Павловы. Хутор Ленин (Свинарёв).

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

Павлов Александр Иванович о себе.
" Мои предки с отцовой линии Павловы и Гугуевы, с материной - Роголёвы (материн дед, урядник Роголев Пётр Иванович был в х. Дядине атаманом и в 1894 году подписывал акт приёмки церкви).
Моя бабушка Гугуева Фаина Филиповна 1892 г.р. родилась в х. Дядин и жила там, пока не вышла замуж за Павлова Ивана Егоровича и затем переехала в х. Ленин.

[ Изображение на стороннем сайте: d16354224a7ct.jpg ]

Гугуев Анатолий Петрович из х. Ленин (мой троюродный дядя. Прим. Пащенко Алексея) - был нашим соседом по улице в х. Ленин и является нашим далёким родственником. Мы с ним вместе работали в колхозе 3 года, он на тракторе, а я механиком. На свадьбе у Серебрянских на фото мой родный дядя Павлов Пётр Иванович 1915г. рождения, его жена в девичестве Серебрянская Зоя Антоновна.
Я ещё помню Деда Пузанова Григория, он жил у своей внучки Матрёны 1915 года – но, какого года был дед я и не знаю…
Пузановых знал хорошо - они были соседями, Мордасовых - не очень. Хотя, с Пузановыми -Модасовами в настоящий момент сваты по Зуйкиным-Сидорка.
Я дневники некоторые посмотрел - очень интересно. В х.Дубовом я работал на практике и его знаю. А дубовские сады находились на другой стороне речки.
За кладбища в хуторе Дубовой я не помню. Заборы были из камня (пластушки). Старых фото хутора нет. При моей памяти там оставалась одна улица, и то остатки. При раскулачивании жителей х.Дубовой переселяли на Песчанку - это хуторок напротив Дубового, перед красноталом и напротив колхозного свинарника. Там в конце 1970-х были ещё могилы… Песчанка была на противоположной стороне от Дубового, за колхозной бригадой (одно время работал 3 года бригадиром в этой бригаде).
Сорокины сады это другое - они находятся ниже Пятихаток (так назывался посёлочек для работников Дубового), они на одной стороне речки с Дубовым, недалеко был свинарник Дубового. Дубовские сады были по сравнению с Сорокиными – огромными, они находились в лугу.

Павлов Григорий Никитич умер в Белой Калитве В 2000-х годах, похоронен в х. Дороговском. После осталась фото казаков-братьев, оно у двоюродного брата в Б. Калитве, было подписано, что это два брата. В «ДОНСКИХ ВЕДОМОСТЯХ» за 1915 год , было описание, но они в Ростовской библиотеке не сохранились и ещё за деда хотел почитать, в Ведомостях писали о награждении Павлова Ивана крестом - эти Ведомости тоже не сохранились. Так что не совсем ясно - а похожи.
Павлова Ивана Егоровича в 1937 году забрали - дали 10 лет без права переписки (вероятней всего расстреляли) - было написано «умер в лагере от грудной жабы». Бабушке после реабилитации выплачивали пенсию по утере кормильца. Павлов Никита Егорович прожил до 1969года (примерно)- похоронен в Волгограде.

Ещё будет рассказ, как сидел наш дядька Павлов Григорий Никитич в сталинских лагерях (сейчас тоже где-то у внука, он живёт не рядом с нами), как найду - то перешлю…"

"Родословная семейства Павловых, Казаков Тихого Дона.

1990 год.

Дорогим племянникам, племянникам и внукам посвящается.

Глава 1.

Вначале, милый мой читатель, я должен сказать, что наши предки по всем данным бежали на низовье реки Дона, на Дикое поле от бар-щины, от крепостного права с тех бедных Московских земель – давным-давно, ещё в начале 17-го века нашей эры. Они собирались в Артели, в Круги и стали называться здесь казаками. В это время сюда на эти земли делали набеги турецкие орды и казаки начали их гнать от устья Северского Донца до устья Дона, до крепости Азов. Выгнав их с наших земель при царе Петре I, казаки основательно заселили Донской край. Царь Пётр посетив этот край, издал указ, который гласил: «Казакам категорически запрещается заниматься хлебопашеством, а только рыбной ловлей, охотой и разведением домашней живности, включая коров и лошадей. Но главная задача была охрана Южных границ России. И вот по воле судьбы в 1703 году была основана в устье реки Калитвы (она впадает в Северский Донец) станица Белая Калитва, где и поселился наш род Павловых. Пустовавшей земли было много, но она кроме огородов не обрабатывалась, а служила для корма коров и ло-шадей, на которых казаки работали и главное служили в армии. С го-дами в станице население увеличивалось, а это уже создавало трудно-сти в питании и казаки начали создавать хутора на реке Калитве, и вот наш прапрадед, с молодой женой, отделился от отца и переехал со мно-гими казаками за 15 вёрст от станицы, где и образовали хутор по имени Свинарёв. Земли было много кругом на сотни вёрст вверх по реке, которую делили только на мужчин. При рождении сына отцу сразу наделяют пай земли. Речка Калитва была полноводная и рыбная, к тому же из-под горы бьют ключи и бежит видимо веками – чистейшая голубая вода. Отец нашего прапрадеда – сына не обидел, дал при отделе 2 лошади, одну корову, свинью и прочую мелочь. Помог построить деревянный дом (курень), а лес на дома возили с берегов Волги – круг-ляк. Это за 200-250 вёрст от хутора. И так зажил и начал богатеть наш предок со своей Меланьей. Налогов или податей с казаков не брали, так как они были верные слуги царей и все проходили длительную службу в армии, на своих лошадях и в своём полном обмундировании, включая и оружие. Конечно раз так, казаки жили богаче и культурней всех народов, населяющих матушку Россию.
Время шло, в Донских краях всё успокоилось, цари менялись, а с ними отошли указы Петра I. Казаки с середины 18-го века начали за-ниматься хлебопашеством. В те времена детей было много и у нашего прапрадеда рос один красавец Алексей Петрович Павлов, какой он был по счёту – я не знаю, но говорят красивый и умный был казак. По до-стижению 18-ти лития – ему нашли невесту (тогда выбирали невест только родители) и сделали шикарную свадьбу. Как и положено – по-шли дети и первый родился сын Егорка, с которым он и прожил вместе до смерти. У нашего деда Егора Алексеевича пошли один за одним, в основном сыновья – а это богатство для казака. Бабка у Егора была, то есть жена по имени Аксинья, хорошая была женщина, не скупая и хле-босольная, хотя о деде этого не скажешь – говорят трудолюбивый был казак, но скуповатый. К 1800 году наш прапрадед стал крепким хозяи-ном. Расширил подворье, построил много сараев, слепил небольшую кузницу, где всё делалось для своих нужд, в хозяйстве уже имел 3 пары быков, 4 лошади, 3 коровы, десятки овец и прочая мелочь как куры, утки, индюки.

Глава 2.

И так, в конце 18 столетия род Павловых начал разрастаться. В 1877 году у деда Егора появился сын – первенец Дмитрий (Донской, как говорили). Затем в 1890 году появился на сет Божий второй сын, названный Никиткой. В 1893 году родился третий сын – Иван. Через пять лет родился четвёртый сын – названный Василием. Говорят тоже красавец был. Прабабушка в эти годы умирает, и прадед Алексей пере-даёт бразды правления уже сыну Егору. С рождением сыновей земля прибывала, как на дрожжах, а раз так, то и богатство шло вверх. С воз-растом сыновей, дед Егор начал доводить их до ума. В 1885 году женит первенца Дмитрия, а в 1906 году начал искать невесту второму сыну красавцу Никите и еле нашли в другом хуторе не плохую девку Февро-нию Семёновну Гугуеву. В 1909 году сыграли свадьбу и третьему сыну Ивану. Весь этот табор жил в одном курене, правда, он считался полу-тороэтажный. Стоял на высоком фундаменте и в нём располагалось в низу одна комната и большой подвал и вверху три комнаты, то есть, большая первая комната (кухня), зал и спаленка. Конечно, как и поло-жено было по русскому обычаю в кухне была печь, где и готовили ку-шать и пекли хлеб. Прадед занимал спаленку, а дед Егор с Аксиньей в первой комнате, а в зале вся молодёжь. Семья не большая к 1910 году насчитывалось всего 15 человек, так как дети посыпались как с мешка. Все челны семьи беспрекословно подчинялись деду Егору. В 109 году у отца Никиты родился сын Григорий, который в возрасте 3-х месяцев умер. Но в 1910 году уже нашлась дочь – красавица Прасковья. В 1912 году нашего отца забрали на службу при полном боевом на своём коне. Он из всех братьев был самым грамотным – окончил трёхгодичную церковно-приходскую школу в Белой Калитве. А раз так – то в Армии его направили на курсы командиров и он по окончании – уже не рядо-вой, а вахмистр роты. Не успел наш батюшка отслужить срочную служ-бу, как в 1914 году началась Первая мировая война. По всем данным отец Никита был не трус и воевал отменно, как положено казаку, за что и получил два Георгиевских креста, что в те времена удавалось не каждому. В начале 1916 года в честь этих заслуг ему дали десятиднев-ный отпуск повидаться с семьёй. Это свидание после четырёхлетней разлуки, а главное обнять молодую жену Хаврошу и расцеловать един-ственную радость дочку Парочку. Спасибо этому «Золотому отпуску». Матушка была от души довольна, что побыла 10 дней с красавцем, да и я благодарен, что оформился в те дни.

Глава 3.

В этом 1916 году дед Егор построил рядом с нашим подворьем новый дом, в который отделил старшего сына с семьёй Дмитрия. Сразу отошло 8 человек, а 7 осталось, да ещё 2 человека – отец и его брат Иван были на фронте.
И так неожиданно появился на свет в ноябре 1916 года Никитин сынок Гринюшка. Не ахти красавец, но умный мальчик, на которого тоже полагался пай земли.
В 1917 году в марте месяце пал многовековой царский трон – царь Николай II отрёкся от престола, а власть перешла к временному правительству во главе с Керенским. Большевики не дремали, подняли народ и 7-го ноября совершили Великую Октябрьскую Революцию.
Вся власть перешла советам, во главе которой стал – Владимир Ильич Ленин. Конечно, основная масса России ожидала улучшения жизни и процветания. Казаки же жили хорошо при царе и служили ему верой и правдой, а поэтому почти все взрослые мужчины за свою вольную жизнь дрались до конца, но силы были не равны и в 1919 году сдали столицу Дону Новочеркасск. А затем пал и Ростов, и пришлось казакам уходить с Родины под нажимом большевиков. Уплывали в основном морем из Новороссийска и через порты Крымского полуострова, куда попал и отец с братом Иваном. Дед Егор тоже пошёл отступать с Пантелеем Прокофьевичем Мелеховым на своих подводах и в дороге заболел тифом и умер в ставропольских степях, где был и похоронен чужими людьми. На том и закончилась вольная, весёлая казачья жизнь. В это время решали Троцкий, Свердлов и Сталин, за сопротивление и за ненависть к большевикам уничтожить всё мужское население в области Войска Донского. Но область была большая и часть казаков всё же пошла за советскую власть, а поэтому решение было аннулировано, почему и здравствует до сих пор Григорий Никитич Павлов.
В этом же 1920 году у казаков начали брать излишки продуктов для городского населения, в особенности у тех семей, мужчину которых уплыли за границу. У нас забрали почти весь хлеб, две пары быков, одну корову, 10 овец и прочую мелочь. Но кое что оставили нам. Это уже по-божески поступили коммунисты-большевики.
К 1921 году мы с продуктами справились, и начался голод. Род-ственники помогали нам, но на большую беду в 1921 году была засуха и кругом было недоедание. Правда, спасибо, что нам оставили одну ко-рову и, хотя, нас было 7 человек – эта корова спасла нам жизнь. Конечно, много съедобного давала речка, и рыбкой нас поддерживала, а главное богатство было в речке – черепашки, и вот мы вся молодёжь паслись там: «Парочка, Иван, Пётр (это двоюродные) и конечно я – мне уже было 4 года. К счастью на черепашек был отменный урожай. Помогли и сады в том году, да и посадки диких деревьев. Помню, мы вдвоём с Парочкой ходили собирать листья и обдирали кору, всё это сушили и толкли в большой ступе, а мать пойдет к своим родным и выпросит немного муки и помешает с этой корой – и какие вкусные лепёшки были. Так мы и дотянули до весны 1922 года.

Глава 4.

К нашему счастью весной 1922 года приехали с эмиграции наши казаки, главы двух семейств – отец и дядя Иван. В этом году в стране провозгласили НЭП (ново-экономическая политика). Произвели надел земли уже на всех жителей хутора и трудолюбивые хозяева с душой окунулись в работу. Правда, были и лодыри, и пьяницы, и мастеровые люди (в основном это иногородние), которые землю не любили, да и не знали как за ней ухаживать. У них трудолюбивые казаки начали брать их паи в аренду, зная, что земля это богатство страны и конечно тех, кто её обрабатывает.
В 1923 году в нашей семье появляется ещё один помощник – Манечка. Рты прибавляются, а работать пока некому. Отец и мать, Парочка была за няньку. Декретных отпусков женщинам в те времена не давали, да их и в помине не было. В степи и даже в дороге бабы рожали, на 3-5 день уже эта мать впряглась в хозяйство, если не раньше. Работали страшно – земля далеко от хутора и вот вся семья в понедельник чуть свет выезжает в степь и до субботы включительно. Семья считалась одна 11 душ, а старшим был отец. Как я уже писал, что он был в то время образованнее всех в 1924 году выписал журнал «Путь Северо-Кавказского хлебороба», через который узнал все семеноводческие станции и получал от них высокосортные семена, сумочки с перво-сортным зерном пшеницы, проса, кукурузы и прочего. В 1926 году наше хозяйство окрепло. Уже было две коровы, две пары быков и две лошади. Купили в соседнем хуторе курень под снос и перевезли домой, а рядом купили старое подворье и отделили дядю Ивана с семьёй в тот дом. И так отошло 6 человек, а у нас осталось 7 душ, так как в 1926 году родилась ещё одна красавица Нюся. Парочка училась три года и конец – надо помогать в хозяйстве, а я учился и после школы, как обычно было раньше в казачьих семьях – старшая нянькою. Наш отец работал как лошадь. За лето рубашка сгнивала на нём от солёного пота.
В 1926 году я окончил два класса, потому что пошёл в школу в 7,5 лет. Учился на отлично, но и хулиганил тоже на пять, за что часто получал от отца ремня.
2 февраля 1928 года у нас в семье опять случилось прибавление – увидел свет ещё один красавец Василий. Все рады этому счастью, а я стою и думаю: «Это же продолжение мук, только Нюся поднялась – ей уже два года, а тут ещё «счастье» привалило». В стране пошли изменения в руководстве, да и политике. Дедушка Ленин давно умер, Рыков принял его дела, но мудрый генсек Сталин быстро его отшил от власти и взял крепко вожжи в свои руки и начал творить «чудеса». Началась новая проклятая сталинская эра.
К 1928 году мы уже стали зажиточными людьми. Сестру Прасковью выдали замуж и я остался из детей старший работник, мне уже было 12 лет, а остальные – шпана. Я уже окончил 4-й класс, участвовал в самодеятельности и рассказывал со сцены про кулаков-мироедов, и главное про модные частушки:

«Если б я в совете сел, поработали б вы все
Сговорил бы кулаков, всё пошло бы кувырком,
Кулаку не по нутру, светлый наш колхозный труд,
Он с обрезом как бандит, нам колхозникам вредит» и т.д.
Конечно, я не знал и не думал, что это придётся пить в нашей семье. У нас в хуторе была четырёхгодичная начальная школа, а районе в станице Белая Калитва семилетняя средняя школа, куда я и направился осенью поступать в 5 класс. Взял в школьную сумку кое-какие книжки, метрики и диплом об окончании начальной школы и двинулся в поход к двоюродной сестре, к дочери дяди Дмитрия Елене. Пошёл в школу, показал документы и мне директор приказал принести справку о своём происхождении – видно он был «патриот» Родины. На второй день я помчался домой за справкой в сельсовет, где мне без задержки выдали: Справка выдана Павлову Гр. Н., в том, что он 1916 года рождения, сын зажиточного крестьянина, что Ленинский сельсовет удостоверяет.
Я рад до беспамятства, что хотя бы не сын кулака. Переспал дома, понянчил братика Васю, он был тихий умный мальчик и утром обратно в поход. Прихожу в канцелярию и отдаю секретарю свои справки – она посмотрела и зовёт директора и показывает мою справку происхождения и диплом отличника учёбы. Я сижу в стороне, и директор подзывает меня к себе и говорит «хорошие слова»: «Мы, юнец, таких не принимаем в школу. Если бы ты был сын бедняка, тогда другое дело». Не помню как обожгли меня эти слова и как я вышел из канцелярии и уже на улице заплакал, и всю дорогу до дома сестры я плакал, растирая слёзы и сопли по щекам. Это был первый удар от родной советской власти по моим мозгам. А в то время уже болтала партия: «сын за отца не отвечает». Да и за что отвечать, если отец трудился от зари до зари, без наёмного труда обрабатывал землю, кормил такую нетрудоспособную семью как бабушка, больная мать, меня 12 летнего, пятилетнюю Марию, двухлетнюю Нюсю и пятимесячного Васю.
Где, в какой стране может быть такая глупость такая мерзость, та-кая гадость, как у нас, в нашей свободной, молодой советской стране. И как меня успокаивала сестра говоря: «Чёрт с ними Гриня, пусть они дураки учатся, а мы и без образования проживём не хуже их. Такова видимо наша судьба, дорогой!».

Глава 5.

К 1929 году назревало тяжёлое, страшное время. Началась коллек-тивизация и параллельно – раскулачивание. Кое кто из зажиточных крестьян убежали с хутора - кто на Кавказ, а кто в Донбасс, а наш отец Никита хотя и предвидел это недоброе дело, но не решился убежать, да и куда кинешься с этой «кашей», ведь на его плечах была орава ртов, а именно: бабушка 75 лет, болезненная мать, я Григорий, Мария, Анна, Василий и народившаяся Олечка – семь нахлебников, а работать некому. И вот весной наш отец среди первых вступает в колхоз им. Ленина. Всё движимое и недвижимое повели на колхозный двор: две пары быков, лошадь с жеребёнком, одну корову и весь сельхозинвентарь. На первых порах нашего отца как примерного крестьянина, назначили завхозом колхоза. После уборки урожая глубокой осенью нас выгоняют (исключают) из колхоза и всех взрослых лишают избирательных прав. Уже теперь мы попадаем под раскулачивание, а дальше будет и выселка на Урал. Мужчин забирали первых и давали от 3-х до 5-ти лет заключения. Были и в активе сельсовета не плохие люди и отцу под-сказали, чтобы он немедленно ушёл куда глаза глядят, и он с братом Иваном ночью попрощались с нами и пошли на станцию Грачи, в Белую Калитву побоялись идти.
Через два месяца начали ходить по дворам лишенцев активисты и описывать имущество. А жили мы как кулаки очень «зажиточно»: два стола, два деревянных топчана, одна железная койка, старый шкаф, два стула, три табуретки и главное богатство две толстых доски, которые лежали в первой комнате буквой "Г", опоясывая стол. Вот это всё богатство, включая швейную машинку, дом и летнюю кухню, у нас описали и забрали в сельсовет для распродажи. Но из дома, слава богу, не выгнали – оставили дожить до весны. Хлеб, какой был в амбаре, за-брали весь, корову, трёх овец и кабанчика – всё забрали. Правда из ба-рахла у нас ничего не брали, да и чего у нас было брать – одно тряпьё. Конечно, нам повезло, что сестра Парочка успела до раскулачивания выйти замуж, а то была бы большая беда. У неё в сундуке были новые вещи, которые конечно бы выгребли.
Так мы и остались доживать до весны, а главное до первой весточки от нашего «золотого» хозяина. Мука у нас была, да и родные сёстры матери немного помогали. Конечно мать экономила, чтобы на больше дней хватило харчей. Ведь мы ничего не знали об отце. Через два месяца получили весточку от отца и немного деньжат, не помню сколько. Пишет нам, что работает в шахте и скоро нас туда заберёт на житель-ство. Получаем мы письма от Рудаков от материных родичей. А в марте месяце приходит к нам дядя Пётр (мамин брат) и приносит письмо, где отец приказывает немедленно ехать к нему, а бабушку на время оста-вить у дяди Дмитрия (сын бабушки). Здесь же в письме отец просит дядю Петра, чтобы помог нам добраться до него. Быстро договорились в Белой Калитве с родичем, у которого были лошади и подвода, чтобы он нас доставил до станции. У нас были планы уехать поздно вечером, чтобы никто из соседей не видел, так как всех раскулаченных на днях намечают выселять на Урал. А их было кулаков – дворов восемьдесят. И вот в один прекрасный день приехала подвода к вечеру, пришёл дядя с Рудакова и мы начали готовиться в дорогу. Набили три мешка и два узла тряпьём и как стемнело, выехали с хутора. Не успели мы отъехать от крайних дворов пол километра – смотрим на хутор, а там при-близительно в центре бушует страшный пожар. Мы все замерли. Если кто видел нас, что мы выехали и доложил в сельсовет, то нас догонят и вернут назад, и конечно без разговора вся вина ляжет на нас. Наш кучер не дурак, и чтобы никто не встретился с нами по дороге, свернул в сторону и поехал по бездорожью. Лошади были хорошие и сильные и мы уже через два часа были в Белой Калитве на квартире этого кучера. Наш поезд будет только утром и дядя пошёл на станцию занять очередь в кассу и там ночевать, чтобы быть поближе к кассе, а нас утром этот кучер обещал отвезти всех на станцию. Всё получилось хорошо – мы прибыли в 5 часов утра, дядя билеты уже взял до станции Гришина (Красноармейск) и в 6 часов подошёл поезд Сталинград – Дебальцево и мы погрузились и попрощались с родным Донским краем.
После нам сообщили, что горела тогда животноводческая ферма, где находились коровы и рабочие быки. Конечно, начальство твёрдо решило, что это дело рук кулаков. А поэтому через наделю все семьи раскулаченных немедленно вывезли с хутора погрузили в телячьи ва-гоны и отправили в тайгу Свердловской области. Но мы к счастью успели уехать, но если бы наша семья попала на выселку и обязательно без отца, то нужно представить как быстро бы мы все отдали богу души.

Глава 6.

Итак, мы в дороге. К вечеру мы приехали на станцию Дебальцево. Ехали в общих вагонах в которых людей было набито полным-полно – и все люди кто с узлами, кто с мешками. Стана бурлила и шипела, про-клиная всё на свете, а главное эту новую систему, выдвинувшую быст-рую коллективизацию и это богом проклятое раскулачивание. Лучшие, трудолюбивые хозяева земли, самые умные хлеборобы бежали с родных насиженных мест с семьями в неведомое пространство. В этой среде оказалась и наша многодетная семья. На станции Дебальцево на вокзале негде было присесть, да в те времена наверно и сидений не было. И вот у нас случилось несчастье, один член семьи Василий как сквозь землю провалился, а моя задача была носить Ольгу и смотреть за остальными. Но девки уже взрослые – Марии 7 лет, Нюсе 4 года, они уже нагружены своим скарбом, а этот 2-х летний шалопай Василий без вещей куда-то оторвался, видимо пошёл рассматривать достопримечательности железнодорожного вокзала. Ведь мы все таких больших зданий в глаза не видели. И вот я отдел матери сестрёнку Олю и пошёл искать по вокзалу своего братца. Через час нашёл его в буфете – стоит над столом наш Донской казак и так зорко смотрит на кушавших пассажиров, но не может попросить чего-нибудь. Бедный братец. Я на него накричал, схватил за шиворот и повёл к своему табору. Мать не стала его ругать, а дала кусочек хлебца и предупредила, чтобы он не отходил от них. Вечером подошел какой-то поезд, на который наш проводник дядя Пётр уже закомпостировал билеты и мы поехали. Ехали мы не долго, больше стояли на станциях. Проехали станцию Яшноватая и наконец проводник объявил кто до станции Гришино, приготовиться на выход. Это было прекрасным мартовским утром, когда мы сошли на землю второй Родины.
Наш дядюшка Пётр Семёнович расспросил у людей как доехать до Ново-Экономического рудника и ему пояснили, что нужно идти назад 1,5 километра и там будет полустанок, от которого часто ходят рабочие поезда на рудники. Вот мы и поплелись со своим скарбом на этот полу-станок, где уже стоял наш дежурный состав из 3-х вагонов. Взяли билеты и еле залезли в вагон, ибо здесь ни какого перрона нет, а просто с земли культурно прыгаем. Минут через двадцать наш состав тронулся и расстояние здесь говорят шесть километров, мы быстро доехали туда, где работал наш отец Никита. Не спеша разгрузились и наш верный проводник пошёл искать то общежитие, где проживал наш отец. Об-щежитие было в 5-7 минутах ходьбы от шахты, и он быстро его нашёл. Минут через десять не пришли, а прибежали наши казаки – дядя и отец. Конечно, встреча была трогательная. Отец расцеловал нас по очереди, а в особенности своего любимца Васю и Олечку. После этой процедуры – отец повёл нас к своему знакомому – земляку, который на этом руднике живёт вот уже 9 лет. Он какой-то техник и квартира у него хорошая – отдельный коттедж из трёх комнат. Хозяйка – его жена нас хорошо приняла – во-первых накормила и выделила нам одну комнату для отдыха. Дядя Пётр на второй день уехал домой в Рудаков, а отец Никита пошёл просить квартиру, и ему пообещали дней через пять дать одну комнату с кухней при ней – как раз была сдача пяти одноэтажных четырёх-квартирных домиков, конечно с печным отоплением и без всяких санузлов и кладовок. Вода была недалеко от дома метров сто – стояла колонка. Так мы ровно через пять дней и поселились в своей однокомнатной квартире. Отец Никита быстро сделал хорошие справки на маму и на нас и сразу же оформил нас на своё иждивение. В то время уже была карточная система и на шахтёра давали хлеба один килограмм и соответственно жиры не помню сколько, а на нас иждивенцев давали хлеба 400 граммов в день и литр молока детям в возрасте до 12 лет. Правда я уже этими благами не пользовался, но ежедневно ходил в молочный магазин и спокойно брал четыре литра, а это большое дело для нас в особенности Васеньке и Олечке, да и мы старшие не против полакомиться. Ещё не успели мы благоустроиться, как приезжает вторая кулацкая семья отцова брата Ивана, тоже не малая, всего с дядей семь человек, а квартир нет и их мы берём к себе в наш табор – итого 14 человек в одной комнате – красота не жизнь. Хорошо, что поблизости от нас строили деревянные финские домики, и мы начали воровать хорошие чистые доски. Соорудили два столика – один на кухню, а второй в комнате. Отец соорудил деревянный топчан и поставил его на кухне, там они и спали с матерью, а мы бы поумней – буквой Г сделали нары и прекрасно расположились все двенадцать человек. Сделали три скамейки и купили четыре табуретки и порядок.

Глава 7.

Подошёл апрель месяц – на дворе потеплело, да и на одной плите готовить тесновато на такую ораву и наши отцы привели печника и он сложил во дворе ещё одну плиту, над которой сделали небольшой навес от дождя. Угля тогда давали мало, а две плиты целый день горят и вот я начал ходить таскать уголь. Дрова же для розжига таскал наш красавец Вася со стройки – это была его обязанность он мешком не пользовался, так как ходил в длинной рубашке и вот задирает подол и накладывает в это платье мелочи и тянет. Ему уже было около трёх лет, настоящий мужчина, хотя штанишек ещё не носил. Часто приносит дрова и рассказывает матери: «на меня плотники кричат: девочка, девочка, эти хорошие дощечки нельзя брать, а я повернусь к ним пузом и говорю: какая я вам девочка, что вы болтаете». Я в основном нянчил Олечку, которая чем-то заболела и долго мучилась. В августе месяце сестрёнка умирает – да видимо тогда никто детей и не лечил. Не помню я, чтобы её куда-нибудь носили к врачу.
Так дожили мы до осени и с первого сентября пошли в школу, кто в какой класс по возрасту. Я пошёл в пятый класс, хотя мне было уже 14 лет. Правда тем было хорошо, что здесь не спрашивали справку о своём происхождении, чей я сын нэпмана или кулака.
К Новому 1931 году мы получили отдельную квартиру такого об-разца – одна комната 12 кв.м и кухня. Но тут мы уже нар тюремных не строили, а начали покупать железные кровати, конечно без сеток – спали на досках. Квартира у нас лучше прежней, к ней и сарай пристроен 5 кв.м, где мы сами выкопали хороший подвал. В феврале месяце к нам привозят бабушку Аксинью, ведь она считается нашим членом семьи и никому она не нужна. Да и вообще, как я знаю, бабушка любила больше всех Никиту. С наступлением тепла, я сделал бабушке топчан и она в апреле перешла спать в сарайчик, где поставила в углу медный крест и молилась господу богу. Отец с матерью, как и в той квартире, спали на кухне, а мы молодёжь в комнате на двух кроватях, я с Васей, а Мария с Нюсей. Жизнь закипела у нас и лучшего бы мы и не хотели. Отец наш был страшно трудолюбивый. Он зарабатывал на шахте очень хорошо – да и как иначе, если нужно прокормить семью из 7 человек. Летом он пошёл на курсы без отрыва от производства, машинистов врубовых машин и к началу 1932 года закончил с отличием и стал ква-лифицированным шахтёром-рабочим. Всё же не лопатой кидать, да и заработок лучше стал. Я не плохо закончил пятый класс и мне отец по-советовал бросить школу, а идти поступать в горно-промышленное училище на электрослесаря. Там платили стипендию и давали паёк шахтёра, хлеб, мясо. Конечно, я видел, что отцу трудновато кормить такую семью, а мы ведь все росли не по дням а по часам, только давай харчи и одежду. Уже и Вася наш стал требовать штаны, сказал, что ему стыдно в платье ходить. Школа у нас была трёхгодичная с преподава-нием всех общеобразовательных предметов, чтобы окончив эту школу ты имел среднее образование и плюс квалификацию. Учились мы че-тыре часа, а три часа практика в шахте ежедневно. Конечно, так учиться тяжело. Но я был староста класса и видимо за отличную учёбу мне в нагрузку дали культ пропаганду пяти классов, чтобы я пропагандиро-вал молодёжи наши «прекрасные» коммунистические идеи, ну и главное читал статьи генсека Сталина в восхвалял его как родного отца. А раз так, то я от практики большинство раз освобождался, чтобы хоть немного подготовиться, а ведь я не был комсомольцем.
И вот в один прекрасный день, меня вызывает генсек комсомола школы и спрашивает: «Ты Павлов комсомолец?». Я отвечаю: «Пока нет, товарищ Скорик». Он спрашивает: «А какой дурак тебя поставил про-пагандистом?». Не знаю, говорю я. Он отвечает: сейчас же пиши заяв-ление о принятии в комсомол». Я замялся и говорю: «нет пока обожду, посмотрю на вашу линию, правильная она или нет». Он меня послал нашим трёх этажным матом и выгнал из кабинета, и больше я уже не читал статьи Сталина.

Глава 8.

И так, умный генсек отстранил меня от этой должности – я хуже учиться не стал, только на пятёрки и меня по прежнему называли Гри-горий Никитич, хотя я был и ростом невелик, да и по красоте не очень привлекательный, а годами – моложе всех – всего 16 лет. За отличную учёбу. Я всегда имел билет «Ударника», а поэтому в столовой садился за тот стол, за которым где обслуживали в первую очередь и подносили лучшие блюда. Простым смертным ученикам с костей гуляш, а нам жирные котлеты, им бедным ребятам несладкая манная каша, а нам приятный сладкий пудинг. Вот что творилось в нашей свободной де-мократической стране. Правда, в столовой в основном мясо было кон-ское, ибо хвалёная коллективизация довела страну до «ручки». Голод пошёл по стране. В это в время у наш в школе на доске объявлений кто-то начал приклеивать четверостишие, где печатными буквами было написано:
«Долой совет, долой конину, даёшь царя, даёшь свинину».
На второй день ещё лучше учудил:
«Товарищ Джугашвили, война уж на носу,
А конница Будённого, пошла на колбасу».
А мы молодёжь, выйдя на перемену, бежим сразу к доске объявле-ний, почитать приказы директора как обычно, и тут все классы заста-вили писать диктант печатными буквами, чтобы узнать руку этого «врага народа».
Конечно, я не боялся, ибо я не кулак и не враг народа, а сын потом-ственного шахтёра, хотя я бы с радостью написал эти куплеты, настолько я ненавидел всё, что творилось в нашей свободной, прокля-той стране. После всех испытаний – мы жили не плохо. Я и отец полу-чали пайки – кроме одного килограмма хлеба, 400 грамм масла, два килограмма мяса на месяц и ещё кое-что дополнительно и это нас устраивало, ибо мы уже знали, что испытывают на Урале наши «одно-полчане» кулаки-казаки. Их вывезли в тайгу, выкинули как мусор и приказали: 2копайте землянки, иначе вы погибнете, как мухи». И вот они копали, бедные русские люди, как-нибудь хотели спасти свою жизнь. Но по воле судьбы наша сравнительно не плохая жизнь обры-вается.
Весной 1933 года, а точнее 25 апреля рано утром к нам нагрянула шайка чекистов в количестве трёх человек плюс наш участковый. Всех разбудили и учинили тщательный обыск. Что они искали, мы не знали, но одно нашли – стихи «Есенина» и забрали. Да у нас больше ни одной книги не было, кроме ученических. Правда, у меня были стишки в школьную газету, но они только патриотически-сталинские. Не дай бог был бы куплет:
«Бедный кулак, ты был дерзко обманут,
Поверив жидам и всей их брехне,
Земля и заводы твоими не станут
Твой жребий окончить свой век в Колыме».
Тогда бы всё было кончено и я бы пошёл как враг народа, а то за-брали одного отца. Приказали отцу быстро собраться, взять на сутки пропитание и шагом марш. Я помню, как вывели отца на улицу и один из чекистов говорит: «слушай, Павлов – шаг вправо, шаг влево считается побег, стреляем без предупреждения. За что же это такая кара, дорогой читатель. Подумай и поставь себя на наше место. Наш отец стремился создать гнездо, воспитать своих птенцов, вырастить трудолюбивых людей, продолжение рода Павловых. Так и попрощались мы со своим кормильцем. Мама наша наревелась от души, ибо она представляла лучше нас, что ожидает нас без отца. Мы, как я помню, помогали ей плакать, но не знали и не думали о последствиях. Правда дирекция шахты не забыла семью примерного машиниста, на второй же день пришёл милиционер с тремя активистами и выкинули нас без разговора из квартиры и сразу же вселили другую семью.
Вот, дорогой мой читатель, какие были ужасные порядки и законы в то богом проклятое сталинское время. Конечно в это утро забрали не одного отца, а человек тридцать «врагов народа», кое кого прямо с шахты, грязных, не дав им даже помыться. Не зря на доске в школе кто-то приклеил:
«Откуда он взялся проклятый правитель
Себя и отцом и «великим» назвал
Ведь такое страшное творит повелитель
Какого народ нигде ещё не видал».

Глава 9.
Собрав свои пожитки, а их уже немного прибавилось у нас за три года, что в узел, что в мешки, а мебель часть продали за бесценок, да и что там было продавать: две железных кровати без сеток, два стула, три табуретки и никчёмные два стола – вот и вся кулацкая шахтёрская мебель. Но мы уже знали, что всё это мы должны бросить. Все, без ис-ключения складывали свой гардероб – даже братец Васюшка и тот в какую-то торбу толкал свои рубахи, да и пару штанишек, которые он с горем пополам заимел – ему уже шёл шестой годик, а я уже был почти кавалер – уже к девкам присматривался и естественно одет был «ши-карно». Так и пошли мы своим табором – пять человек, ибо бабушка наша уже умерла, прямо к сестре Прасковье Никитичне – она жила с мужем на этом руднике в однокомнатной квартире. Правда комната была большая 4 х 4 м – т.е. 16 кв.м. Вот и пошла нищенская жизнь. До первого мая мы паёк получали и конец – сели на одну мою килограм-мовую пайку. Но зато на первомайской демонстрации льются песни до неба: «живём мы весело сегодня, а завтра будет веселей». Спасибо род-ному отцу Сталину за счастливое детство.
А в это время по Украине шёл страшный голод – в особенности по сёлам и этих «счастливых» детей многие матери рубали на куски – ва-рили и ели. Шахтёры этого голода не испытывали, но к нам шли люди из деревни и ложились на землю прося кусочек хлеба. Шахтёры полу-чали неплохо – кроме кило хлеба на день, нам ещё давали одноразовую карточку – в рабочие дни кушать в столовой – 200 грамм хлеба и 2-е блюдо (каша или картофельное пюре). И эти 200 грамм нам много по-могли потому, что я у ребят одноклассников просил эти карточки од-норазовые, так как им хватало и килограмма. И вот иногда я несу домой пять порций по 200 грамм хлеба. Конечно, друзья у меня спрашивали: «что Гриша, у вас большая семья, не хватает хлеба». Я уже выкру-чиваюсь и брешу: «да с села понаехало родичей много, а на них карточек не дают, вот и перебиваемся с хлеба на квас».
Главная задача – удержаться в школе, сделать так аккуратно, чтобы никто не узнал, что отец мой сидит в тюрьме, как враг народа. А ведь на шахте шла болтовня, что разоблачили шайку врагов, которые вредили на всех участках. Но эта песня известная – она шла по всей необъятной стране России.
Отец наш сидит в тюрьме в городе Гришино и я через день вожу ему передачи. А что повезёшь ему – ну 100-200 грамм хлеба и котелок борща с крапивы и конечно не зажаренного ничем.
В один день мы с другом подкопали ямку под забором тюрьмы, а в это отцову камеру выпустили на прогулку и я начал звать своего род-ненького отца. Он подошёл, присел на корточки и стал расспрашивать как мы живём. Я сказал, что очень плохо, что сестра Прасковья с мужем уезжают жить в Белую Калитву, а мы не знаем куда пойдём жить. Он говорит мне: Сынок. Слушай меня: отправляй с Парочкой Нюсю в Ка-литву к материной сестре в хутор Крутинский и вам будет немного легче, а меня на днях должны направить на выселку в Архангельскую область – мне дали три года вольной выселки и я, если не плохо устроюсь, то заберу вас всех к себе на север и будем жить.
Я приехал домой, рассказал всё матери и она так и поступила. От-правляем свою сестрёнку Нюсю с Парочкой, с квартиры, как и положено, в цивилизованной соц. стране нас на второй день выгоняют и мы пошли на квартиру к такому же врагу народа, который в этот забор не попал, а позже его посадили и дали 10 лет заключения, где он быстро и скончался. От отца получили первое письмо, в котором он пишет (до-словно помню): Дорогие мои, любимые и жалкие! Я нахожусь в Архан-гельской области. Попал в тайгу на лесоповал, если вы не поможете мне чем-нибудь, то, наверное, прощайте навсегда. Обнимаю вас и целую крепко- крепко».
Мамка наша, что было можно продать или поменять на продукты – всё променяла, ей страшно жаль было Васюшку – и я помню, как поде-лим всем по кусочку хлеба на обед – она обязательно третью часть сво-ей пайки отломит ему. Страшно смотреть на худого человека, а на тух-лого и голодного ещё страшнее.
К великому счастью в июне 1933 года по окончании учебного года нас отправляют по колхозам и совхозам на работы – прополка сперва, а потом и уборка. Кто хорошо жил, тот не хотел ехать, а я с дорогой душой – ведь моя продовольственная карточка останется дома на семью без лишнего рта, да и к тому же я староста класса, да ещё примерный ученик, отличник. А возможно и понимал, что колхозу помочь надо – ведь колхозников довели до ручки, они в основном помирали с голоду, даже и нам пришлось копать братские могилы в которые без гробов кидали тружеников села – хозяев земли. И вот нас, не привезли конечно, а пригнали за 25 километров от рудника в колхоз «Память Ильича» и всех расположили в избе читальне. Выдали нам 600 грамм хлеба, наварили к вечеру какой-то баланды и порядок. Принесли мы соломы и как свиньи залегли в мягкую постель. Утром я пошёл со списком, где значилось 27 человек и получил столько же паек, но знаю что одного уже работяги нет – удрал рано утром домой пока мы спали. Но мне это на пользу, так как заимел уже лишние 600 грамм хлеба. Через два дня – ещё два одноклассника ушли домой, но я не теряюсь и подаю список полностью на 27 человек и лишний хлебушек складываю в свою торбу, чтобы в субботу идти не с голыми руками. Я знаю, что меня ждут иждивенцы и раскрытыми ртами, в особенности братец Васюшка, да и отцу надо послать сухариков, поддержать его. Но в скорости отец наш с братом Иванов ушли с лесоповала в город Архангельск к одному зна-комому казаку и с ним пошли к коменданту города, который их внёс в список ссыльных и направил на работу в контору по сбору утильсырья с ежемесячной отметкой у этого коменданта. Справки им выдали о том, что они Павловы имеют право ездить по всей области принимать утильсырьё как то: бутылки всех фасонов, резиновые галоши и сапоги, оловянную посуду старую и главное тряпьё. Вот тут-то наши казаки и зажили, обманывая детей, да и всех «трескоедов».

Глава 10.

Мы проработали в колхозе два с половиной месяца и 20 августа покинули своё колхозное поле и прибыли на свой родной рудник. Мать с Марусей и Васюшкой – хозяин квартиры выгнал по причине, которую неудобно, и рассказывать. У него была дочь шестнадцати лет и я с ней связался не на шутку, а при моём отсутствии он всё узнал л нашей связи приказал матери немедленно убираться из квартиры. И вот я прибыл уже на новую квартиру правда переходы у нас стали лёгкие ибо у нас ни черта не было, ни барахла, ни мебели, ни посуды. Настоящие стали кулаки – на кулаках спали. И вот тут-то осенью мы получаем письмо от отца с Архангельска, где он пишет, что живёт хорошо, и что скоро заберёт нас к себе. Прислал 200 рублей и посылку с барахлом. С первого сентября я пошёл в школу, а там уже новость – все общеобра-зовательные предметы с расписания выкинули, а оставили только по специальности: горное дело, слесарство, электротехника и физкультура, ну и практика.
А в это время на мою голову снова приходит горе. По стране Сове-тов началась паспортизация всем лицам начиная с шестнадцати лет и выше, но кроме колхозников, чтобы не дать разбежаться оставшимся в живых труженикам сельского хозяйства. Приказали и нам идти в пас-портный стол сдавать документы, а главный документ справка о соцпроисхождении. А где я мог её взять? Кто мне даст, да ещё хорошую? Если бы отец работал на шахте, тогда проще простого, а поехать в Белую Калитву я боюсь туда и показываться на глаза тем ярым акти-вистам, да и что они хорошее могут написать, кроме как сын отъяв-ленного кулака и прочее. А по таким справкам паспорта не давали. Кому жаловаться, что я человек проклятой страны Советов, что я тоже хотел бы жить как люди, и вот я написал своему родному батюшке Никите, надеясь на его умный совет. Дней через десять получаю ответ и, раскрыв конверт, улыбнулся. Там было два чистых тетрадных листа и на обоих штамп и печать и маленькая записка, где написано: «Сынок! Пиши справку какую надо». Тут же я сел и пишу, а почерк у меня был не плохой, секретарский:
Справка.
«Выдана, Павлову Григорию Никитичу в том, что он рождён
1916 г. и является сыном бедняка, что Ленинский Сельсовет удо-стоверяет».
Понёс в паспортный стол, а начальник немного знакомый – в 1931 году жил по соседству с нами и конечно знает чей я сын, но я почему-то думал, что он не должен пойти на подлость. Я в то время живя по со-седству делал прищепки для белья и жене его делал 30 штук, хотя не бесплатно за десяток прищепок она нянчила мою сестру Олечку три дня, а я за день делаю десяток, а два дня гуляю. Правда иногда и конфет мне давала. Они жили богаче, как и положено в то время членам партии. Через несколько дней я пришёл и получил на руки «Молоткастый» и «Серпастый» Советский паспорт. Ну, думаю, теперь порядок – я гражданин Советского Союза.
И так, наступил 1934 год – последний год учёбы в школе ГПУ, и вот в марте месяце с нашего класса электро-слесарей выбирают четырёх лучших учеников – дают нам каждому направление в отдел кадров шахты № 1 Центральная работать самостоятельно. (это по просьбе ди-ректора шахты), а после окончания учёбы, нам обещают выдать ди-пломы – как и всем остальным. Утром на второй день мы собрались в школе и пошли в отдел кадров поступать трудиться и зарабатывать хорошие деньги. Но я немного боюсь туда идти – ибо с той шахты за-брали и отца и дядю, а потому держусь позади всех. Друзья подали направления по очереди и получили приёмный листок, а мне говорят: «Получай и ты Григорий Никитич, а мы тебя на улице подождём». По-даю я своё направление заведующему отделом кадров – он посмотрел на меня своими звериными партийными глазами и спрашивает: Где ты родился? Где твой отец? Я отвечаю, что родился в Ростовской области, а отец в ссылке. Он берёт моё направление и бросает мне в окошко прямо в лицо говоря: это с большими наделами земли сюда в Донбасс наехала казачья свора. Таких я не принимаю. Я взял направление, постоял немного и пошёл от окошка. Вот такие удары шли один за одним в то грозное, Сталинское время. Правда я тогда не знал, что такое время было и при дедушке Ленине. Иду я по коридору и думаю: «За что, за какую провинность вы издеваетесь над человеком – зверьё проклятое. Но мне держаться надо и не показывать виду, что я обижен ибо друзья меня ждут во дворе, чтобы вместе продолжать путь. Я подхожу к ним и докладываю с улыбкой: «Что же, друзья продолжайте свой путь без меня, мне начальник не дал направление на работу, а отпарвил учиться до конца. Он знакомый моего отца и посоветовал не спешить в шахту, ибо тебе ещё 17 лет нет. Успеешь наработаться. Конечно, я пришел домой и рассказал матери, ведь она надеялась, что я начну зарабаты-вать большие деньги и жизнь улучшиться в нашей семье.

Глава 11.

В апреле месяце получаем письмо от отца, в котором он приказы-вает матери с Марусей и Васей ехать к нему на жительство, не зная о том, что Нюсю уже привезли к нам с горем пополам даже не закончив 1-й класс, тётка была вынуждена отправить её в родную семью. Говорит: «Каждый день плачет, не хочет учиться, и я боюсь, чтобы она своим ходом не ушла в Донбасс». Вот как в жизни получается, что жить в голоде и в таких недостатках лучше, чем в достатке у чужих. Все мы дети жили дружно и весело, не смотря на все невзгоды. И так в начале мая мы попрощались с нашей троицей – с матерью, Машей и Васей, а с Нюсей остались пока на руднике. Я в июне закончил школу – получил диплом и пошёл поступать на работу, но уже не на эту шахту, на другую небольшую, находящуюся в трёх километрах от Центральной. Там меня с радостью приняли, ибо очень нуждались в слесарях, да ещё таких как я, ведь у меня в дипломе было написано «Электрослесарь Первой руки». Так и началась моя трудовая деятельность на благо любимой Родины, которую и не стоило любить.
Правда, первый месяц мне очень тяжело было – пока не привык к этому тонкому пласту угля, где приходилось лазить только на коленках. Но радовал меня заработок – ведь мне поставили слесарскую высшую ставку, да и как-то я сумел оформить Нюсю на совё иждивение и получать на неё продуктовую карточку. Нюся с 1-го сентября пошла в школу во 2 класс. Никто за ней не смотрит и не помогает, и она быстро освоила двойки и редко тройки. У меня же и работа тяжёлая, и девку я нашёл не плохую и любовь, все домашние заботы поглотила. Тут уж не до сестрёнки – поважней дела. Созрел основательно – мне уже восем-надцатый год. На шахте меня хвалят и ценят – ведь я на работе выкла-дывался от души. Я боялся, чтобы не получилось ни какой аварии по моей вине – тогда я пропал. С родителями у нас связь нормальная, отец приглашает нас с Нюсей к ним на жительство, но мы пока не торопимся. Хозяйка наша очень хорошая женщина, а главное богобоязненная и наши продукты только попадали нам, хотя у неё было двое детей и муж инвалид 1-й группы и они жили очень бедно.
Проработал я до 10-го мая, то есть 11 месяцев и прошу отпуск, но мне его не дают, прошу расчёт – тоже не заикайся Павлов об этом. Я получаю получку за апрель, а тут ещё отец присылает 200 рублей и я без увольнения и без расчёта, бросаю шахту, собираем с сестрёнкой свои вещи и прощаемся с городом Ново-Экономическим (он уже городом стал) едем на станцию и берём билет до Архангельска. Не помню, взяла ли Нюся справку, что училась во 2-м классе, но, наверное, нет, как и я на шахте. Это было 20 мая 1935 года. В любой дороге я ищу себе собеседника и вот на станции «Ясиноватая» садятся тоже двое, мужчина лет 30 с девочкой лет 6 (его племянница) и главное тоже до Архан-гельска. И тут мы на счастье познакомились. Пересадка нам в столице Москве, а в то время до Москвы было езды 36 часов. Приехали в Москву ночью на Курский вокзал, а утром перешли на Северный откуда фор-мируются поезда в сторону Архангельска через Ярославль, Вологду и другие города. Утром закомпостировали билеты на 16 часов вечера и поехали с моим новым другом на Красную площадь посмотреть на де-душку Ленина, считавшегося тогда выше Господа Бога. Договорились с девчатами, чтобы они не плакали и ждали нас, а за это мы обещали принести целый пакет Московских конфет. В тот год только начал ра-ботать метрополитен и мы поехали. Посмотрели Ильича, полазили по магазинам, набрали булочек, колбасы и конфет и так 3-4 часа проско-чили. Приезжаем на вокзал, наши девки опять ревут, но мы их успоко-или, то пряниками, то конфетами и я Нюсе говорю: «Ты же дурочка, уже почти 2-й класс закончила, взрослый, образованный человек, а плачешь». Она отвечает: «Мы думали вы нас совсем бросили и не при-дёте больше». В 16 часов мы сели и поехали в северный край. Подъёз-жаем к Вологде – смотрим в окна, а там пурга и холод пошёл по вагонам и мы давай развязывать свои мешки и доставать тёплые вещи. Это уже видно не Донбасс – раз в конце мая лежат сугробы в лесу.

Глава 12.

Через четверо суток мы прибыли на новое место жительства в го-род Архангельск Нашим спутникам нужно было катером переправ-ляться через реку, а поэтому мы на вокзале тепло попрощались с ними и пошли по мостовой в своё село. Конечно, нас никто не ждал, ведь мы в письмах не писали что приедем. Мать и Маша с Васей нас встретили с большой радостью, и мы конечно тепло расцеловались. Отец был в отъезде. По приезде со своей работы он рассчитывается и поступает грузчиком на пристань около ж/д вокзала, а я оформляюсь на его место и с дядей начинаю осваивать эту не мудрёную квалификацию. Через три дня мы собираемся в дорогу – берём около 150 пустых мешков, накупаем товара, т.е. конфеты какие подешевле (горошек и подушечки) мелкие бублики, а главное чай – ведь северные народы пьют чай по 20-30 стаканов за присест, а сахара по сёлам нет, чая тоже. Берём билеты на катер и плывём вверх по течению по большой реке красавице Северной Двине до определённого места. Там разгружаемся и начинаем обрабатывать деревни. Собираем всё: бутылки всех сортов, резину и тряпьё, что берём за деньги, а главный навар – это за наш товар. Там в деревнях в магазинах почти ничего нет, кроме спичек, мыла и т.д. Главные наши клиенты дети от 2 до 18 лет. Тянут со всех сторон даже дореволюционное – видно ещё со времён Ломоносова, что где лежало и детвора готовы отдать за 1-2 бублика и за 3 горошины любую бутылку или ворох тряпья. И вот дня за 2-3 нам всё снесли. Мы всё собрали и отвезли на пристань кладовщику – пишем адрес конторы и наш груз идёт по назначению. Вот тут-то я и насмотрелся на деревни наших высланных кулаков, которые влачат нищенскую жизнь. Один кубанский «кулак» нам рассказал: привезли нас сюда и выбросили на снег зимой под 1930 год около 4 тысяч человек, а сейчас осталось всего с детьми 350 человек – вот если бы людские кости принимали – вы б озолотились. Вот какую цену заплатили наши бедные труженики (ку-лаки) в борьбе за выживание на своей земле. Тут уж невольно мы с дя-дей подумали, что если бы нас отец и дядя быстро не забрали в Донбасс, то были бы и наши косточки здесь или в тайге, болотах, а их там хватало.
Проработали мы с дядей пять месяцев, заработок у нас приличный и мы покупаем одну комнату в одном кулацком полутороэтажном доме и сделали ремонт, поштукатурили, чтобы не было ни клопов, ни тара-канов – ведь дома там рубленные и этих паразитов тьма.
С конторой утильсырья мы рассчитались и пошли к отцу грузчи-ками, так как там платили хорошие деньги, да и мне уже стало стыдно работать сборщиком – я уже настоящий кавалер и девкам приходится врать на счёт своей квалификации.
И так, наступил 1936 год – последний год нашим казакам выселки до июня месяца. В январе месяце дядя Иван получает письмо с Родины от своих сыновей, которые приглашают его на свадьбу – женятся его два сына Иван и Пётр. Но, без документов ему до Москвы не доехать, раз пять за дорогу чекисты проверяют паспорта и вот дядя пошёл на хитрость. Берёт у одного бригадника, закончившего срок паспорт, ко-нечно за магарыч и приглашает меня с собой на гулянку. Родители меня отпускают и мы вдвоем двинули на Родину на Тихий Дон. Отец Никита просит меня, чтобы я сходил в сельсовет и взял справку о соцпро-исхождении.
Доехали мы хорошо без приключений. Отгуляли две свадьбы. Один его сын пошёл жить к невесте, а второй старший привёл к себе в дом. Потом я пошёл в сельсовет за справкой. Секретарь оказался мой быв-ший одноклассник до 4 класса, правда, был тупой, противный парень, но сын бедняка. Я по старой дружбе поздоровался с ним и прошу эту справку. Он меня спрашивает и какую написать тебе справку? А я отве-чаю, что если можешь, то напиши получше. И вот эта сволочь пишет «по дружбе» справку такого содержания:
Справка
Выдана Павлову Григорию Никитичу в том, что он уроженец хутора Ленина и т.д., и является сыном отъявленного кулака и сам Григорий кулак лишён избирательных прав, что Ленинский сельсовет удостоверяет.
Я поблагодарил его, заплатил 3 рубля и cказал: Спасибо Андрей, с такой справкой можно и в Москве оставаться и идти в Кремль работать помощником Генсека Сталина. Спрашиваю: когда же вы меня лишили права голоса и за что? Он отвечает, что по истечении совершеннолетия, дети кулаков лишаются избирательных прав.
Конечно, жалко мне за такую гадость отдавать трёшку, но инте-ресно было взять и показать отцу.
Погуляли мы с дядей месяц и начали собираться в дорогу.

Глава 13.

Дорога наша длилась четверо суток – весёлая и приятная. Во-первых, в вагонах людей стало меньше и порядка больше. Во-вторых – еды у нас с дядей навалом, в стране карточная система отменилась и народ немного вздохнул, хотя колхозники были по-прежнему как кре-постные мужики – им не давали ни паспортов, ни справок, чтобы они не смогли бросить колхоз. Работали круглый год за трудодни, а по урожаю получали плату продуктами, если урожай хороший, то и плата нормальная.
Дома нас давно уже ждали, а мы чуть не задержались ещё на 10 дней, хотели третью свадьбу сделать – меня женить. Всё рассказали своим родным и на завтра же приступили к работе. Работа грузчика для нас тяжеловата – я молодой, а дядя был не очень крепок, но куда денешься надо разгружать баржи и таскать пиломатериал на берег, а затем всё это грузить на платформы и в вагоны и отправлять в сердце России по южным адресам.
В мае месяце у наших казаков закончился срок выселки и они пошли в город к своему коменданту за справками, чтобы получить паспорт и быть вольными гражданами страны Советов. Получив не плохие документы, наши старики стали решать что делать дальше. Где лучше жить? И вот дядя Иван настоял ехать только на Родину – у него там многодетная семья, да и подумали что отбыли наказание и должны везде жить нормальной жизнью, как в цивилизованной стране. Хотя мы все в этом страшно ошиблись. Впереди нас ожидали страшные чёрные годы 1936 и 1937 года, в которые люди забирались повалом.

Глава 14.

В конце июля 1936 года – старики продали комнату, кое-что из ме-бели, уложили своё барахло в мешки, в чемоданы, попрощались горячо с деревней и направились на станцию, чтобы утром отправиться в Москву. Билеты взяли до Белой Калитвы. Через трое суток на вокзале нас встречали знакомые. Приехали в родной хутор Ленина. Отец пошёл на рудник и устроился кочегаром, а я подал заявление в колхоз х шла уборка, а людей как обычно не хватало. Пишут мне трудодни и говорят, что на первом колхозном собрании тебя должны принять в члены колхоза. Пожили мы в своём родном доме, хотя он уже не наш, а его ку-пил в сельсовете сын дяди Ивана – конечно тесно двум семьям в нём и мы перешли в хутор Рудаков на бывшее мамино подворье в дедов фли-гель.
Проработал я в колхозе 1,5 месяца и вот вечером колхозное собра-ние. Принимают четырёх человек. Первых троих взяли безоговорочно. А меня вызывают к столу. Бригадир выступил за меня, охарактеризовал, как хорошего работника. Затем выступает один иногородний дед и вот что говорит (дословно): Кого мы принимаем в колхоз? Вы что думаете, что ели он отбыл на севере срок, то сразу исправился? Он ещё больше стал ненавидеть нашу советскую власть. Он только будет вредить нам, а не работать. Моё предложение не принимать его в члены колхоза. Я был в шоке. Куда бы уехать с этой проклятой советской страны, и чтобы глаза мои её не видели. В общем, меня не приняли в члены колхоза, побоялись принимать такого «изверга». Плюнул я на этот колхоз имени дедушки Ленина, да и на весь хутор. Пришёл домой в Рудаков, рассказал родным – отдохнул дней 10 и пошёл поступать на шахту. Тяжело было сперва невыносимо. Я думал не выдержу и брошу шахту, но друзья по работе уговорили, сказали, что через пол месяца привыкнешь. И точно стало легче, а через 20 дней я попадаю во вновь организованную комсомольско-молодёжную бригаду, которой дали и участок хороший, и приказали мастерам нам приписывать, хотя и ворованный у других уголь.
Так проработал я 10 месяцев и по совету отца рассчитался, чтобы немного отдохнуть перед призывом в Красную Армию. Два месяца по-гулял, а в сентябре получил повестку в военкомат. Там прошёл меди-цинскую комиссию и попадаю на комиссию военкома. Здесь просмот-рели аккуратно мою биографию и решили, что службе в армии не под-лежит, как неблагонадежный. Мы уже жили не плохо, хотя у нас две не больших комнаты не шесть человек, но в тесноте, да не в обиде. Трое учились, мать домохозяйка, а отец продолжал трудиться кочегаром.
И вот в один сентябрьский день 1937 года наш отец шёл с работы, и его догоняет один знакомый и говорит: Никита, сегодня ночью тебя заберут. Если можешь сейчас же убегай с хутора куда глаза глядят. Мне жалко тебя как хорошего человека. Отец прибегает расстроенный домой и говорит: ну мать, я пошёл не знаю куда. Взял мою справку, выданную при расчёте с шахты, паспорт, мой профсоюзный билет, взял сумочку с харчами, попрощался со всеми нами и пошёл сначала к брату Ивану, хотел чтобы он с ним пошёл, но тот отказался, так как у него только что родилась дочь. И отец наш тёмной ночью сам пошёл в Белую Калитву, попрощался с родственниками, а потом не стал ждать пассажирский поезд, а сел на товарняк и поехал до станции Лихой. Вот так убегали простые труженики, называемые нашими активистами, бездельниками и лодырями сельскими – это «Враги народа».

Глава 15.

В эту ночь с двух хуторов шестьдесят пять человек, в том числе и нашего дорогого дяди. Конечно, приходили ночью и за отцом. На второй день я пошёл на шахту и взял направление на тот же участок, но уже электрослесарем. Конечно, нам стало труднее жить на одну зарплату, но терпеть нужно, мы и хуже видели.
Через месяц получили весточку от отца, что прибыл на тот же руд-ник в Донбассе и поступил работать в шахту – ждите помощь. Конечно, пишет письма через одних родичей на другой хутор. Присылает нам денег, и мы спокойно живём. Весной приглашает мать с Васей. И мы провожаем их, а втроём остаёмся здесь.
По окончании школы я провожаю и сестёр, а сам остаюсь, как бирюк в этой хате. Но я здорово не тосковал, у меня была возлюбленная, которая приходила и наводила порядок, кое когда готовила кушать, да и ночевать у меня. Это были у меня самую счастливые дни и месяцы за всю прожитую жизнь. Но всё же мы боялись, чтобы не дошла очередь и до нас у чекистов, ибо свыше сорока лет всех забрали, мужчин казачьего сословия. Так я прожил один полгода, рассчитался со своей шахты, сложил свои пожитки и отправился к своим родным в Донбасс. Же-ниться я не планировал до 25 лет, а было мне 22 года.
Глубокой осенью 1938 года я отбыл в город Ново-Экономический. Квартира у отца была не большая – кухня и комната. Но и хороший са-рай с погребом. Через три дня я поступил работать на ту шахту, куда меня в 1934 году не приняли. Заработки были у нас отцом не большие. Старики спали в кухне, а мы четверо в комнате.
В 1940 году по «уважительной причине» старики заставляют же-ниться, но я сопротивляюсь. Не раз думал, где мы с женой будем спать, ведь койку ставить негде. Или, думаю, будем втроём спать с Васей. А нет, то придётся на полу. О квартирах в то время разговоров не было, да их и не хватало многим. Но к счастью жениться не пришлось. Я уже работал механиком участка, у меня был хороший оклад и жить бы да жить. Но 22 июня ровно в 4 часа Киев бомбили, нам объявили, что началась война. Германия пошла на нас. Кто служил в армии и был в запасе, тех начали брать на фронт. Кое-кто добровольно подал заявле-ние. Меня и отца пока не трогали. Шахта продолжала работать и давать уголь. Но это не долго было – ровно три месяца, а 20 сентября нас уже оккупировал немец. И мы снова переходим на голодный паёк и начинаем ходить по сёлам и менять приобретённое барахло за эти годы на продукты. Правда, отец устроился на электростанцию кочегаром, а я пошёл в охрану водокачки. Паёк нам давали строго на одного рабочего. Пошла работать и Мария - ей уже было 19 лет. Прошёл 1942 год. Пришёл 1943 год. Под Сталинградом немцу сломали железный хребет, и ход войны переменился.
Начали гнать немецкие войска и с Кавказа, и с Дона, и с Украины. Подошла наша армия и к Донбассу. И вот тут-то многие мужчины ре-шили идти на Запад к немцам в тыл, ибо боялись остаться со своими в особенности те, кто долгие годы был бесправным при Сталинском ре-жиме. Остаться значит или расстрел, или 10 лет каторжных работ в наших Советских лагерях, как изменник Родине по статье 58-1а (граж-данская измена). Так мы и пошли, отец, я, и многие другие в тыл врага. К осени добрались до Польши, а затем мы решили идти в Германию. Облюбовали одно прекрасное село и нанялись в работники, трудились за питание и за одежду. Я попал к хорошей немке, у которой муж был на фронте, а она жила одна с двумя сыновьями. У неё было 2 гектара земли, один вол, лошадь и корова. Вот я и взялся хозяйничать. Она меня хорошо кормила и одевала. Поработали мы месяцев пять и решили посетить страну Францию, зная, что во Франции много русских эми-грантов, да и побогаче она Германии, и культурнее. Правда, своим хо-зяевам наврали, что мы поедем на недельку, как на экскурсию в Париж. Здесь поезда ходят нормально по расписанию. Вот мы и поехали. В по-езде узнали, что не далеко от города Безансона, есть большой русский посёлок и мы сошли на этой станции. Зашли на вокзал, как обычно болтаем по-русски. К счастью подходит к нам паренёк лет 10, и говорит: дядя, я тоже русский! Мой папа из-под Киева, а мама из Одессы. Мы живём от вокзала 2 км – в нашем посёлке 55 дворов. Если хотите пойдёмте к нам. Вот мы и двинули на новое местожительства. Нас приняли очень хорошо. Я остался у родных этого мальчика, а друзья мои пошли к соседям, да и не сами пошли а их забрали земляки. Так и пошла наша новая жизнь.

Глава 16.

Неподалёку от этого посёлка находился большой стекольный завод, куда мы на второй день и направились поступать на работу. Благо там не советские порядки, не требовали справок о соцпроисхождении, а просто оформили и дали карточку на месяц в столовую при заводе на трёхразовое питание бесплатно. Работа не тяжёлая, платят хорошо. Место и койку хозяин дал с постелью – чего ещё надо.
Мне уже исполнилось 28 лет – парень что надо и в зрелом возрасте. Девок в посёлке было много – можно и жениться, но не хотелось оста-ваться там, тянуло на Родину. Правда, моя невеста уговаривает меня остаться там, а нет, то согласна поехать со мной в любой край света. Но я знал, что вместе мы не будем. Конечно, я страшно ошибся, что не остался там. Но виновата тяга к Родине. И вот так получилось, что в конце 1944 года Союзные войска, высадившись на Побережье Франции, начали теснить немецкие войска на восток и мы, распрощавшись с любимым посёлком, направились ближе к дому. Прибыв в германию, я узнал, что мой отец воюет в Югославии в партизанах. После войны он демобилизовался и приехал в Донбасс на ту же шахту.
Итак, наша не разлучная тройка вернулась в Германию, а к конце апреля очутилась в Австрии, где примкнули к казачьим частям, вое-вавшим в немецкой армии. В начале мая – они сдали оружие англий-скому командования, а их было 100000 казаков и конечно и мы припи-сались к ним. Два месяца нас англичане кормили от пуза, а затем по-грузили на машины и повезли сдавать советскому командованию. Приняли нас «хорошо», сделали «шмон», отобрали всё, кроме одежды и повезли в Румынию к русской границе. Здесь пересадили в телячьи ва-гоны.
Тут и пошли наши эшелоны через всю матушку Россию до Кузбасса. Кормили уже не с английской кухне, а с нашей советской – 600 гр. Хлеба, 15 гр. Сахара, тёплый кипяток и в обед баланда. Так и приехали мы через 20 дней в родные Сибирские просторы, для фильтрации. Всем нам пришивают измену Родине, а мне в добавок контрреволюционная агитация в время – ибо я везде и всюду поносил на чём свет стоит отца народа, продолжателя всех Ленинских идей, товарища Сталина.
А дальше, известно, что я должен получить за эту вольную жизнь и быть там не один срок, а до самой смерти.
На этом я решил подвести черту под этим трудным, правдивым повествованием. Всё что я слышал от родных о нашей родословной, что я не мало испытал со своей семьёй, уже при Советской власти – всё что я вспомнил, я описал, дабы ознакомить вас о пройденном пути твоих близких родственников. Не торопясь подумай и взвесь эту тяжелейшую жизнь, доставшуюся нам по воле судьбы.
Я знаю, что кое-кто из моих родственников прочтя эту родослов-ную, не поверит в её правдивость, но думаю большинство должны по-верить своему старшему родичу изо всех здравствовавших в данное время, и душой посочувствовать нам прошедшим это тяжёлое, грозное сталинское время.

Знайте что:
Я от души написал эту повесть
В конце хочу крикнуть, что Сталин подлец
В чём его мудрость? Где его совесть?
Лишен он всего – проклятый отец!

Май 1990 год,
г. Аксай – Ростов на Дону.
Павлов Григорий Никитич.

Прокуратура СССР
Прокуратура Донецкой области
340015 Донецк-15
07.05.90 г. Павлову Василию Никитичу
г. Донецк
Ул. Степаненко
дом 9, кв. 2

Справка.
В соответствии со ст. I Указа президиума Верховного Совета СССР «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в от-ношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40 годов и начала 50-х годов, постановление особого совещания при коллегии ГПУ УССР от 17 сентября 1933 г. в отношении Павлова Никиты Егоровича, 1890 года рождения, уроженца хутора Ленина, Шахтинского района Ростовской области, до ареста работавшего хлеборобом – отменено, а дело производством прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.
Ваш отец Павлов Никита Егорович – реабилитирован.

Заместитель прокурора Донецкой области
Старший советник юстиции.

Родословную составил:
Павлов Григорий Никитич
Май 1990 год,
г. Аксай – Ростов-на-Дону."

КОНЕЦ.

О Павлове Никите Егоровиче, было написано в "Донских Областных Ведомостях" №40 от 13 декабря 1915 года стр.2. Крест под №25223 4 степени, 3 степени, наверно, №94247.
Павлов Иван Егорович - младший урядник 2 Донского казачьего отдельного батальона, "Донские Областные Ведомости" №27 за 03.07.1916 год, стр.4.

Родословная Павловых из хутора Ленин. Автор: Павлов Григорий Никитич.