Кужендеево село - Генеалогический форум ВГД. Тема №84606

Земля мордвина Усталева (Г . Шторм)

Первой листа нет.

… мордовские селища; пленных приводили в Нижний, травили псами, волочили на Волге по льду. Потом московский царь пошел на Казань. Дорога его легла через Муром, Саканский лес и через мордовские земли. Старики вышли царю навстречу и в знак подчинения вынесли землю и песок. Великий простор между Тешей, Сурой и Пьяной был взят на государя. Немало мордвы досталось боярам. На новые земли кинулся московский служилый человек, монах. Монах выкашивал у мордвина пожню, рубил его лес; лестью, хитростью, силой склонял к крещенью. Служилый кабалил его и холопил. Крестом и рублем сводили мордву с ее исконных земель.

На кужендеевской старой меже против улицы — столб, а от него через вражек правая сторона — деревни Кужендеева, а левая — деревни Высокой. А от того столба прямо на суховерхий дубок и от него до яблонной полянки — земля и усадьба и всякие угодья Лаврентия Симанского. А речкою Моляксою вверх, до церкви Николы Чудотворца, — добрая земля его ж, Лаврентия. Пашут пашню на ней крестьяне и доход платят ему, чем он их наоброчит. А всего за Симанским белой — безоброчной — земли двести сорок шесть четвертей, или сто двадцать три десятины.
Симанский — служилый человек, стрелец; владеет землей, и за это обязан он царю военною службой. Хорошо родит земля у соседа его — Усталёва. Немного ее: всего шесть четвертей в поле. И то владение — некрепкое, отнять его ничего не стоит, потому что Чембаик Усталёв — некрещеный мордвин. Ничего не родит земля у брата Чембаика — младшего Усталёва. Двор его на юру. Бортник он, прозвищем Тыр-Пыр, что значит каменный голубь. Земли у Каменного Голубя нет совсем.

Ночью, под лавкой, на которой спал Тыр-Пыр с крепконогою Сыржей, издохла больная овца. Затемно разбудил он жену, и вдвоем, мерно кланяясь они долго молились:
— Бог-кормилец! Дай хороших пчел! Дай хорошей пищи и питья! Дай лошадь! Дай корову! Дай овечку! Дай козу!.. Дай силы платить подати!..
Потом Тыр-Пыр вылез из своего крытого корою сруба и, став посреди двора на колени, начал снимать шкуру с издохшей овцы. Пока свежевал, тревожно поглядывал вбок — на заложенную камнем яму: там сидел некормленный домовый божок. Тыр-Пыр хорошо знал, почему пала ярка: давно не поил он божка кровью. Зарезать ему куру? — итак убыток. А богов сколько? Бог улицы, бог пашни, и березы, и сосны, и дуба; боги — покровители пчельников и бортей...
Он рассердился: Сиди голодный!
Подхватил овчину и пошел в омшаник, заскребая корявыми лаптями снег. Тепло стояло в нагретом козами закуте. Он осмотрел пазы в углу, где громоздились ульи — колодки с пчелами, — весь его достаток. Потом вышел во двор. Тянула зорька свежий ветерок. Тыр-Пыр отворил ногой ворота. Такого не было за ним, чтобы подолгу на кого сердиться. Он увидал в низине над пашнями большую рудо-красную зарю и весело сказал:
— Степь растет!..
Симанский — борода комлем, рябой — стоял у тына.
Студёно завернуло, — проговорил он строго и, поглядев на мордовскую обувь, на сермягу с красной подпояской, на беспечное лицо соседа, гаркнул: — Здорово, руки-ноги долги — одежа коротка! Губы Тыр-Пыра дернулись, задрожала редкая русая бороденка.
— Беда у меня: ярка пала.
— А я-то думал: богато живешь — овцу режешь...
Мордвин не дарит ни ножа, ни пули, ни кислого, ни горького, а случится в доме какое горе — скажет: Видно, мне кто подарил горькое.
И Тыр-Пыр сказал: — Видать, мне кто-нибудь горькое подарил.
Симанский оббил снег с зипуна и сапог рукавицей.
— Овчину у тебя взять за долг, што ли? Да ладно уж, прощу покуда.
— Пасиба, Лаврентий! В нужде за руку тащат — не за карман.
— Гляжу на тебя, — сказал Симанский, — прямой ты дурак. Худо живешь, надо бы лучше.
— Твоя правда, живу худо-худо, не знай как.
Земли добудь. Я вот намедни за десять рублей нанял пашню, а владеть ею двадцать лет буду.
— Не так говоришь. Дело — мудреное и дорого стоит.
— А ты шабра спроси. Дело не хитро. Что плотно поищешь, то и найдешь... Веди в избу!..
Хороша была девка Сыржа: крепка, как дуб кряковистый, лицо бело, как сыр, и ноги — как дубы. И много за нею парней ходило, да ни с одним она не уговорилась. Как ни выйдет, бывало, работать, поднимется буря, загремит гром, и громовый бог — Пургине-паз шалит с нею, пока не упадет девка на землю от щекотки. Нельзя родителям Сыржи хлеба убрать, вконец разориться им надо.
Да возьми ты ее, Пургине-паз, совсем!
— сказали они раз за обедом. И тут — как хлопнет! Земля загромыхала.
Влетел в горницу Пургине-паз, весь из себя черный, и давай блистать и плясать по чашкам, по ложкам и кричать все громче и громче. Напоследок схватил Сыржу и унес на небо. И теперь у нее свекровью — страшный ветер, свекром — страшный гром, мужем — страшная молния.

Верит мордва, что породнился с нею бог грома, и когда случится гроза, кричит, подняв вверх руки: Легче, легче, ты ведь наш!..
А тыр-пырова Сыржа названа так потому, что родилась в грозовое лето, — тогда Пургине-паз гремел беспрестанно, и нивы во многих местах полегли. Ступала она бодрой походкой, держала голову высоко и прямо и никогда не опускала глаз. Щеголяла в узорчатой рубахе, с двенадцатью платками за поясом; как заря, горела она в доме своего отца. Много за нею парней ходило, и с одним она уговорилась. А как стали сватать за богатого из деревни Высокой, сказала: Не пойду! И работать на вас не хочу! Нельзя родителям Сыржи ни дочь выдать, ни хлеба убрать — вконец разориться им надо. Да возьми ты ее, Пургине-паз, совсем! — сказали они. И в ту же ночь умыкнул Сыржу — только не Пургине-паз, а тот, с кем она уговорилась, — кужендеевский бортник, нищий Тыр-Пыр.

Битый час сидел уже Лаврентий Симанский в избе соседа и все еще не приступал к делу. Толковал о разном, ел испеченные Сыржей лепехи, запивая сычёным пивом из деревянной чашки. Блестя черными навыкате глазами, говорил:
— Што, молода? Стуки-буки в лукошке, нет муки ни крошки? Последний запасец на гостя извела?
— Запаса в шабрах не считай, — отвечала хозяйка и улыбалась могучей улыбкой.
Топили по-черному. Ветер со снегом бил в волоковое окошко; дым не выходил из избы и ел глаза.
Скамьи и стол были из цельных кусков дерева с подрубленными сучьями вместо ножек. На полке в углу стояла ручная мельница. На лавке — ножи, топор, стрелы и огниво; сухие травы и коренья для
окраски пряжи: чертополох — для зелени, для алого — душица, для желтого — дрок.
Снежинки лежали на прямых светлых волосах Тыр-Пыра. Он сидел, приоткрыв рот, насупив соломенного цвета брови. На скуластом лице холодно синели зоркие глазки. Борода гостя двигалась, черная, густая, и густым хрипловатым голосом он говорил:
— Приходил ко мне поп Симеон, спрашивал, кто из мордвы хочет креститься в православную веру.
— Мордва крещения не просит, — сказал Тыр-Пыр.
— Ведомо, что не просит. А для того, что добра себе не хотите. Богов у вас — пропасть. Каждому есть-пить надо...
Тыр-Пыр насторожился.
— А русский бог много ест-пьет?
— Попа спроси, он те ума прибавит.
— Нет! — сказал Тыр-Пыр — Ободрали нас попы.
Тут Сыржа от печи шагнула к столу. Черные космы выбились из-под кики. Белое лицо потемнело от гнева. Топнула о земляной пол — аж загудело. Недаром звали ее "дубовая нога".
— Оголили нас черные попы! — закричала она. — Бегали мы от крещенья в глухие места на речку Коваксу. Хлеб бросали несжатым, мед в бортях неломаным!.. Спасского игумена сверзили, а новый опять донимает!.. Бог-кормилец! Поставь его вверх ногами, сломи ему правую ‘руку, вышиби у него правый глаз!..
— А для чего вы спасских старцев повесили? —спросил Симанский.
— Они сами повесились, — быстро сказал Тыр-Пыр.
— Полно врать, — Симанский погладил бороду и засмеялся. — Вот что скажу тебе, шабёр: крестись!.. Дадут тебе крест, рубаху, шапку...
—Кто знает?!
—Крестись, говорю. Или того не слышал? — царь за крещенье дает землю...
— Кто знает?! — повторил Тыр-Пыр.
— Ты побаску брось! Не дуром говорю — делом. — И Симанский поклялся мордовскою клятвой:
— Как на.меже говорю: наденешь крест — будет земля...
Тыр-Пыр насупился еще больше — торчком встали белые его брови.
— А где дадут? От Кужендеева близко?
— Дадут, где царь расскажет... Вот крещу тебя, и станешь ему на Москве челом бить.
— А та Москва где?
— Не видать отселе.
— Подале Арзамасова будет?
— Она, брат, у всей Руси под горой, в нее всё катится. Соберу вот рухляди — лисиц да белок, и мы туда же. Ударим челом царю, добудем землю... Ну, как? Сдаешься на уговор? По рукам?
— Ладно! — ответил, будто пролаял, Тыр-Пыр. — Веди меня завтра к Николе в церкву.
— Гляди, Тыр-Пыр, не жалеть бы после! — крикнула Сыржа. — Узнаёшь, как бог Никола делит счастье: богатому мордвину — плошкою; скудному, бедному — чаркою; тебе, крещеному, — кончиком ложки...
— Баба завсегда врет, — со смехом оборвал Симанский.
— Кто знает?! — сказал Тыр-Пыр.

Казанскою, исстари вороватой дорогой сволоклись к Москве Лаврентий Симанский и новокрещен Кузьма Усталёв. Отошли святки. Затянуло на ерданях лед, и заиграл мясоед широкие свадьбы. Распахнулись двери приказов, и повалил туда за делами народ на поклон подьячим, породе собачьей, что в чернилах крещёны, посулами повиты, с конца пера вскормлены. Симанский Кузьме теперь крёстный. Он его окрестил, он в Москву завез, он и земли добудет.

За час до света покинули они свое пристанище в Земляном городе за Таганными воротами и побрели в Вышгород, иначе называемый: Кремль. Пошли берегом мимо бражных тюрем. На реке, на льду увидели народ, ободранные мясные туши — рынок. Кузьма позевал на него и спросил:
— Люди здесь чем промышляют? Зверя бьют или пчел держат?
— Москва зверя не бьет, — сказал Лаврентий, — ульев не ставит, а денег себе достанет... Эй! Нож свой сними да спрячь: мордве с оружьем быть на Москве не велено!
Кузьма вынул из-за пояса нож и спрятал его под сермягу. Потом поднялись они на пригорок и прошли к Фроловым воротам мимо церкви Покрова во рву. У ворот, у моста стоят попы, которым обедни служить негде; прохожих задирают, подсвистывают и под ноги подшибают, а иные играют в гуська: на снегу — доска, а на ней — путь с числами, постоялым двором, кабаком и тюрьмою; один мечет кости, другой орет: Я — поп Савва, худая про меня слава, я вашу братию в попы ставлю, что и рубашки на вас не оставлю!.. А мимо них, по мосту, валит народ. Пробираются в Кремль на монастырские дворы нищие и калеки, посадские люди и дворовые холопы — у одного мотня разорвалась, и тело видно; едут в санях бояре — бороды в инее, сами — в собольих и куньих шубах, в высоких лисьих колпаках.

На площади — походячий торг: продают вразнос всякую еству и дрянь и добрые краденые товары. Веселые жонки с бирюзовыми колечками в зубах ходят от ларя к ларю. Для порядку бродит по торгу человек, смотрит и слушает и — чуть что — волочёт на расправу. Называется человек: земской-ярыжка, одет в красное, а на груди — литеры: 3 и Я.

Лаврентий взял Кузьму за плечо.
— За делом идем. Чего стал?
И пошли Спасскою улицей в Кремль, туда, где народ, соборы, приказы, где из досок настроены рундуки — царь не споткнулся бы, ходя из собора в собор. И вот — площадь; на ней — столп, Иван Великий, и площадь оттого зовется Ивановской. Сюда от Фроловых и Боровицких ворот всё едут и едут бояре, окольничие, кто в санях, кто верхом. Доехав площади, идут ко дворцу пёши, а коней отдают дворовым людям. И те люди орут во всю Ивановскую, делают стрелецкому караулу всякие
задирки, заводят брани и драки и кулачный бой. А начнут на них стрельцы бердышами махать, и они тоже станут чем-нибудь отмахиваться, да у самых теремов, у Постельного крыльца, — где царь бывает, — спустя порты, срам кажут, и никто от бесчинства их не может унять.
— Здеся царь живет? — спросил Кузьма шопотом.
— Вестимо, здесь. Нешто не видишь? — терема...
У оконцев наличники — в растёсах и резях, и от среднего оконца пущен на бечеве долгий ящик. Который человек правды и суда не найдет, он царю бьет челом и письмо свое туда спускает. И челобитные лежат подолгу, преют. А ящик вовсе не долог, он коротковат. Перед самыми теремами сидят подьячие. У каждого в левой руке черни-ленка, на коленях — бумага, за ухом — гусиное перо. Пишут всяким людям челобитные и тем делом кормятся. Да по тем же челобитным объявляют приговоры и тем кормятся тож. Сидят подьячие: один— ражий, нос в скорби; другой — лядащий, бороденка — что у трясогузки хвост. Лаврентий к ражему не подался, свернул к лядащему. Закричал тот, с носом:
— Эй, подходи, напишу!
— Недосуг нам.
— Подходи!
— Недосуг, право!
— Карась сорвется— щука навернется.
Пес с тобой!..
Подошли к подьячему.
— Дай бог здоровья! — сказал: Лаврентий и снял шапку.
Снял шапку, — дай бог здоровья! — сказал Кузьма.
— Новокрещену... — сказал Лаврентий,— земли бы... за православную веру...
А уж тот понял, кивает. И вот спрашивает: откуда родом, как звать? И вот стал строчить, вывел малую государеву титлу и дело пишет, а сам в руку глядит — что дадут... Написал. Лаврентий ему — алтынник за грамоту да алтынник — по-чести; спросил:
— Сделай милость, скажи, куда несть?
— Земля та за патриархом. Стало быть, искать вам землю в Патриаршем разряде.
Поклонились, надели шапки и побрели в Патриарший разряд. А в разрядах, в приказах сидят судьи, дьяки, подьячие, поворачивают Московским государством и приказным сиденьем богатеют. Велено им: другу не дружить, недругу не мстить, по посулам ничего не делать, а они посулы берут, другу дружат, недругу мстят. Патриарший двор отгорожен от площади; на нем — погреба с медами и квасами, разряд, ризница с подклетью, где учатся певчие, и смиренная палатка — там сажают на цепь. Кому патриарх пожалует землю, тому в разряде пишется грамота. В двери лезет народ, а в дверях — пристав. Кто деньгу ему даст, того пропустит, а прочих чешет палкой по голове и кричит:
— Стойте! Куда лезете? До вас черед дойдет!..
Тут пошла новая медная мелочь в ход. Пропустили их, и оба вошли в палату. Дьяк на них не взглянул, сидел, считал на сливяных косточках. В палате светло, тепло, чисто. Слюдяные окончины. Изразчатая печь. А подьячего — бойся и лежачего. У него один ответ: завтра. Взял у Лаврентия грамоту и сказал скушным голосом:
— Нынче серый понедельник, приходи в рябой четверток.
Лаврентий — ефимок на стол. Подьячий убрал ефимок.
— Челобитье великому государю писано, а вы патриарху докучаете. Ступайте в Челобитенный приказ, спросите подьячего Григория Взимкова, скажите — Кирилла Блёклой послал...
Побрели в Челобитный приказ. А брести недалёко. Приказы — тут, против Безымянных башен, где
народу много, и народ веселый, потому что внизу, под горкой, — кабак, а зовется Каток.
И опять тоже: люди лезут в двери, бьет их пристав дубиной.
Куда лезете? До вас черед дойдет!..
И опять мелочь — приставу и ефимок — на стол. А подьячий ответствует:
— О земле просите, а дела не знаете. На то Поместный приказ есть! Ступайте туда, спросите подьячего Ивана Грязева, скажите — Григорий Взимков послал...
Побрели в Поместный приказ.
Кузьма дороогой спросил:
— Для чего всё платишь? Этак дело Мое во-как дорого станет!
— Москва принос любит,— сказал. Лаврентий. — Иначе не могут приказные ничего делать; говорят: мы-дё от того дела есть хотим.
— А чем отдавать стану?
Крёстный усмехнулся. — О том не тужи. Придет срок — отдашь...
В Поместном приказе ведома Московского государства земля. Близ него — народ; собрался в кружок и смотрит, как кнутом увечат, а кнут — ременной, плетеный, толстый; на конце ввязан ремень шириной в палец, твердый, как кость, и загнут ногтем. И Лаврентий протиснулся, спросил:
— За што казнь?
— Да князя какого-то бьют — продал одну вотчину двум дворянам. Своровал, вестимо! И за то — кнут.
А поодаль другого отделывают, внахлёст, батогами. Тут и Кузьма не вытерпел:
— За што бой?
— Пристав. Отпускал по ночам колодников для кражи. А рядом — третий, дворовый человек; забит, ободран — говорил про царя неистовые слова...
Нагляделись, прошли в приказ. Иван Грязев почесть принял, а грамоту
посмотрел и велел взять.
— Тут, — сказал он, — поместья дают за службу, а дело ваше — новокрещенское. Стало быть, искать вам не здесь надо. На то Челобитенный приказ есть.
— Да уж мы там искали, — сказал Лаврентий.
— Ступайте, ищите лучше... Денег, где надо, не пожалей, тогда и найдешь... Воротились в Челобитенный приказ. Стали в палате, бьют челом Григорию Взимкову.
— Ну, чего бродите? Пошто опять пришли?
Лаврентий дал рублевую четверть. Приказный посмотрел грамоту сверху вниз и снизу вверх.
— Вы што за люди?
— Ирженского стану села Воскресенского служилый человек Лаврентий Симанский да новокрещен Кузьма Усталёв.
— Мордва, што ли?
— Крестник-то — мордвин.
— Да мордовские ж все земли — за патриархом. Чего зря бродите? Ступайте отсюда прямиком в Патриарший разряд...
А уж день — за полдень, и скоро пойдут все из приказов обедать. Вот прошли навстречу посольские дьяки, а за ними печатный дьяк в шубе настежь, у него на вброте висит печать.
Добежали до разряда. Поладили с приставом. Вошли в палату... Подьячий загреб деньги и сказал с укоризной:
— Таковы-то вы все!.. Прочитав челобитную, сделался красный, затряс бородою.
— Непутем написано! Через то и волокита выходит. Где земли прирезать и сколько? — пошто не сказано?! Ступайте на Боярскую площадку. Там подьячий есть вострый; как звать — не ведаю, а собою такой лядащий, бороденка — что у трясогузки хвост...

Волочась по приказам, прожил Кузьма в Москве до самой Сырной недели, изубытчился и проелся и задолжал крёстному тридцать рублей. Сделал он по мордовскому обычаю бирку, зарубил на ней долг и расколол надвое: одну половину — Лаврентию, другую — себе. Челобитную взяли в Патриаршем разряде. Принял ее тот же подьячий, посулив скорый конец делу. И Дело на том стало — ни взад, ни вперед. Уж они к приказным и домой ходили — через жен и братьев дары давали — и по задним лестницам их караулили, а толку все нет.
Наступила масленица: встреча, заигрыши. На Неглинной, у Воскресенских ворот, поставили качели и ледяные горы, и пошел по улицам вожак с медведем и козой.
Симанский делё свои справил, осталось одно дело — чужое. А тут все завертелось, и погулять хочется.
— В Москве всякой день праздник, — сказал он, и губы у него обвисли, — а кто праздничку рад, тот до свету пьян.
— Плохой праздник, — тихо ответил Кузьма. — Волокита большая.
— Вона каков ты!.. Скоро только блины пекут. Я людей знавал, так их по четыре года волочили в одном приказе... Иное дело, что денег тебе больше не дам, самому надобны. Стало быть, нужно занимать.
— А кто даст?
— Кто ни даст, а тебе — не враг. На то приятель есть у меня добрый. А звал сегодня к себе вино пить. Будет у него приказной, нужной нам, который дело знает...
И Лаврентий повел крестника от Таганных ворот к Козьему болоту — к Бронным, где жил Матвей Прокудин, добрый приятель, торговый человек. У же были гости немного в подгуле. Уже целовальник—сборщик пошлин у меховой продажи — пытался бить приказного блином по плеши, уже купец из Сального ряда бесчестил целовальника, а хозяин собирался гнать всех вон.
Вошли Кузьма и Лаврентий. Матвей Прокудин, приземистый, с серой бородой заступом и глазами свинцового цвета, отвесил вошедшим поклон и сказал Симанскому:
— Садись под святые, начинай ендову!.. А это кто будет?— спросил он, указывая на Кузьму. — Новокрещен, што ли?
— Новокрещен и есть. Живет в Москве в немалой тоске.
Гости сели за стол, заставленный мисами, блюдами, чарками с горячим вином и пивом. Кислый дух шел от сырой и гретой капусты, острый — от соленых рыжиков и груздей. Речи переменились. Купец стал выспрашивать целовальника о соболином торге. Оба они, красные и хмельные, навалились друг на друга, и целовальник говорил:
— Нынче ловят соболей середних и плохих, и через то доходу от продажи меньше.
— А сам богатеешь.
— Меня еще откупа кормят: с прэлубного мытья беру, с мостового проезду. А и богатею, тебе — што?
Хозяин потчевал:
— Губы да зубы держи на масленице настежь... Эй, гляди! — кричал он Лаврентию. — Мордва не ест, не пьет, не хочет нас одолжать!
Кузьма сидел, держа на коленях шапку, не ел и не пил и только вздрагивал, когда вверху, у подволоки, что-то шипело; там висел и покачивался на цепях медный фонарь.
— Блин — не клин, — говорил хозяин. — Ешь до пересыта! А чарка вина не убавит ума, только мимо не проливай!
Кузьма выпил.
Лаврентий строго сказал ему:
— Пей полным горлом, а не прихлебывай, как кура. Об одной чарке хромать будешь. Мордовский мед, небось, не так пьешь...
Сам-то он не прихлебывал — пил полным горлом, но и не забывал дела. Сидел рядом с приказным, и уж они — приятели, их водой не разольешь. Нужной человек ростом мал, грязен, весь заволохател; кафтан на нем не застегнут, только подпоясан, а человеку жарко: плешь мокнет, и тафтяной пояс жмет.
Слушая Симанского, поглядывал на Кузьму, и вдруг спросил его через стол строго:
— Арзамас близко вашей деревни будет?
— Недалёко.
— Когда тот город заведен, кем и на какой случай?
— Кто знает?! — подумав сказал Кузьма.
Тут вошел рыжий человек в алой епанче и лисьей шапке. Напружил шею, выставил рудой клин бороденки, потянул носом воздух и сказал:
— Эге!..
Котошихин — сердито шепнул Лаврентию приказный. — Подьячий непутевый, на язык скорый...
(Григорий Котошихин был при царе Алексее Михайловиче служащим Посольского
приказа — тогдашнего министерстра иностранных дел. В 1666 г. он бежал в Швецию, и там
написал книгу о России, резко осуждая в ней московские порядки).
А гость сел подле Кузьмы, черпнул из ендовы вина и усмехнулся:
— Незван пожаловал; хозяин, — прости!
Прокудин махнул рукой:
— Чего уж там!.. Обычай твой знаю...
И дело пошло своим чередом. Купец с целовальником заспорили, родится ли золото в Московском государстве. Слово за слово, и уже полезли в драку.
Котошихин помирил их:
— Русская земля урожайна на золото и серебро, только не могут сыскать...
Лаврентий негромко говорил приказному:
— Землю мордвину я присмотрел. Безмерно хорош надел у брата его Чембаика, а владение то — некрепкое, отнять его ничего не стоит, потому Чембаик Усталёв — некрещеный мордвин.
— Дело молвишь.
— Да выходит немного — всего шесть четвертей в поле. Прихватить бы еще соседской, у бортников, у мордвы.
— Та земля им пожалована?
— Не, куплена прошлой весною.
— Судиться станут.
— Неужто нельзя прирезать?
— Не думай, щука, как влезть, думай, как вылезть...
Котошихин двинул ушами, повел на Симанского ярым оком. Спросил Кузьму:
— Тот, рябой, речь ведет — он кто?
— Крёстный. Обещался мне за крещенье добыть землю...
Лаврентий приступил к делу.
— Хозяин! — сказал он. — Не о себе забота — за крестника убогого челом бью... Задолжал он мне, волочась по приказам за своею землею, тридцать рублей денег, а чтоб землю достать, еще тридцать надобно. Бога для — ссуди ему, стало быть, шестьдесят рублей мелких серебряных копеек.
Прокудин помял в горсти серую бороду и ответил:
— Под залог? — могу.
— Слышь, Кузьма! — сказал Лаврентий. — Закладывай землю, а в платеже я руку за тебя дам — поручусь.
Кузьма уронил с колен шапку. Розовое лицо его побелело.
— Какую землю?!
— Ту самую, что за православную веру получишь.
— Да не дали еще земли-то!
— А ты сперва заложи, — засмеялся хозяин, — тогда и дадут.
Симанский кивком указал на приказного:
— Вот ему поклонись, добрый человек тебе и поможет. А завтра к подьячим сходим да и напишем кабалу.
Кузьма молчал,
— Не замоча рук, не умоешься, — наступал Симанский. — Сам-то не больно много добудешь.
— Берите землю, — глухо сказал Кузьма и полез под стол доставать шапку.
Котошихин, щеря зубы, спросил его:
— Про дело осетра с ершом слыхал?
— Не знаю, кто таковы.
— Осетр — рыба красная, а ерш — из него уху варят, да столько не
съедят, сколько расплюют...
— Ну, загонул загадку, перекинул через грядку, — проворчал приказный.
Подъячий продолжал:
— Шел осетр из Волги-реки к Ростовскому озеру покормиться, встретил ерша и спрашивает: Братец ерш, где идешь? Тот говорит: Как шел я Волгой-рекою, был я толще тебя и жирнее, бока мои терли у Волги-реки берега. А ныне, братец осетр, видишь, каков я стал скуден, — иду из Ростовского озера. И осетр в озеро не пошел, да и стал голодать.
— И то — всё?
Пот бежал по лицу Кузьмы. Торчком стояли белые его брови.
— Покуда — всё. А хочешь знать, так ерш осетра еще лучше жаловал... Повел его к неводу и послал вперед себя: менышой-де брат не ходит наперед большого. А невод — что боярский двор: войти — ворота широки, а выйти — узки. Ерш-то выскочил, а осетра стали мужики дубинами бить. А ерш ему: Братец осетр, терпи!..
— К чему говоришь?! — с яростью спросил Кузьма.
— К тому, что землю самому искать надобно. Не кладись на крёстного.
Покажет он те Москву в решете!
— Обманет — не наживет — сказал Кузьма твердо.
— Гляди сам...
Тут все зашумели и повскакали с мест.
— Ты што же людей с толку сбиваешь?! — сказал Симанский.
— В чужом доме гостей бесчестишь! — закричал целовальник.
И купец ввязался:
— Даровому питью всякой рад!..
Котошихин вскочил, блестя глазами, боронясь чаркой.
— Псы вы — не люди! Бесстыдством и неправдой живы! У всякой продажи будучи, воруете! Посулы берете и будто про то не знаете!..
Приказный клюнул носом и сказал смирно:
— На то и руки, чтоб брать.
— Воры! — рявкнул Котошихин.— Знали б вы кнут да плаху — по-иному пели б!.. Во всем свете такого обманства нет, как в Московском государстве!..
Тут всё смешалось.
А он сказал и — к двери. Махнул епанчой, — закутался, как в огонь.

И вот уже щука хвостом лед разбивает, и овсянка поет: Закинь сани возьми воз. Скоро кужендеевцы вынесут из омшаников ульи, перейдут из зимниц в сложенные из сена шалаги. Станут орать поле, закинут заботу о ясаке. Подать заплачена,— мордва зовет ее сброшенное: что в дом не попало и что с плеч долой.

Две недели минуло, как воротился в деревню Кузьма с указом: владеть ему тринадцатью четвертями белой земли в поле. Шесть из них отнималось у некрещеного брата Чембаика, семь — у бортников, у мордвы. Брат был счастлив пчелами, жил нескудно и, боясь волокиты, не стал спорить. Бортники же в свой пай вступились, сказали, что будут судиться, и поехали в Арзамас искать правды и суда.
А Кузьма был, как пьяный. Все ходил и смотрел на лежавшую под
снегом пашню... Его пашня! Здесь он поставит шалагу, купит коня, будут Кузьма и Сыржа работать. И туман стоял у него в глазах. Патриарший указ висел в избе рядом с подаренною крёстным иконой.
Кузьма мазал угоднику губы медом — благодарил за землю, просил не отдавать этой земли никому.
У него был праздник. Праздник был и у Сыржи. За зиму она раздобрела и ходила теперь перевалкою, разодевшись во всю мордовскую сряду — в рубашке, вышитой в шесть полос красной, зеленой и синею шерстью, туго обмотав полотном ноги — совсем как белые скатки холста...
В полдень на Вербной неделе наведался к Кузьме Лаврентий. Была самая распутица — ни на санях, ни на колесах. Под стрехами горела на солнце последняя капель.
Кузьма чистил старый фитильный самопал; девять сороков белок дал он за него осенью Симанскому. Белки были хороши, а самопал — горе, но Кузьму печалило только одно: еще три сорока было за ним.
— Разнес господь ребеночком! — сказал, взглянув на хозяйку, Лаврентий. — Рады?.. Ну, не иначе — ставить вам новую избу.
— Где уж! — ответила Сыржа. — С землей бы управиться. Избы сейчас не осилим.
Кузьма сказал:
— Да еще тяжба затеялась. Ну, как отнимут землю?
Лаврентий засмеялся.
— Того не страшись — у тебя указ есть.
— Указ, указ! — с укором повторила Сыржа. —А для чего соседскую землю прирезал? У нас, у мордвы, уж так ведется: родня не нужна, а с шабром — жить.
— Да пашня-то какова! — глаза у Лаврентия заблестели и губа отвисла.
— Самый жир — пашня. Такую землю жрать впору!
Брови у Сыржи сошлись, разъехались и снова составились вместе.
— А про то не слышал, как богатый Макар землю искал?
— Чего еще там? Не знаю.
— Жил богатый мужик Макар и задумал отнять у соседей землю. Мое, — говорит, — поле. Соседи говорят: Нет, наше. И стал у них спор. Макар сказал: Давайте спросим самое землю, чья она, — того и будет. А сам покопал ямы, посадил туда своих сыновей, да притрусил сверху землей. И вот стали кричать: Чья земля? А сыновья отвечают: Макарова. Кричали весь день до вечера, и Макар землю высудил. А раскопал ямы — сыновья все мертвые. У него с горя и дух вон.
—Худой сказ не про нас. Баба! Верно, от бабы и слышала... — Лаврентий переменил речь. — Нынче капель с сосульками — урожай на коноплю будет... — И помолчав, сказал с растяжкою: —Крестник... как ты землю закладывал... а ныне срок платежу вышел... то ты того... боле не мешкай — деньги отдай...
И вот уже весенняя кукушка стонет, и белая береза сок пускает. Уже прошумел над Кужендеевым частый и теплый, с напусками, дождь. Еще две недели минуло. Дважды приходил к Кузьме крестный и в последний раз, уходя, сказал: Стало быть, земля моя будет. А у того — щелк в брюхе, шиш в кармане. И работу бросил — все валится из рук...
Мордва изготовилась к мирскому моляну. Старики накануне собрали по избам яйца, мед и мясо и теперь несли все это в дубовую рощу, где было мольбище — керемёть.
Кузьма снял с шеи крест, спрятал его в омшанике под колоду и пошел со всеми. И покуда шел, вдруг развеселился: надумал, как быть...
Место для моляна было огорожено тыном, а в нем — трое ворот: на восток, на юг и на север. Люди входили южными воротами и становились: мужчины — справа, женщины — слева. Невдалеке от себя Кузьма увидел Сыржу, увидел и бортников, с которыми у него тяжба. Народ ждал молча. Одежда на всех была из белого домотканного сукна. У заветного дуба. в бадьях и ковшах стояло пурё — сычёное медом пиво. Горели толстые витые свечи. В ветвях дерева торчали рычаги, к ним были привязаны лычными веревками пироги с кашей и сковороды с яичницами. Высоко на дубе сидел старик, совершавший молян. Хлеб да соль на земле стоят, Каша да яичница на рычагах висят...
Старик на дереве закричал: Молчите! и начал громко молиться:
— Заря-бог, пошли на хлеб наш белую зарницу и тихую росу!.. Земля-бог, есть хотим!.. Вода-бог, пить хотим!.. Ветер-бог, давай тихие ветра!.. Солнце-бог, свети на наш хлеб, уроди нам пчел, овса, гречи, пшена!..
И, набрав в рот пурё, прыскал им во все стороны. Потом слез с дерева, оторвал от мирской яичницы кусок и бросил в огонь. Все сели на землю и взялись за пироги и мясо. Девки запели песню, дудники заиграли на пузырях...
Кузьма подошел к бортникам.
Торай Поздняков, самый молодой из них и самый сварливый, с рваными ноздрями и головой, как тыква, шагнул ему навстречу и проговорил:
— Мотаемся — всё на тебя суда ищем.
— Не надо судиться! — весело сказал Кузьма. — Слушайте, что скажу!
Тяжко поднялись с земли Андрон Иванов, Салуш Кутяев и еще двое.
Кузьма сказал:
— Беда продает на корню и в утробе... Заложу я вам свою белую землю.
Заплатите за меня долг на Москве.
— Как сказал?!
Всклоченные бороды, красные лица придвинулись вплотную.
— Твои долги покрывать?
— Мы за свою землю однова уж плачивали!
— Стойте! — крикнул Кузьма. — Кто из вас старший? Андрон Иванов? Делайте впятером — думай один!
Старый бортник Андрон, подслеповатый, с гусиным голосом, спросил деловито:
— Сколько должен?
— Шестьдесят рублей.
— Надолго закладывать хочешь?
— До осени. Добуду денег — мое счастье, не добуду — ваше. И спору
нет.
— Шабры! — сказал Андрон. — Наш-то пай — семь четвертей, а его — тринадцать. По судам волочиться — дороже станет. Усталёв дело говорит.
— Дело! — поддержал горбатый Салуш Кутяев.
И бортники, слегка пошумев, согласились.
— Тогда пойдемте к крёстному, — сказал Кузьма, — а то он в Арзамасово хочет ехать — землю отнимать.
И пошли...
Ворота во дворе Симанского были открыты. Перед новой избой с затейливым вислым крыльцом стояла непросохшая от дождя телега. Лаврентий, согнувшись, разглядывал шворень. В руке у него была зажата плеть для гоньбы лошадей.
— Межи да грани, ссоры да брани? — сказал он, завидев Кузьму и бортников. — Верно говорю? Или долг принес?
— И не принесу, — ответил Кузьма, насупясь.
Лаврентий выпрямился и спросил с усмешкой:
— Что так?
— Закладываю бортникам землю, они за меня долг заплатят.
— Побойся бога! — притворно взмолился крёстный.
— Что бога бояться? Бог — не пристав.
Лаврентий помахал в воздухе плетью.
— Ты крещеный?
— Сам знаешь.
— Указ вышел: русским землям к некрещеной мордве не переходить.
Кузьма поник. Было слышно, как он тяжело и часто дышит. Бортники тихо, гуськом, вышли в ворота.
Лаврентий хлестнул по телеге плетью — на мокром кузове выступила светлая полоса.
— Крёстного обмануть хотел? — сказал он, и шея его стала брусвяной. — Эх, ты, руки - ноги долги, смекалка короткий!
— Теперь возьмешь землю? — глухо спросил Кузьма.
— А ты как думал?.. Кабалу на себя дал? И той закладной кабалы не выкупил? Убыток-то — мой. Да с тебя окромя того безделица следует. Уж о том молчу.
— Повремени еще, крёстный!
— Не, пустое!
— Пчелы отроятся... Борти продам... Как-нибудь... Уж так трудно... так трудно...
— Что ж, зла помнить не буду. Могу повременить, да чур — уговор! Поедешь со мной в город и дашь на себя запись: коли ты к Ильину дню долга не отдашь и земли не очистишь, взять мне с тебя сто рублей денег.
Кузьма отшатнулся.
— Не режь — не в лесу!
— Неволить не стану, делай, как знаешь. А лучше — ступай, подумай, а я пока запрягать буду...
Придя домой, Кузьма снял со стены икону, наказал Николу милостивого веником и повесил его на прежнее место — вниз головой.

Пришло время Сырже родить. А слова крестного не сбылись — новой избы не поставили себе Усталёвы. Кузьма почернел от заботы. Вечерами садился у ворот на пень, слушал, как кричат на болотах утки, думал: Для чего связался я с этой землею?.. Бросить бы всё да уйти на Уралы, к Камню — там земля урожайна на золото и серебро...
Целыми днями ходил по лесу. Выбирал дерево и ставил мету. Такого дерева никто не тронет — чужая мёта жжет руки. А залетят в борт чужие пчелы, — ответ иной: Чья борт, того и рой. Вырубал дупло, сажал матку, высыпал пчел, и — борт готова: сидят чернички в темной темничке, узор набирают, ни шелку, ни иглы. Все искал счастья: ставил новые ульи, менял старые, а мёна у бортников — нагул, вслепую; слушают и по гукоту пчелы узнают, сколько ее в улье; а ужалят пчелы того, кто хочет их взять, и уж мены нет — не к добру.
И что было у Кузьмы ульев старых и новых, бортного ухожья, ярого и подкурного меда, — продал, оставив только себе на прожиток, а выручил за всё пятнадцать рублей...
А уж Ильин день близок. Июль стоит суховеем. Рожь до цвету побелела, на высоких местах выгорела трава. С утра был дождь — редкий, и пыли не прибило. Тонкая мгла закрыла солнце. Внизу, на реке купались мордовки. Они чередой выходили из воды, становились к ней лицом, кланялись и говорили:
Пасиба, дед-вода, серебряная борода!..
Кузьма вышел из ворот. Он постоял в раздумьи — идти ли к крёстному? — и пошел в деревню к русским избам, где жили тоже служилые люди, стрельцы. В одной избе никого не было, только собака побрехала на Кузьму из подворотни. В другой хозяин, кривой долговязый мужик, сердито спросил:
— Чего надо?
Кузьма сказал:
— Должен я крёстному сто рублей. В шестидесяти рублях моя белая земля заложена. Приложи двадцать пять рублей да возьми у меня пятнадцать. Выкупи кабалу, и земля — твоя.
— Глупей меня не нашел? — сказал мужик и повернулся к Кузьме задом. — С Симанским тягаться — горя навидаться. Поди, сам знаешь...
Постучал в третью избу. Больше русских дворов не было.
Андрей Лукашов, родственник Симанского, сказал, усмехаясь:
— Таких денег сроду у меня не бывало. А ты с крёстным столкуйся. Чай, на вас обоих кресты есть...
Кузьма ушел. Голова его моталась, лапти задирали землю; брел весь в клубах пыли, к портам пристали репьи... Лаврентий сидел у омшаника, босой, в белой рубахе. Крепкий винный дух шел из раскрытой двери. Завидев Кузьму, крёстный дверь притворил:
— Видишь? — сказал он, указав на небо.— Илья Сухой наложил печать на облака, и не падет из них ни шумящий дождь, ни тихая роса на землю... Кожа на его лице лупилась от солнца, блестела от пота.
— Крёстный! — заговорил Кузьма. — Продал я за пятнадцать рублей борти. И мед продал. Бери деньги и землю. Не осилить мне кабалы.
— Земля ненадобна.
Кузьма зароптал:
— Она в шестидесяти рублях в заклад принята!
—' По доброте принята, а тех денег не стоит.
— Больше стоит!
— Цена — вольное дело. Ненадобна земля. Давай сто рублей.
— Как же... крёстный?..
Лаврентий почесал ногой ногу.
— А так, что за двадцать рублей возьму землю, коли дашь на себя кабалу, что станешь на меня работать, а я волен тебя заложить и продать... Кузьма раскрыл рот и стал, пятясь, медленно отступать к воротам. Потом словно на веревке выдернуло его со двора, и он пустился по дороге бегом. Он бежал до тех пор, пока справа и слева не зашумели высокие тонкие сосны. Тогда он свернул по валежнику напрямки и вышел на поляну, за нею начинались бортные ухожья, Торай Поздняков и Андрон Иванов осматривали борть.
— Земли не берет... — прохрипел Кузьма. — Холопить меня хочет крёстный... Давай ему кабалу, что мне на него — работать, а ему меня продать и заложить вольно. Да мне из той кабалы не выбиться!..
— Сыскала тебя беда, — сказал Андрон.
— Пятнадцать рублей дам... Да еще в двадцати пяти рублях дам запись.
Покройте долг и владейте землею!...
— Указ ведь есть, — перебил Торай;.— русским землям к мордве не переходить!
— Как я про кабалу услыхал, взял меня страх, я и надумал: креститесь в православную веру, и указ — не про- вас будет.
— Верно! — сказал Торай. — Горе научит!
И Андрон согласился:
— Судом-то мы ничего не высудим. Судьи Симанским все куплены... На том решили.
А к вечеру вся деревня уже знала, что пятеро бортников решили креститься, чтобы получить землю, которая лежала впусте и была ничья. И опять — сушь. За всю неделю — ни тучки. Земля пьет. Убыла
в реках вода, оскудели родники. Мордва молится о дожде. Четыре дня горит уже мирская свеча в толстой липовой кадке. Собран на нее первый воск и льняная пряжа с каждого двора по пасме. Воск уколочен вокруг фитиля чистым Яблоновым пестом. Горит сплавная свеча. Мордва подходит и все бросает воск в кадку, а кто пожалеет воска, у того сгинут все пчелы и дом займет огнем ..

Воскресенье выдалось сухое, мглистое. Стали находить облака и накрывать тенью. Бортники пошли в церковь креститься в православную веру, а из города приехал откупщик и поставил у церкви кабак.
В праздники целовальники и откупщики выезжали из городов в села, ставили у церквей гуляй-кабаки и торговали день и ночь. Чтобы казне не было недобору, вышел указ: горячее вино у крестьян вывести, — сами бы они его не сидели, а буде кто станет его курить и продавать, тем крестьянам сечь руки и ссылать в Сибирь. А в селе Воскресенском вино курилось и продавалось. Делал это тайно Лаврентий Симанский, а продавал с опаской: приезжали к нему всякие люди и покупали вино в отвоз...
Пошли бортники в церковь, и следом за ними поплелся Симанский. Пробыл он там недолго — поглядел только, как мордву крестят, и скоро прибрел на усталёвский двор.
Кузьма посмотрел на него со страхом.
— Не пришел еще Ильин день! — сказал он.
Лаврентий махнул рукой.
— Полно! Я не о том.
Голос у него был мирный и даже Кузьме показалось — печальный:
— Омшаник у меня завалился... Сейчас буду новый ставить. Позволь, покуда строение кончу, рухлядь мою у тебя сложить.
— Складывай. В омшанике — пусто.
Симанский вздохнул и, взглянув на небо, промолвил:
— Облака ходят, а дождя господь никак не пожалует...
И ушел, все такой же печальный и смирный. Кузьма даже пожалел крёстного. Но у самого — точно камень с души отлег. Камень отлег, а на утро другого дня прилег снова. И уже ему не отлечь, его не отвалить.
Кузьма встал чуть свет. Нынче ехать ему с бортниками в город, давать на себя новую запись, кончать дело с землей. И вот бродил по двору, поглядывал на небо, а оно обложилось облаками, и ветер упал — на березе лист не шелохнет.
Подошел к омшанику. Ишь, чего нагрузил крёстный! Кузьма путем и не видел — в сумерки привез тот свою рухлядь; торчали из омшаника ободья, дуги, сани; все завалил — в дверь не влезть. Сыржа, бережно неся громадный живот, пошла на реку, качая на коромысле деревянными ведрами.
Кузьма поглядел ей вслед и подумал:
Жить бы нам без земли, как жили. Сыржа — добрая помощница: с пчелами обходиться умеет и зверя не хуже меня из самопала бьет.
И еще подумал, что вот скоро она родит, и будет у него сын — от дочери только изубытчишься. А у сына-то уж земля будет, и пашня, и покосы, — будет у него земля...
Возвратилась Сыржа с водой. Поставила ведра на землю и смеясь сказала:
—Приехали из Спасского монастыря черный поп с дьяконом. Привезли осьмину крестов да меру гайтанов. Хотят все Кужендеево окрестить.
— На всякую пятерню другая пятерня есть, —ответил Кузьма. —У белого царя пятерня сильнее.
— Нет! — сказала Сыржа. — Нас хитростью одолели. Было время — жила мордва с русскими по соседству и не боялась их. Да вот понадобилась русскому князю наша земля, он и сказал мордовскому князю: Уступи мне немного, сколько можно охватить пеньковою ниткою, если ее обмотать вокруг головы. Мордовский князь сказал: Ладно. Тогда русский выбрал из своего племени самого дюжего парня и обмотал его голову такой длинною нитью, что голова стала целою горою. Мордовский князь спохватился, да поздно. Размотали нить — всю нашу землю она обошла...

Она поддела коромыслом лыковые дужки ведер и пошла в избу, расплескивая воду. И только порог переступила, раскрылись ворота и ввалился на двор народ. Сотский, ярыжный с пищалью, понятые крестьяне и впереди — крёстный; пошел по двору прямо к омшанику и сказал:
— Вот здесь...
Стали выбрасывать вон рухлядь вынесли старые сани, бадьи, дышло. Стало просторней. Кузьма подошел ближе. Ярыжный махнул на него пищалью.
— Стой посерёд двора! Не ходи!..
И вот тащат из омшаника, а что — Кузьме не вдогадку. Поставили понятые на землю, отряхнули сено — открылось: винный куб, замазанный тестом горшок и ведро вина.
— Худой промысел! — сказал сотский, курносый, гугнивый старик.— За воровское вино нынче секут руки.
Сыржа стояла в дверях, скосив глаза, сведя брови.
— Оболгал он меня!— крикнул Кузьма.— Где мне вино сидеть? И хлеба-то нет!
— А винный куб для чего? В нем пчел держишь?
— Его куб, крёстного... Он... по злобе подкинул...
— Не ври! — перебил Симанский. — Крест на тебе есть?
— Есть, — не глядя, ответил Кузьма, и по лицу его потекли слезы.
— Врешь! Снял ты его с себя. В омшанике под колодой нашли!..
Кузьма молчал.
Сотский закричал, точно с колокольни:
— Понятые! Продавал он кому вино? И курил ли? Про то знаете?
— Продавал, вестимо, — глухо сказали крестьяне. — Курил из нашего хлеба, а ценил — два алтына ведро...

Ветер двинул пылью и листьями, и где-то совсем близко за рекой загремело. Ударили первые тяжелые капли. Во двор вошли бортники Торай и Андрон.
— Ну, пойдемте в избу, — сказал сотский, — там поищем...
Кузьма, опустив голову, сел на камень. Обыскные люди пошли в дом. Во дворе остался ярыжный.
Андрон спросил его:
— Что тут?!
— Неуказное питье нашли: вино курил, руки ему за это сечь будут. И отвернулся.
— Опять ты нас обманул, — сказали Кузьме бортники. И оба сняли с себя и положили на землю кресты.
— Оболгали меня, — чуть слышно ответил Кузьма. — Симанский да понятые, крестьяне его оброчные.
— Ну, беда! — сказал Андрон. — Понятые — подневольные: что велит, то и скажут. Повезут тебя в губную избу — губить...
Тут вошли во двор новые люди: Спасского монастыря рыжий косматый дьякон и худой черный поп.
— Где новокрещен будет? — спросил дьякон.
— Вот он, тута, — отозвался ярыжный.
— Как звать! — спросил черный поп.
— Кузьмою.
— Сотвори, Кузька, крест!
Кузьма поднял левую руку, неловко пошевелил пальцами в воздухе.
Дьякон сказал, усмехаясь:
— Та рука крест кладет, которая и нож точит.
Тут ярыжка ввернул:
— Он с себя крест снял. Под колодой нашли.
— Вот ты каков? — прогудел черный поп. — Видно, молишься ты по своей старой вере! И за то — буди анафема!
— Сама анафема! — сказал Кузьма и оскалил зубы.
Щеки у попа задергались, пошли пятнами.
— Да знаешь ли-ты, кто сотворил небо и землю?
— Черт это знает! — сказал Кузьма.
— Стало быть, святому кресту ругаешься, правую веру Русской и Греческой земли ни во что ставишь?
Кузьма закипел:
— А продайте вы, — сказал он, — свою Греческую землю да купите на то бумаги и чернил, да сядьте вы, попы, писать о земле, что я за крещенье получил, и вам того не написать до исхода души вашей!..
Тогда поп с дьяконом плюнули и ушли...
Из избы выходили обыскные люди. Сотский нес связку мехов, понятые — холсты, скатанные трубкой. Когда все вышли, появилась Сыржа. В руках у нее был старый фитильный самопал. Тут ахнул и рассыпался над деревнею гром, что-то блеснуло над рекой и ушло в воду. Лаврентий вздрогнул и обернулся. Сыржа припала на одно колено. Снова ахнуло, только потише. Ветром потянуло дым. Торай и Андрон кинулись бежать, крича, что видели пургине-пазову Сыржу, у которой свекровью — страшный ветер, свекром — страшный гром, мужем — страшная молния. А служилый человек Лаврентий Симанский повалился навзничь, раскинув
руки: жарким свинцом ударило его под вздох.

Насколько достоверно сие произведение неизвестно, но несколько дел я встречал про Симанского, как раз все были про отнятые земли и обман как крестьян так и помещиков.

Жиганов М.Ф. Старший Кужендеевский могильник в долине реки Теша // Советская археология. 1959. № 1. С. 218-227