про те деньги он Гришка в расспросе сказал, что де те деньги украл у черного попа Варсонофия».
Того же числа Гришка Ежев и Овдюшка Овчинников были снова приведены в застенок и пытаны „против челобитья черных попов Троицкого и Веденского монастыря Варсонофия и Варламия (Челобитья попа Варламия почему то в деле не имеет, вероятно, оно было приобщено к делу о другой краже, так как попа Варлама в 1698 г. покрали несколько раз, как это вид¬но из его челобитной от 21 апреля), да вдовы Марфутки Алексеевой дочери».
Гришке дали 29 ударов кнутом и жгли огнем. В «расспросе с пытки» Гришка повторил прежнее показание об участии Овдюшки во всех кражах и прибавил: «говорил ему Гришке в приказной избе за решеткою тайно Гришка ямщик, что де ему Гришке и сыну его Овдюшке на пытках крепится и ничего не говорить и хотел де он Гришка их из приказной избы выкупить». Поднятый вслед за тем на дыбу Овдюшка Овчинников вынес 33 удара кнутом, 2 встряски, испытание огнем, но от прежних показаний не отступил, уверяя, что «клеплет его Гришка напрасно».

Наконец 17 Апреля обвиняемые в 3-й раз были приведены к пытке в застенок: «Гришка Ежев поднят на дыбу и пытан а на пытке было ему кнутом 28 ударов да две встряски», Овдюшка Овчинников тоже был поднят на дыбу, «ему было кнутом 22 удара да встряска» - оба остались при прежних своих показаниях.

19 Апреля попу Варсонофию были возвращены под расписку найденные у Гришки Ежева деньги («6 рублей без полугривны, да разных денег 4 алтына 4 деньги»).

Под 20 апр. в деле имеется помета, что Арзамасской ямщик Гришка Овчинников из приказной избы «свобожен без расписки». Вероятно, Гришка Овчинников был снова взят под стражу, потому что ниже имеется его челобитье от 27 мая об освобождении его из приказной избы.

В челобитной, записанной 21 апреля, Арзамасского Введенского монастыря черный поп Варлам говорит, что в текущем году «в разных месяцах и числах» его покрали, о чем им было подано в приказную избу явочное челобитье, что, по показании Гришки Ежева, последний на деньги, украденные у челобитчика, купил «шапку да зипун новой сермяжной серой, да сапоги голубцу золотнова, кумачу на штаны, пестреди красной на рубаху», каковая покупка принесена в приказную избу, и просил отдать ему эту покупку, как купленную на его деньги.
На обороте челобитья имеется помета: «оценить и отдать».

27 Мая подал челобитную Овдокимка Григорьев, где жалуется, что он «по воровскому напрасному оговору сидит в арзамасской приказной избе и помирает голодною смертью безвинно», просит «учинить указ о свободе, чтоб ему в том напрасном поклепе не умереть голодною смертью и вовсе не разоритца». К челобитной, вместо челобитчика, приложил руку «Арзамасской площеди подьячий Федка Караулов».
На челобитной помета воеводы о выписке соответствующих статей указа и собор. Уложения, который ниже и выписаны (43 ст. 21 глава «Уложения» и 30 новоуказная статья). На основании этих статей 29 мая состоялось распоряжение воеводы о «повальном сыске, и освобождении Овдокимки за расписку», о чем имеется в деле помета воеводы.

Под тем же числом имеется запись, что для сыску послан подьячий Денис Мещеринов с наказною памятью, а Овдюшка отдан своему отцу Гришке Овчинникову, вместо последнего, к расписке приложил руку Арзамасский площадной подьячий — Юрка Пусков.

9 июня подьячий Денис Мещеринов подал в Приказную избу доездную память и сыск. В доездной памяти Мещеринов говорит, что по наказной памяти воеводы велено было ему идти «около двора арзамасского жителя, ямщика Овдюшки Григорьева сына Овчинникова сыскать всякого чину людьми — что он Овдюшка человек доброй ли? Ни за каким воровством не ходит ли?». Сыск был произведен 4 июня.
«июня в 4 день в сыску подьячему Денису Мещеринову Арзамасского яму ямской староста Семен Григорьев сын Белоусов сказал по светей непорочной евангельской заповеди Господни еже ей тоя ведаю — арзамасский житель ямщик Овдюшка Овчинников человек доброй и ни за каким воровством преже сего не хаживал то моя и скаска». По той же форме и такого же содержания отзыв дали и другие обыскные люди, «арзамасские жители, сказки которых имеются в деле: Иван Никифоров, Степан Афанасьев Муравин, ямщик Лаврентий Аверкиев, арзам. посацкой человек Василий Максимов кузнец, Иван и Дмитрий Борисовы Скорняковы, подьячий Григорий Иванов Горявинов, арзам. площадной подьячий Филипп Иванов Постников, стрелецкий сын Афанасий Игнатьев Наумов, арзамасский площадной подьячий Гаврил Васильев Енмаметев, арзамасский пушкарский сын Иван Никитин Скорняков, Борис Игнатьев Пердунов, Яков Тихонов Горявинов, арзамасский посадский человек Прокопий Корнилов Щетинин, арзамасский посадский человек Иван Иванов Едреенов, арзам. посад. человек Иван Еремеев Серебреник, Семен Дементьев Коновалов.

Дмитрий Скорняков (подписал и за брата), подьячий Гр. Горяинов, площ. подьячий Фил. Постников, подьячий Eнмаметев, Ив. Никит. Скорняков, Як. Горяинов и Ив. Ерем. Серебреник приложили руки сами, а вместо остальных (неграмотных), прикладывали руки Осип Лепилов, площ. подьячий Борис Попов, площ. подьячий Василий Губин, площадный подьячий Иван Пусков, Василий Агеев, Яков Тихонов.
Bсe ли сказки имеются в деле — не известно: конец дела затерян.
Сохранившаяся часть дела представляет собою свиток в 15 аршин длины из 35 склей. На обороте дела, кроме разных помет и руко¬прикладств по составам скрепа: Степан Сумароков.

Разобрал А. Смирнов.

Источник: Нижегородская ученая архивная комиссия. Том 3.

ОПИСЬ
Журнал Нижегородского Секретного Совещательного Комитета
по делам о раскольниках
1851-1853гг.

Журнал №10. Священнослужители с. Собакина (арзамасского уезда) донесли в нижегородскую духовную консисторию о моленной в доме крестьянина Ивана Язева и о совершении в этой моленной раскольнического богослужения, обвиняя в тоже время Язева в совращении в раскол православных.

Исследование по этому делу, произведенное арзамаским земским исправником, обнаружило, что поводом к донесению на Язева послужили посещения священника Пашутинской единоверческой церкви Полякова, который, бывая во время объезда по приходу в с. Собакине, всегда останавливался в доме Язева, числившегося со всем семейством в его приходе; в это время действительно собирались в доме Язева все единоверцы с. Собакина (более 40 человек) и священник Поляков, вследствие дальнего расстояния с. Собакина от Пашутина (около 40 верст), и понятных затруднений со стороны единоверцев с. Собакина, особенно престарелых, в исполнении всех треб в Пашутинской церкви (особенно в весеннее время), совершал для них богослужение в доме Язева и приобщал всех св. тайн запасными дарами. Православных при этих богослужениях никого не бывало и, как сам Язев, так и другие единоверцы не только в раскол, но и в единоверие никого не склоняли. Спрошенные по этому делу, по настоянию священнослужителей, 27 человек, совращенных будто бы Язевым в раскол, единогласно показали, что они в дом к Язеву на богослужение не ходят, если же и не заимствуются требами от православной церкви, то делают это по примеру своих предков и по своему убеждению. Придерживаясь бывшему издревле в России двуперстному знамению креста. Из числа их некоторые состоят в расколе издавна, и значатся в списках земского суда; другие бывали на исповеди и у св. Причастия в единоверческой церкви, наконец 20 человек тут же изъявили желание присоединиться к Пашутинской единоверческой церкви. Язев и др. единоверцы спрошенными лицами в поведении были одобрены; в доме Язева особенных признаков публичного богослужения не оказалось.
Комитет сделал справку с постановлениями:
1. «В присланных г. мин. внутрн. дел 12 сентября 1844г. за №2401 для руководства высоч. утвержденных в 1800 году правилах Митрополита Платона, старообрядцы, остающиеся в некоторых застарелых обычаях, не развращающих слово божие, ниже догматов и правил церковных, по единству с православной церковью, переименованы в единоверцы, которых, а также и давнишних раскольников невредных сект, по высочайшему утвержденному 19 января 1826 года положению комитета гг. министров, ни местным полициям, ни духовным начальствам, тревожить понапрасну не велено, а наблюдать только, чтобы люди сии никого в раскол не совращали»;
2. «По высочайшей утвержденной инструкции секр. сов. сом. велено давать дальнейшее движение судебным порядком таким лишь следствиям, по коим обнаружено явное нарушение существующих законов, сопровождаемое вредными последствиями, теже следствия, к коим привлечены одни лишь давнишние раскольники и такие, кои не замечены и не изобличены ни в каких противозаконных действиях, ни в совращении православных, ни даже в публичном отправления богослужения и других треб и вообще все случаи, подходящие под правила терпимости и доносы ведущие к обременению делопроизводством присутственных мест и стеснению прикосновенных людей без важных последствий, сами бы собою прекращали, не представляя в министерство внутренних дел»;
На основании этих постановлений комитет постановил: дело о Языкове дальнейшим производствои прекратить; о совершении же богослужения единоверческим священником и о присоединении к единоверию 20 человек сообщить на зависящее распоряжение преосвященному Иеремии. (23 мая 1852 года; исполнено 11 июня 1852 года №№ 542 и 543).

Журнал №21. 1852 год июня 30 дня. Следственное дело, произведенное арзамасским земским исправником, об уклонении в раскол крестьянской женки Пелагеи Михайловой, по доносу благочинного арзамасского уезда с. Яблонки священника Старополева.

Михайлова не бывала лет 10 на исповеди и у святого причастия. Спрошенные ипо этому поводу однодеревенцы Михайловой крестьяне, в количестве 13 человек, под присягой показали, что она поведения хорошего, в расколе и совращении к нему других и в сборищах у ней на дому не замечена. Родители ея православные. Михайлова же объясняла небытие свое на исповеди единовременно нерадением и в доказательство, что она православная, изъявила желание неуклонно быть в православии, в чем и дала подписку священнику Стараполеву. Усмотрев, что Михайлова не только в совращении, но и в раскол не уличается, комитет определил: дело это дальнейшим производством прекратить.

Журнал №29. 1852 год октября 25 дня. Исследование, произведенное арзамасским земским исправником, о совращении в раскол православных, крестьянином сельца Ломовки Михаилом Федотовым Кузнецовым, начавшееся по доносу приходского священника села Мотовилова, Минервина.

Крестьяне села Мотовилова Михаил Федотов с женою и Макар Андреянов с сестрою, состоящие все в расколе, иногда собирались в доме крестьянской девки села Мотовилова Прасковьи Хоревой, к которой приходила также ея односельская девка Домна Владыкина. Здесь, читались богослужебные книги, пока они не были отобраны священником Минервиным, представившим их в духовную консисторию. Книги оказались не правильными. При следствии по этому делу, 16 человек крестьян села Мотовилова показали, что означенные раскольники, кроме Михаила Федотова, ведут себя хорошо и в раскол никого не совращают; Федотов же постоянно поносит святую церковь ругательствами и называет ходящих в нее поганцами. По этому следствию комитет определил, что поступки Михаила Федотова, как выходящие из пределов веротерпимости, подлежат наказанию, а потому и отправить настоящее дело в Арзамасский уездный суд. Книги, отобранные у Хоревой, решено препроводить в министерство внутренних дел.

Источник: Нижегородская ученая архивная комиссия. том 4

Опись делам
Нижегородской палаты уголовного суда

1794 год

3 - Дело о арзамасских мещанах Федоре Заверняеве, Николае Милевском, Василии Демиховском и Василии Ускове в краже ими у арзамасского купца Семена Галанина из состоящего на дворе его анбара альняного холста и прочего имения всего на 974 р. 91 копейку с половиною (на 36 листах).

Из экстракта, учиненного Нижегородским магистратом из дела присланного из Арзамасского городового магистрата, видно, что в ночь на 18 декабря 1793 года в г. Арзамасе у купца Семена Галанина сделана кража из анбара. Воры «отломав у имеющегося при том анбаре окошечного ставня железную полосу в то окошко» вытащили «альняного тонкого холста мерою 7267 аршин, ценою по сложности каждая тысяча 122 рубля, итого на 886 рублей 57 копеек с половиною, крашенины алняной синей 433 аршина, полагая каждая 100 аршин по 18 рублей, итого на 77 рублей 94 копейки, да сверх того на дворе висящего на шесту платья, пять рубах мужеских белых поношенных, в том числе одна миткалинная ценою в 3 рубля, другая ткатского полотна в 1 рубль 90 копеек, прочие три простого алняного белого полотна, каждая по 1 рублю, да денная алняного белого холста, поношенная в 1 рубль 50 копеек, три полотенца алняных белых, у коих по краям переткано красною бумагою, подержанные ценою каждое по 30 копеек и одна салфетка белая в 50 копеек, а всего покрадено ценою на 974 рубля 91 копейку с половиною». Воров указал арзамасский мещанин Николай Милевский, а также и место, где спрятано украденное. Указанные Милевским воры – Федор Заверняев (чинивший замок у того анбара купца Галанина) и купеческий сын Василий Усков, запирались, но потом сознались в краже, указав на своих соучастников Василия Демиховского и Николая Милевского, первый сознался, а второй – Милевский отрицал свое участие в краже.
Арзамасский городовой магистрат решил Заверняева, Демиховского, Ускова наказать кнутом и первых двух, ввиду отказа мещанского общества по приговору принять их обратно в общество, сослать в Иркутскую губернию на поселение, а последнего – Ускова по наказании кнутом возратить в мещанское общество согласно его приговору. Что же касается Милевского, то городовой магистрат рассуждал так: «Милевский хотя и не учинил признания, но довольные открылись по обвинению его причины», а они следующие:
1) По подозрению к таковым поступкам в рассуждение понесенного им за кражу (в 1792 году у проживающего на пенсии в Спасопреображенском монастыре игумена Иоасафа из кельи денег и прочего имущества) наказания кнутом;
2) Милевский не признается ввиду того, чтобы избежать за эту кражу наказания, а если бы он, Милевский, в показанной краже с помянутыми ворами совершенно не участвовал, в таком бы случае ему Милевскому на тех воров долженствовало донести до подачи от купца Галанина в городское правление объявления, или бы в тоже самое время как ему, Милевскому упоминаемый вор Заверняев о предписанной у купца Галанина краже объявил, но им сего не учинено;
3) Особливо же на него Милевского яко уже человека подозрительного показывают в предписанной краже три человека (воры), а из сего ясно и открылась самая его, Милевского, в непризнании о той у купца Галанина краже ложь и сущая неправда.
Вследствие этих рассуждений Милевский был присужден также к наказанию кнутом и, вследствие отказа в приеме его мещанским обществом, высылке в Иркутскую губернию на поселение. Губернский магистрат этот приговор нашел правильным и утвердил.
Уголовная же палата при ревизии этого дела приговор суда о Милевском нашла неправильным и в своей резолюции пишет: «что принадлежит до оного Милевского оговариваемого оными ворами в общей с ними краже, который в той не признался и ими не доказан, к тому же и учиненное оными ворами воровство через него и открыто, по извету ему от Заверняева, на другой день, то его за сим наказанием, яко открывшего воровство присудить не можно, почему его от оного освободить, но согласно приговору о нем мещанского общества, сослать на поселение». Кроме того палата заметила еще одно упущение со стороны магистрата, а именно, что в приговоре о ссылке на поселение не упомянуты жены и дети подсудимых, которые по закону следуют туда же, «а из сего и видно, пишет Палата в своем указе, сколь городовой арзамасский магистрат таковым незаконным своим суждением удалился от настоящего правосудия. Столько же и губернский магистрат вместо того, чтоб обратя на оное свое внимание, основать свое суждение на точном основании законов, следуя положению того городового магистрата утвердил оное так, как бы по существу дела с законами согласное; и для того оному при обращении сего дела, а от оного велеть и городовому магистрату подтвердить накрепко, чтоб они в суждениях своих основывались по точным узаконениям под опасением впредь за таковые неправильные суждения указанного с них взыскания».
3-го мая через заплечного мастера Коптелова Демиховский был наказан 75-ю ударами плетей, Заверняев и Усков по 25-ти ударов в городе Арзамасе.

1796 год

17 – Дело по доношению верхнего земского из департамента уголовных дел, при котором внесено подлинное о колодниках Княгининской округи вотчины господина генерал-майора и кавалера Андреяна Ивановича Дивова сельца Погорелки крестьянине Корниле Иванове и Арзамасской округи вотчины капитана Логина Логинова Бетлинга деревни Кашина дворовом человеке Андрее Дмитриеве в краже из них первым с пожара случившегося сентября на 17-е число в доме Перевозского уездного суда у заседателя поручика Лахутина сундуками с деньгами и разных вещей, а последний в принятии от оного Иванова заведомо краденых вещей дело на ревизию (на 44 листах).

Иванов был приговорен к наказанию кнутом и, по вырезании ноздрей, к ссылке вечно в каторжную работу в Иркутскую губернию. Приговор этот Княгининского уездного суда уголовная палата утвердила, назначив 75 ударов кнутом. Относительно Дмитриева приговор Уездного суда – наказать его кнутом и отдать в вотчину, палата отменила, так как принятые вещи не превышают суммы кражи 20-рублевой цены, а постановила Дмитриева отослать в рабочий дом для зарабатывания стоимости принятых вещей.

25 – Дело по доношению верхнего земского суда при котором внесено подлинное о колодниках арзамасской округи вотчины графини Сковронской дворовом человеке Антоне Старкове (который уже за кражу денег наказан кнутом) и земском Степане Чырнешеве, да помещицы Болотовой крестьянине Назаре Ефимове, 1-ый в писании фальшивого паспорта, а последние в знании якобы об оном на ревизию дело (на 43 листах).

В питейном доме в городе Арзамасе в августе 1795 года дворовой человек госпожи Челищевой Иван Михайлов за чаркой водки объявил дворовому же человеку Антону Старкову о своем намерении бежать и просил его достать ему паспорт. Старков обещал. Михайлов приехал в вотчину госпожи Скавронской в село Собакино и в питейном доме напомнил ему об обещании. Старков позвал земского Чернвшева, которого Михайлов, угостив вином и обещав дать три рубля, просил достать паспорт. Земский согласился, отправился в судную избу, где, взяв белый бланк, приложил на нем вотчинную гербовою печать, хранящуюся у него и написав черновик отдал Старкову, который и написал паспорт, подписавшись за вотчинного начальника, а Михайлова написав за дворового человека госпожи Скавронской. Михайлов убежал, но паспорт забыл в избе, где жил, который после его побега и был найден под верстаком, о чем госпожой Челищевой и было заявлено земскому суду.
Обвиняемые Чернвшев, Ефимов были Арзамасским судом оправданы, что и утверждено было уголовной полатой. Старков же был приговорен к наказанию кнутом и ссылке в Сибирь на поселение. Старков, будучи во время ревизии дела в уголовной палате в Нижегородском остроге, во время хождения в мир за милостыней, бежал, по показанию конвойного, при следующих обстоятельствах: «по выходе из острога с теми колодниками пошел он прежде в варварскую и ею прошел в полевую слободку, а из оной возвратясь прошедши же в печерскую улицу и с коей по выходе зашел в состоявшей там питейный дом, где те колодники на собранные от доброхотных людей деньги каждый из них горячего вина выпил по стакану, какового ему подносили, но он оного не пьет, и за это ему обещали дать напоследок столько же денег; вышедши с ними из того питейного дома пошел полем называемым вознесенским, к печерскому монастырю с намерением, чтоб там по монастырской слободе несколько походя и возвратился к острогу на обыкновенное время, однако как с теми колодниками лишь только к тому монастырю от часовни стал спущаться, то оные вдруг к нему оборотившись и один из них горсть табаку бросил ему в глаза, от чего он не мог устоять на ногах и упал на землю, а тут один из них начал его топтать коленками и бил полу кирпичем по бокам, а другой между тем сорвавши с ружья штык и оным разламывал у шейной цепи замки и на ногах кандалы, причем устращивал его заколотием, по разломке же цепи замков, оставя его тут, сами бежали и после их побега едва мог от бесчеловечных побои, и протерши глаза, прийдя в настоящее чувство, встав на ноги и увидел на месте там оставшиеся после их одни кандалы и ружье без штыка, который ими взят к таковой же разломке и других кандалов, поднявши же ружье и кандалы пришел в дом господина коменданта Рехенберга, коему о том происшествии обстоятельно объявил».
Старков был пойман через год и в 1799 году был приговорен Нижегородской палатой суда и расправы (бывшей палаты уголовных дел) к наказанию кнутом 25-ю ударами и ссылке в Сибирь на поселение. Наказание было приведено в исполнение.

Источник: Нижегородская ученая архивная комиссия. том 5

Опись делам сенатского архива

1811 год

№4112. Записка из дела коллежской ассесорши Катерины Кондратьевой, отыскиваемой ею земель из отхожей дачи, называемой Старое селище, принадлежащей Нижегородской губернии Арзамасского уезда к селу Гагину тайной советницы Прасковьи Мелисиной.

Земельный спор Кондратьевой с Мелисиной велся на основании писанных документов: грамот, дач. И не смотря на это, а может быть, благодаря этому, породил столько толкований и вкривь и вкось, так запутался в них, что юрисконсульт присутствия соед. департ. в Правит. Сенате, в конце концов, прямо признает: «невозможно заключить, к разрешению сего спора, ничего верного и основательного».

Старое Гагинское селище оспаривали еще у первых его владельцев, предков Мелисиной, боярина Бориса Юшкова и стольника князя Василья Хилкова. В 1693 году из поместного приказа им была дана грамота, в которой говорилось, сто по писцовым Арзамасским книгам 129, 130 и 131 годов за селом Гагиным и Старым селищем пишутся, кроме пашенной земли, сенные покосы, но количество их не определялось, эта неопределенность впервые послужила поводом к земельному спору. «Сторонние люди в виду того, что нет меж с признаками», относили сенные покосы (они уже поросли тогда кустарем – крепкодубом и представляли лес) к алаторскому уезду, называя «порозжими» ничейными землями; на 20 четвертей таких земель изъявил притязание подьячий Новгородского приказа Федор Кишмутин. Хилков и Юшков бил челом великим государям в 197 году.

Следствием этого было более точное определение границ спорных владений и происхождение нового документа в пользу Мелисиной – дачи 200 года. Для осмотра леса и учинения чертежа из поместного приказа был послан подьячий Баженов, который кроме того, должен был «сыскать», кто тем лесом и по каким крепостям владел. На розыске 170 человек показали, что «в Арзамасском уезде против села Гагина за рекою Пьяною на старом Гагинском селище лес и лесная поросль от поляны Панши вниз по реке Пьяне до врага чуварлея и до разбойного врага есть и изстари на том Гагинском селище лесом и порослью владели боярина Милославского села Гагина крестьяне, как своим дачам, а после его то селище лежит порозне; в поместье и в вотчину никому не отдано, ни к каким землям не приписано, и почему ныне тем селищем владеют села Гагина Боярина Юшкова крестьяне не знают». Таким образом, было установлено, что земли те принадлежат к селу Гагину и, кроме Хилкова и Юшкова, дач на эти земли никто не имел, о потому им дана была в 200 году ввозная, которая размер и границы владения определяла по живым урочищам так: «в Арзамасском уезде, в залесном стану, за Шатковскими воротами, против поместья их и вотчины села их Гагина, за рекою за Пьяною, в урочищах от Гагинской мельницы, что на реке Пьяне и вверх по оной до поляны Панши, а подле поляны Панши до разбойного врага что впадал в речку Паншу и тем врагом вверх до дороги, что ездят в деревню большую Тяпкино из деревни Чуварлея, а с вершины тем врагом до реки Пьяны и оною речкою вверх до тоеж Гагинской мельницы – всего в этих урочищах пашенного лесу 775 четв., лесу по оврагам и суходолам и по реке Пьяне 66,5 дес. Со всеми угодьями, да в оных же лесных порослях и по реке Пьяне сенных покосов 215 копен». 20 четв., которые просил Кишмутин, оставлены ничьими до указа Великого Государя.

Права Юшкова и Хилкова на эти земли подтверждены были приговором поместного приказа по затеянному с ними делу князем Давыдовым с братьями и Игнатьем Аргамаковым. В 1783 году, по определению Лукояновского уездного суда, имение это утверждено за тайной советницей Мелисиной. У Мелисиной также произошли споры из-за земли старого селища со владельцами села Гагина в 1786 году, в год генерального межевания, но межевая канцелярия решила в 1793 году в пользу Мелисиной. Казалось столько раз подтверждавшиеся в судебных местах права землевладения должны бы считаться твердо установленными и обеспеченными от дальнейших притязаний. По-видимому, к тому дело и клонилось: помещики с. Гагина не подавали апелляций на последний приговор. Но тут выступает, по преемству от Кишмутина, Кондратьева и во время генерального межевания заявляет об отводе который, «пересекая живое урочище, входит на весьма знатное пространство во внутренность дачи Мелисиной» Кондратьева представила документы на право владения здесь 20-ю четвертями. С этими 20-ю четвертями, прежде чем они дошли до Кондратьевой, была длинная история еще у Кишмутина, несколько раз они продавались и обменивались, в дальнейшем передавались, как приданное, переходили из рук в руки – от Марьи к Елене … Не входя в описание этих подробностей, не важных для существа дела, следует остановиться на самом тексте, которым в документах эти 20 четвертей описательно определяются и именно на разности его.

В послужной грамоте значится: «Арзамасского уезда, залеского стану, за Шатковскими воротами порозжая земля до пустоши Чичериной по обе стороны реки Пьяны, берег и лес и по реке Пьяне до Балакшинского истоку и до поляны Панши в 196 году дана подьячему Новгородского приказа Кишмутину по обыскам в поместье».

В другом документе, в копии с дач вотчинного департамента, данной в 1799 году ассесорше Кондратьевой, владения Кишмутина датируются так: «по даче и по отказным книгам Арзамасские приказные избы подьячего Тимофея Мещеринова 196 года отказано Кишмутину пашни 20 четвертей в Арзамасском уезде от устья речки Ежати против деревни Ломакиной по другую сторону реки Пьяны до Балакшинского истоку берег и лес от реки Пьяны до поляны, а какой, не написано».

Указание в первом случае на обе стороны реки Пьяны, а во втором только на другую (одну, значит) внушило большое сомнение и первой инстанции суда (поместному приказу); обратило внимание на себя это противоречие и в Сенате, куда потом было перенесено дело. Но с особенным ударением настаивала на нем Мелисина, помимо других, бывших в ея распоряжении, веских данных (например: приговоры судов, и один как раз по делу с крестьянами из деревни Ломакиной за захват земли в этих пределах). С своей стороны, Кондратьева воспользовалась против Мелисиной не менее важным обстоятельством: сверх отведенной грамотами и нанесенной на чертеж земли во владении Мелисиной оказалось примеру несколько сот десятин, 349 дес. 1198 саж. (1599 д. 2398 с. вместо 1250 д. 1200 с.). Дело могло решиться просто, могло и запутаться, смотря по тому, на что и как смотрели судебные инстанции. Первая межевая канцелярия взглянула на дело проще, из путанных препирательств остановилась на главных, одинаково слабых для обеих сторон пунктах: пример земли у одной и противоречие в документах у другой, и, сообразно этому постановила ввести владения Мелисиной в законные, писанные в грамоты границы. Спорный отвод Кондратьевой уничтожить, а представить ей по своим крепостям отыскивать ту свою дачу 20 четвертей в особо учрежденных на то присутственных местах.
Межевой департамент Правительственного Сената, куда дело перешло по апелляции Кондратьевой, игнорируя противоречия в документах Кондратьевой (они такого рода, что один сенатор Неплюев, разбирая их категорически заявляет: «несходственно представленных от апеляторши Кондратьевой документов дает сильную причину в оных сомневаться, придал большее оказавшемуся излишку в владениях Мелисиной и догадкам и показаниям в меньшинстве крестьян). Поэтому и решение его было суровым для Мелисиной и благоприятным для Кондратьевой. Последней отводилось 20 четвертей, или 30 десятин плюс столько же в качестве удовлетворения; назначенный к отобранию от Мелисиной отвод должен был идти к разделу между спорящими сторонами на 100 по 10 д., причем доставшаяся на долю Мелисиной подлежали отобранию в государственные дачи, вследствие того, что «она добровольно не удовлетворила обиженного». Сверх того, приговор Межевой канцелярии признавая недействительным, и на присутствовавших в том присутствии на секретаря, подписавшего журнал, налагался штраф.

С таким приговором обер-прокурор не согласился и представил свои соображения. Назначено было соединенное присутствие 3 и 4 межев. департ. Прав. Сената, которое опять таки осталось при прежнем заключении. Другого взгляда держался на этот спор упомянутый выше сенатор Неплюев, который выказал прямое и ясное понимание этого дела. Он и обер-прокурор ссылались, между прочим, на прежние неоднократные приговоры поместных приказов, подробно разбирая грамоты Кондратьевой, и настаивали на том, чтобы межевой департамент держался в границах своей компетенции, т.е. что он «определяет токмо одни границы, а не утверждает целых дач, состоящих в споре», и считали более согласным с существом дела придти к заключениям межевой канцелярии. Тот же взгляд и те же заключения приняты и в резюме, предложенном юрисконсультом Николаем Ильинским. Чем решено дело, неизвестно; записка юрисконсульта помечена на первом листе дела; решение отнесено к 25 октябрю т. г. и в деле считается листов, на лицо 32, т. Е. как раз нет листов с окончательным решением.

Источник: Нижегородская ученая архивная комиссия, том 7.

1806 год

№ 937. По рапорту Боборыкина о разногласии сенаторов в 7 департаменте по делу о солдатке незаконнорожденных детях присвоенных помещиком Чемодановым в крестьянство.

20 сентября 1806 года обер-прокурор Боборыкин писал министру, что в совещании 3 сентября «последовали от 2 сенаторов разные мнения и хотя по учинении диспута предлагал он господам сенаторам о положении единогласной резолюции, но и затем они остались каждый при своем мнении». Всего их было трое и мнения разделились так: Ив. Ив. Дмитриев и Ив. Андр. Молчанов полагали «незаконнорожденным дать от владения Чемоданова свободу», основываясь на том, что они незаконно родились от солдаток, которые суть свободные женщины, тогда как Иван Влад. Лопухин стоял за утверждение решения Арзамасского уездного суда с отменой постановления гражданской палаты, главным образом потому, что о свободе, кроме одной только солдатки Марины, никто не просит; кроме того, говорил он следует поставить на вид гражданской палате, что она обвиняла уездный суд в том, что тот привел в исполнение свое решение, не объявив о нем законным порядком, сама сделала тоже самое по отношению к Чемоданову, которому апелляция восстановлена Сенатом, «что и относится к ея предосуждению».
8 ноября 1806 года обер-прокурор Боборыкин получил предписание перенести дело на рассмотрение в общее собрание Сената («перенести дело на рассмот. в общее собрание Сената 7 нояб. 1806г.).

Приложенная здесь обстоятельная записка вносит некоторые исправления и дополнения к делу. «По молодости своей, неведомо с кем», прижили детей четыре солдатки: Сергеева (Соколова), Корнилова, Григорьева, Гаврилова; все они жили в скотницах, а дети их получали кормовые наравне с другими дворовыми; причем более или менее взрослыми были двое — Пантелей и Тит; первый, по сказкам 1795 года записан 8 лет по с. Дубенскому, второй тогда же одного году по с. Пешелани — оба записаны в подушное и оклад. О Пантелее, кроме того, Чемоданов показывает, что он довольно хорошо играет на музыкальном инструменте и что наука эта ему стоила 2000 рублей. Остальные мальчики — рождены, в 1799, 1802 и 1803 годах.

В данном случае, весь вопрос состоял в том: кто являлся воспитателем, кормильцем этих детей?
От того или другого его решения, зависела и судьба незаконнорожденных «на законном основании». Чемоданов и уездный суд горячо указывали на полную беззащитность и беспомощность в материальном отношении матерей и их детей, так как и те и другие кормятся на коште помещика, а потому по закону должны быть прикреплены ему. Марина Соколова и гражданская палата с не меньшей основательностью возражали, что они, солдатки, свободны, работают помещику даром, и во всяком случае, не даром у него едят и кормят своих детей, тем более, что и Пантелей и Тит как уже на возрасте, за себя не мало услуг делают Чемоданову, а потому, на основании манифеста 1775 года, имеют право на свободу.

В записке приведены интересные положения о разночинцах и незаконнорожденных:

1) Инструкция о ревиз. 1743 г. 16 декабря, 16 пункт: «Ежели при генеральной ревизии явятся разночинцы и незаконнорожденные и люди боярские отпущенные из домов с отпускными и с вечными паспортами, а никого себе помещиков поныне не выискали, а в подушный оклад ни за кем не записаны и ни у каких Ея Императорского Величества дел не обретаются, таковых всех и с детьми, по желаниям их, ежели которые имеют торговые промыслы, или ремесла, писать в посады и в цеха, а прочих, кои годны будут в службу, писать в солдаты и отсылать в военную коллегию, а кто в посаде, в цехах и службе быть не пожелает, а пожелает быть у помещиков, таковых всех писать к помещикам и вотчинникам, и на фабрики к кому они в услужение идти пожелают и кто их из платежа подушного оклада взять похочет, дабы ни один без положения не остался, а ежели их из платежа подушного оклада никто не возьмет, а в службу не годны, таких посылать для поселения в Оренбург, или на казенные заводы, ежели ж из них явятся старые и дряхлые и увечные и ни в какую службу и в работу не годные, тех отдавать в богадельни, а с детьми их мужского пола поступать по вышеописанному ж».

2) Указ 1744 г. 8 августа — предписывает до 6-ти лет воспитывать их у родственников, а потом записывать в гарнизонную школу; у кого нет родных, или средств они не имеют, «дабы оные (незакон.) без призрения и пропитания пропасть не могли, отдавать всякого чина людям имеющим деревни. . . и быть оным у них вечно, равно как купленным и крепостным им людям», из таких же бесприютных «годных ныне же записывают в гарнизонную школу».

3) 1744 г. 22 мая определение правит. Сената: «незаконнорожденных записывать за теми людьми, кем они воспитаны и быть у них вечно и равно как крепостные, а которых те воспитатели сами добровольно отпустят, таких писать по желаниям их, и кто их из платежа подушного окладу взять похочет, дабы ни один без положения не остался».

4) Указ 1744 г. 21 августа разъясняет приведенное в пункте 3-м определение Сената.

5) Всемилостивейший манифест 1775 года 17 марта, 46 пункт: «Всем отпущенным от помещиков с отпускными на волю дозволяем, как ныне, так и впредь ни за кого не записываться, а при ревизии должны они объявить, в какой род нашей службы или в мещанское, или купеческое состояние войти желают по городам, и какое они добровольно для себя изберут, то потому уже состоянию и должны они быть поверстаны поборами, или от оных освобождены».

6) Указ 1783 декабря 21 — 5 пункт: «Незаконнорожденных от владельческих женок и девок детей оставить по написанию в нынешнюю ревизию за теми владельцами, которые по владению право имеют, а тех, кои рождены от женок и девок свободных, так как и отпущенного на волю дворового человека, причислить к государственным и прислать к казенным заводам и соляным промыслам или к государственным крестьянам по рассмотрению казенной палаты и по собственному их желанию, так как и не помнящих родства всех без изъятия, а церковников только одних тех, кои будучи праздными при нынешней ревизии положенными в оклад сами быть пожелали и кои за помещиков и к заводам, так как государственные укреплены быть не должны, которые же до нынешней ревизии записались за владельцами и к заводам по минувшей ревизии по прежним законам, тем остаться по тому написанию».

Кроме того, здесь же приведена 124 статья Высочайшего о губерниях учреждения (на нее ссылался в своей жалобе в Сенат Чемоданов): «Палаты да не решат инако, как в силу государственных узаконений». Сговориться об этих «узаконениях», как мы знаем, сенаторы 7-го департамента не могли, а на чем порешило общее собрание, сведений в деле нет.


Источник: Нижегородская ученая архивная комиссия, том 7.