О. Генри
МАЯТНИК
— Восемьдесят первая улица... Кому выходить? — прокричал пастух в синем мундире.
Стадо баранов-обывателей выбралось из вагона, другое стадо взобралось на его место. Динг-динг! Телячьи вагоны Манхэттенской надземной дороги с грохотом двинулись дальше, а Джон Перкинс спустился по лестнице на улицу вместе со всем выпущенным на волю стадом.
Джон медленно шёл к своей квартире. Медленно, потому что в лексиконе его повседневной жизни не было слов «а вдруг?» Никакие сюрпризы не ожидают человека, который два года как женат и живёт в дешёвой квартире. По дороге Джон Перкинс с мрачным, унылым цинизмом рисовал себе неизбежный конец скучного дня.
Кэти встретит его у дверей поцелуем, пахнущим кольдкремом и тянучками. Он снимет пальто, сядет на жёсткую, как асфальт, кушетку и прочтёт в вечерней газете о русских и японцах, убитых смертоносным линотипом. На обед будет тушёное мясо, салат, приправленный сапожным лаком, от которого (гарантия!) кожа не трескается и не портится, пареный ревень и клубничное желе, покрасневшее, когда к нему прилепили этикетку: «Химически чистое». После обеда Кэти покажет ему новый квадратик на своём лоскутном одеяле, который разносчик льда отрезал для неё от своего галстука. В половине восьмого они расстелят на диване и креслах газеты, чтобы достойно встретить куски штукатурки, которые посыпятся с потолка, когда толстяк из квартиры над ними начнёт заниматься гимнастикой. Ровно в восемь Хайки и Муни-мюзик-холлная парочка (без ангажемента) в квартире напротив — поддадутся нежному влиянию Delirium Тгеmens *1 и начнут опрокидывать стулья, в уверенности, что антрепренёр Гаммерштейн гонится за ними с контрактом на пятьсот долларов в неделю. Потом жилец из дома по ту сторону двора-колодца усядется у окна со своей флейтой; газ начнёт весело утекать в неизвестном направлении; кухонный лифт сойдёт с рельсов; швейцар ещё раз оттеснит за реку Ялу *2 пятерых детей миссис Зеновицкой; дама в бледно-зелёных туфлях спустится вниз в сопровождении шотландского терьера и укрепит над своим звонком и почтовым ящиком карточку с фамилией, которую она носит по четвергам, — и вечерний порядок доходного дома Фрогмора вступит в свои права.
Джон Перкинс знал, что всё будет именно так. И ещё он знал, что в четверть девятого он соберётся с духом и потянется за шляпой, а жена его произнесёт раздражённым тоном следующие слова:
— Куда это вы, Джон Перкинс, хотела бы я знать?
— Думаю заглянуть к Мак-Клоски, — ответит он, — сыграть партию другую с приятелями.
За последнее время это вошло у него в привычку. В десять или в одиннадцать он возвращался домой. Иногда Кэти уже спала, иногда поджидала его, готовая растопить в тигеле своего гнева ещё немного позолоты со стальных цепей брака. За эти дела Купидону придётся ответить, когда он предстанет перед Страшным Судом со своими жертвами из доходного дома Фрогмора.
В этот вечер Джон Перкинс, войдя к себе, обнаружил поразительное нарушение повседневной рутины. Кэти не встретила его в прихожей своим сердечным аптечным поцелуем. В квартире царил зловещий беспорядок. Вещи Кэти были раскиданы повсюду. Туфли валялись посреди комнаты, щипцы для завивки, банты, халат, коробка с пудрой были брошены как попало на комоде и на стульях. Это было совсем не свойственно Кэти. У Джона упало сердце, когда он увидел гребёнку с кудрявым облачком её каштановых волос в зубьях. Кэти, очевидно, спешила и страшно волновалась, — обычно она старательно прятала эти волосы в голубую вазочку на камине, чтобы когда-нибудь создать из них мечту каждой женщины — накладку.
На видном месте, привязанная верёвочкой к газовому рожку, висела сложенная бумажка. Джон схватил её. Это была записка от Кэти:
«Дорогой Джон, только что получила телеграмму, что мама очень больна. Еду поездом четыре тридцать. Мой брат Сэм встретит меня на станции. В леднике есть холодная баранина. Надеюсь, что это у неё не ангина. Заплати молочнику 50 центов. Прошлой весной у неё тоже был тяжёлый приступ. Не забудь написать в Газовую компанию про счётчик, твои хорошие носки в верхнем ящике. Завтра напишу. Тороплюсь.
Кэти».
За два года супружеской жизни они ещё не провели врозь ни одной ночи. Джон с озадаченным видом перечитал записку. Неизменный порядок его жизни был нарушен, и это ошеломило его.
На спинке стула висел, наводя грусть своей пустотой и бесформенностью, красный с чёрными крапинками фартук, который Кэти всегда надевала, когда подавала обед. Её будничные платья были разбросаны впопыхах где попало. Бумажный пакетик с её любимыми тянучками лежал ещё не развязанный. Газета валялась на полу, зияя четырехугольным отверстием в том месте, где из неё вырезали расписание поездов. Все в комнате говорило об утрате, о том, что жизнь и душа отлетели от неё. Джон Перкинс стоял среди мёртвых развалин, и странное, тоскливое чувство наполняло его сердце.
Он начал, как умел, наводить порядок в квартире. Когда он дотронулся до платьев Кэти, его охватил страх. Он никогда не задумывался о том, чем была бы его жизнь без Кэти. Она так растворилась в его существовании, что стала, как воздух, которым он дышал, — необходимой, но почти незаметной. Теперь она внезапно ушла, скрылась, исчезла, будто её никогда и не было. Конечно, это только на несколько дней, самое большее на неделю или две, но ему уже казалось, что сама смерть протянула перст к его прочному и спокойному убежищу.
Джон достал из ледника холодную баранину, сварил кофе и в одиночестве уселся за еду, лицом к лицу с наглым свидетельством о химической чистоте клубничного желе. В сияющем ореоле, среди утраченных благ, предстали перед ним призраки тушёного мяса и салата с сапожным лаком. Его очаг разрушен. Заболевшая тёща повергла в прах его ларов и пенатов. Пообедав в одиночестве, Джон сел у окна.
Курить ему не хотелось. За окном шумел город, звал его включиться в хоровод бездумного веселья. Ночь принадлежала ему. Он может уйти, ни у кого не спрашиваясь, и окунуться в море удовольствий, как любой свободный, весёлый холостяк. Он может кутить хоть до зари, и гневная Кэти не будет поджидать его с чашей, содержащей осадок его радости. Он может, если захочет, играть на бильярде у Мак-Клоски со своими шумными приятелями, пока Аврора не затмит своим светом электрические лампы. Цепи Гименея, которые всегда сдерживали его, даже если доходный дом Фрогмора становился ему невмоготу, теперь ослабли, — Кэти уехала.
Джон Перкинс не привык анализировать свои чувства. Но, сидя в покинутой Кэти гостиной (десять на двенадцать футов), он безошибочно угадал, почему ему так нехорошо. Он понял, что Кэти необходима для его счастья. Его чувство к ней, убаюканное монотонным бытом, разом пробудилось от сознания, что её нет. Разве не внушают нам беспрестанно при помощи поговорок, проповедей и басен, что мы только тогда начинаем ценить песню, когда упорхнёт сладкоголосая птичка, или ту же мысль в других, не менее цветистых и правильных формулировках?
«Ну и дубина же я, — размышлял Джон Перкинс. — Как я обращаюсь с Кэти? Каждый вечер играю на бильярде и выпиваю с дружками, вместо того чтобы посидеть с ней дома. Бедная девочка всегда одна, без всяких развлечений, а я так себя веду! Джон Перкинс, ты последний из негодяев. Но я постараюсь, загладить свою вину. Я буду водить мою девочку в театр, развлекать её. И немедленно покончу с Мак-Клоски и всей этой шайкой».
А за окном город шумел, звал Джона Перкинса присоединиться к пляшущим в свите Момуса. А у Мак-Клоски приятели лениво катали шары, практикуясь перед вечерней схваткой. Но ни венки и хороводы, ни звяканье кия не действовали на покаянную душу осиротевшего Перкинса. У него отняли его собственность, которой он не дорожил, которую даже скорее презирал, и теперь ему недоставало её. Охваченный раскаянием, Перкинс мог бы проследить свою родословную до некоего человека по имени Адам, которого херувимы вышибли из фруктового сада.
Справа от Джона Перкинса стоял стул. На спинке его висела голубая блузка Кэти. Она ещё сохраняла подобие её очертаний. На рукавах были тонкие, характерные морщинки — след движения её рук, трудившихся для его удобства и удовольствия. Слабый, но настойчивый аромат колокольчиков исходил от неё. Джон взял её за рукава и долго и серьёзно смотрел на неотзывчивый маркизет. Кэти не была неотзывчивой. Слёзы — да, слёзы — выступили на глазах у Джона Перкинса. Когда она вернётся, всё пойдёт иначе. Он вознаградит её за своё невнимание. Зачем жить, когда её нет?
Дверь отворилась. Кэти вошла в комнату с маленьким саквояжем в руке. Джон бессмысленно уставился на неё.
— Фу, как я рада, что вернулась, — сказала Кэти. — Мама, оказывается, не так уж больна. Сэм был на станции и сказал, что приступ был лёгкий и всё прошло вскоре после того, как они послали телеграмму. Я и вернулась со следующим поездом. До смерти хочется кофе.
Никто не слышал скрипа и скрежета зубчатых колёс, когда механизм третьего этажа доходного дома Фрогмора повернул обратно на прежний ход. Починили пружину, наладили передачу — лента двинулась, и колёса снова завертелись по-старому.
Джон Перкинс посмотрел на часы. Было четверть девятого. Он взял шляпу и пошёл к двери.
— Куда это вы, Джон Перкинс, хотела бы я знать? — спросила Кэти раздражённым тоном.
— Думаю заглянуть к Мак-Клоски, — ответил Джон, — сыграть партию — другую с приятелями.
-----------------------------------------------------------
*1. Белая горячка (лат.)
*2. На реке Ялу происходили бои во время русско-японской войны.
1907
Источник
http://sheba.spb.ru/lib/genry_mayatnik.htm 
Что тоооже, по сути, не плохо 
