Бабашинский Иван Осипович (29 сентября 1838 - ?)

Крестьянский сын Иван Павлович Павлов, 17 лет, показал, что занимался постоянно работами в заведениях Козловского и Степута; к последнему поступил 26 июня помощником; работы его заключались в снятии с приходивших лиц фотографических карточек и копий с них, и, кроме того, во все время своего нахождения у Степута печатал картины с уже находившихся у Степута стекол, двух женщин с цепями на руках и подломанным крестом, две мужских и одну женскую фигуру в группе деревьев, преступника Михайлова в тюрьме, женщину с двумя детьми и предъявленный ему писанный по-польски оттиск. Во всех этих работах принимал участие и Бабашинский, которое заключалось в том, что в отсутствие Степута он принимал заказы, получал деньги, если же не было ни Степута, ни Бобашинского, то все это исполнял сам Павлов. Бабашинский лакировал карточки и иногда печатал их.
Со времени поступления к Степуту видел, что Шукст приходил в фотографию раза четыре или пять; первые разы по случаю заказа картинки, изображающей женщину с двумя детьми, из коих одно на руках; один раз принес для снятия печатный листок на польском языке, которого негатив взят при обыске. В этот приход Шукст застал в фотографии его и Бабашинского, а Степут пришел позже; кого же он заставал в фотографии в другие разы, Бабашинского или Степута, припомнить не может, но помнит, что во все приходы Шукста в фотографию лично сам его не видел. Рошковский приходил в фотографию чаще Шукста, но сколько именно раз был, определенно сказать не может. В один из приходов он заказал копии с визитных карточек, а потом приходил несколько раз за этими карточками; видел ли Рошковский негативы с листка, утверждать не может.
«В начале октября, юнкер, которого я фамилии не знаю, принес печатный листок; Степута в это время дома не было, а находился Бабашинский; прочитав принесенную бумагу, они оба, т.е. юнкер и Бабашинский, пришли ко мне, причем Бабашинский сказал, чтобы я снял с бумаги на стекло; когда я приступил к работе, в то время вошел Степут, которому я передал приказание Бабашинского. Так как этот лист был приклеен к столбу, то Степут посмотрел на него и сказал мне «сымайте». После этого, я снял на стекло, облил купоросом и показал Степуту, который, посмотрев на перевод, сказал «хорошо»; после чего я и поставил стекло в шкаф. В то время, когда я обливал стекло, то заметил, что принесенный юнкером листок находился у него в руках, который он им читал. Кто снял со столба листок, взял ли его юнкер или кто другой и когда он унес из квартиры, я не знаю, потому что находился в другой комнате. После сего Бабашинский и Степуто сказали .мне однажды, нужно отпечатать на бумаге этот листок, чтобы посмотреть хорошо ли выйдет, но, по неимению времени, я все откладывал и только недели чрез две или три я, по настоянию Степута и Бабашинского, перевел этот оттиск на бумагу, причем по неосторожности разбил стекло, отпечатан мною был только один предъявленный мне экземпляр. Что было написано в принесенной юнкером бумаге, мне неизвестно, потому что я польского языка не знаю.
«Картины: три фигуры в группе деревьев и две женщины в цепях и Михайлова в тюрьме, мною были отпечатаны с находившихся уже у Степута стекол, в тот же день, когда переводил бумагу, принесенную юнкером; остальные же картины (портреты Герцена, Огарева и Мицкевича в гробу) я не снимал и не видел у Степута».
Бабашинский, после упорного запирательства во всех падавших на него обвинениях, на очной ставке с Шукстом сознался, что принесенное Шукстом воззвание он, действительно, видел и читал; когда они его прочли, Шукст сказал: «нельзя ли его снять и посмотреть, выйдет ли что-нибудь»; в это время и он, Бабашинский, повторил то же и просил Шукста, чтобы он дат его для пробы, а затем отдали его фотографу, который и снял, однако, в то время, когда он, Бабашинский, был уже в другой комнате, а потому, куда девался оригинал, - не знает. Читал ли Степут воззвание придя домой, не видел и с ним об оном никогда не разговаривал. Незадолго до ареста он, Бабашинский, точно напомнил Павлову, сделал ли он хотя один экземпляр, чтобы посмотреть, как выйдет. Кем принесены были к Степуту найденные при обыске и предъявленные ему оттиски с картин, не знает; может, однако, сказать, что из этих картин он никому ни одной не давал.

По всеподданнейшему докладу обстоятельств, обнаруженных комиссиею, последовало повеление: студентов Бабашинского и Степута, применяясь к 592 ст. XV т. кн. II, предать суждению Правительствующего Сената.
Бабашинский и Степут, были вытребованы в присутствие I отделения V департамента Сената, дали подписки в том, что при производстве следствия пристрастных допросов им делаемо не было и что прочитанные им в сенате показания, ими данные на допросах и очных ставках, они утверждают; но при этом Бабашинский добавил, что донос на него представлен Павловым из мести; вина же его состоит в одном только любопытстве, и цели никакой не было ни со стороны его, ни со стороны Шукста.
«Сообразив вышеизложенные обстоятельства настоящего дела с законами, прав, сенат находит, что подсудимые студенты Медико-Хирургической академии Бонифаций Степут и Иван Бобашинский оказываются, по мере участия их в преступных деяниях, за которые преданы суду - не одинаково виновными. Главнейшее обвинение их заключается в воспроизведении фотографически крайне возмутительного воззвания на польском языке к полякам, в котором, при описании в самых дерзких выражениях настоящего управления Царством, поляки призываются к отделению Польши и к непримиримой беспрерывной борьбе без уступок, пока не изгонят из Польши последнего врага. По этому предмету обвинения более виновным оказывается Иван Бабашинский. Ему принес экземпляр печатного воззвания юнкер Шукст, в отсутствие Степута; тогда же Бабашинский прочел воззвание и отдал оное работнику для снятия на бумагу и потом напоминал ему о сем. В другом виде представляется вина по сему обвинению Бонифация Степута. Хотя он видел листок, принесенный Шукстом, в день снятия оного на стекло; но по показанию его, ничем не опровергнутому, содержания напечатанного на том листке он в то время не знал, а узнал содержание лишь за три дня до ареста, когда готов был снимок, и хотел донести, но не успел. Таким образом, Бабашинский виновен в распоряжении о воспроизведении напечатанного без дозволения цензуры сочинения, принадлежащего к числу тех, о коих упоминается в статьях Уложения о преступлениях государственных, а Степут в недонесении о сем. Кроме сего, в фотографическом заведении Степута найдены недозволенные правительством рисунки и карточки Обращаясь к определению подсудимым наказания, прав, сенат находит, что согласно 164 ст. Ул., по неимению закона, коим определялось бы наказание за совершенное ими преступное деяние, надлежит применить к вине их 1366 ст Ул., коею определяются наказания за преступления по важности и роду своему наиболее с их виною сходные, а именно о наказании содержателей типографий и литографий за напечатание без дозволения цензуры сочинений, изображений и т. п., принадлежащих к числу тех, о коих упоминается в статьях 197, 207, 279, 282, 285, 286 и друг. Ул. о нак. Имея в виду, что в этих случаях содержатели типографий и литографий, по упомянутой 1366 ст., подвергаются наказаниям, определенным за сочинение и распространение означенного рода сочинений, изображений и т. п., прав, сенат признает, что воззвание к полякам, которое переведено было на бумагу по распоряжению Бабашинского, должно быть отнесено к разряду тех сочинений, о коих упоминается в ст 285 Ул., ибо по содержанию своему имеет целью возбудить к бунту и явному неповиновению власти верховной. Засим, так как Бобашинский в распространении означенного воззвания не виновен, то согласно 2 ч. Означенной 285 ст., он подлежит заключению в крепости на время от 2-х до 4-х лет, с лишением некоторых особенных по ст. 54 Улож. прав и преимуществ, и во внимание к добровольному его сознанию, в низшей мере сего наказания, а именно заключению на два года. Переходя к назначению наказания Бонифацию Степуту, правительствующий сенат, при отсутствии обстоятельств, которые опровергали бы показание его, что он узнал о содержании воззвания лишь за три дня до ареста и имел намерение донести, но не донес по встретившимся препятствиям, - признает, что ему следует, на основ. 138 ст. Ул., сделать строгое внушение о всяком признаке преступления государственного доносить немедленно. По сим сображениям прав, сенат определяет:
1) студента Бабашинского, виновного в получении возмутительного воззвания к полякам и в распоряжении о воспроизведении оного фотографически, заключить в крепость на два года, с лишением некоторых особенных, по ст. 54 Ул., прав и преимуществ, а по освобождении из крепости отдать под надзор местной полиции на один год;
2) студенту Степуту за недонесение об известном ему воззвании, сделать строгое внушение, чтобы он доносил о всяком признаке преступления государственного немедленно подлежащему начальству […].

После освобождения из крепости по распоряжению министра внутренних дел П.А.Валуева был выслан на жительство в одну из отдаленных губерний под строгий полицейский надзор. Назначив в качестве места ссылки Архангельскую губернию, министр просил губернатора А.Г.Казначеева отправить Бабашинского в один из уездных городов и установить над ним строгий полицейский надзор. 14 марта 1863 года было принято решение об отправке И.О.Бабашинского в город Пинегу.
30 апреля 1866 г. в сопровождении конвоира Иван Бабашинский вышел по этапу из Санкт-Петербурга в Архангельск. Его путь пролегал через Шлиссельбург, Лодейное поле, Вытегру, Кречетово, Каргополь, села: Архангело, Федотово, Кодиму, Сию, город Холмогоры. 30 июня прибыл в Архангельск, 8 июля отправлен в город Пинегу, куда прибыл 14 июля.

Интересные данные о жизни ссыльных поляков в Архангельской губернии и их взаимоотношениях с местным населением и власть предержащими приводит в своей диссертации Л.П.Кононова: «Ссыльные проживали на частных квартирах, снимая комнаты на собственные средства или за счет «квартирных денег», получаемых из казны. Иногда, в целях экономии, поднадзорные снимали комнату на несколько человек. Прибыв в место назначения, польские ссыльные давали подписку о безотлучном пребывании в городе. Однако если губернское начальство и Министерство внутренних дел находили обоснованными ходатайства о поездке на родину для свидания с родственниками или продажи имения, им давалось соответствующее разрешение на отпуск».
Важнейшим ограничением польских политических ссыльных была перлюстрация их корреспонденции. Просмотр корреспонденции ссыльных поляков получил законодательное закрепление уже после восстания 1830 - 1831 годов в правилах, специально изданных в 1833 году. После 1863 года эти правила были взяты за основу для контроля за перепиской вновь прибывших ссыльных и дополнены другими нормативно-правовыми актами. Так, 2 января 1864 года были утверждены Правила о наблюдении за корреспонденцией лиц, обнаруживших вредные политические стремления. Эти правила, изданные в связи с массовой ссылкой, в дальнейшем применялись и по отношению к другим категориям политических преступников. В соответствии с предписаниями, почтовая и телеграфная переписка лиц, состоявших под надзором полиции, могла вестись лишь с ведома местного полицейского начальства. Таким образом, контролировать переписку ссыльных, проживавших в губернских городах должны были губернаторы, а у отбывавших ссылку в уездных городах - уездные исправники. При этом сотрудники почтовых контор и телеграфных станций были обязаны задерживать все телеграммы и письма, приходившие на имя поднадзорных. Далее корреспонденция поступала непосредственно на предварительный просмотр к вышеназванному начальству, которое принимало решение о передаче послания ссыльному или же задержании корреспонденции. Уездные исправники должны были предоставлять задержанные письма в распоряжение губернатора. Тот же порядок устанавливался для отправки корреспонденции. Разрешение об отдаче того или иного послания на почту мог сделать только губернатор или уездный начальник после перлюстрации. В связи с тем, что ссыльные поляки писали преимущественно на родном языке, при проверке их писем возникали проблемы, поэтому правительство специально выделяло деньги на содержание чиновников, знавших польский язык. Эта практика начала применяться еще в 1830-ые годы и получила распространение в связи с массовой ссылкой после восстания 1863 года.
Судя по выявленным архивным документам Иван Бабашинский, находясь в ссылке, не поддерживал отношений со своими близкими.
Так, 24 марта 1871 г. на имя архангельского губернатора пришла записка от политического ссыльного Ивана Бабашинского, проживавшего в г. Омске Томской губернии, следующего содержания: «В 1863 или 1864 г. по какому-то политическому делу выслан из Санкт-Петербурга в Архангельскую губернию брат мой Иван Осипович Бабашинский, и со времени высылки ни я, ни родные не имеют от него никаких известий. Поэтому осмеливаюсь утруждать Ваше Превосходительство покорнейшею просьбой: не окажите уведомить меня через Омское городовое полицейское управление, где находится упомянутый брат мой». (Речь идет об Иване-Викторе Ивановиче Бабашинском (31 (19).03.1845 - ?), двоюродном брате Ивана Осиповича). К сожалению, других документов по этому вопросу в архивном деле больше нет.

Далее хотелось бы остановиться на вопросе взаимоотношений ссыльных и представителей местной власти.
Согласно воспоминаниям ссыльных, приведенных Л.П.Кононовой, уездные чиновники были далеки от идеала. Так, ссыльный А. И. Стронин, находившийся в 1863 году под надзором полиции в Мезени, в своем дневнике давал резко отрицательные характеристики представителям мезенской администрации, описывая их как бездельников, пьяниц и воров. Например, о городничем он отзывался следующим образом: «Будучи сам родом поляк и находясь в кротких отношениях с подвергнутым его надзору ссыльным, поляком же, Свекловским, он однажды в пьяном виде поссорился с ним и, недолго думая, посадил его в полицию. Проснувшись, стал просить у него прощения, но тот принял только освобождение, извинение же не счел удобным принимать и принес жалобу губернатору. Узнав об этом, городничий со следующей же почтой пишет губернатору, что арестовал Свекловского за произнесение им оскорбительных слов против государя императора (забывая, что в таком случае не надо было ни извиняться, ни спешить освободить арестованного). Губернатор назначил следствие и над городничим и над Свекловским». Дальнейший надзор над ссыльными губернатор, вопреки установленным правилам, поручил не городничему, а уездному исправнику.
Далее, характеризуя городничего, Стронин писал «...кроме того, что человек без малейших правил, малейших нравственных понятий, есть еще и ежедневный пьяница, успевший за два месяца надоесть всем и каждому до того, что перед ним запирают двери даже канцелярские, что, однако не мешает ему, коль скоро предосторожность эта забыта, прорваться и все-таки попросить водки». Характеризуя остальных мезенских чиновников, Стронин писал: «Казначей даже в Мезени успел прослыть за образец дурака. Доктор отроду не прописал здесь ещё ни одного рецепта, потому что ни одной минуты не бывает трезв. Если же когда-нибудь это и случится, то он тотчас же бежит за своим рецептом и рвет его. И ходит себе наш эскулап по единственной улице, спустив с плеч шинель, окруженный мальчишками и провожаемый криками их: Шарик! Шарик! (Прозвище дано по его собачке).
Судья [...] предпочитает вечное сидение «в своей конуре и фабрикацию там своих судебных приговоров и мнений, из которых еще ни одно не было никогда утверждено ни уголовной, ни гражданской палатой».
Подобные отзывы давались автором и по поводу других мезенских чиновников. В итоге ссыльный делал вывод о том, что «...как в умственном, так и в нравственном отношении общий уровень чиновничества здесь несравненно еще ниже, чем в остальной России».
Факты и оценки, данные представителям мезенской власти, подтверждаются сведениями из воспоминаний ссыльного Болеслава Лимановского, также находившегося под надзором полиции в этом городе. В своих мемуарах он писал, что именно в Мезени он понял, что типы чиновников, описанные Салтыковым-Щедриным в «Губернских очерках» существуют на самом деле. В качестве одного из примеров он приводил того самого доктора, прозванного в Мезени Шариком. Данная им характеристика полностью совпадает с описанием А.И. Стронина.
Принимая во внимание моральный облик и профессиональные качества местных чиновников становится понятным, почему и в уездных городах, и в губернском центре в качестве грамотных и способных канцелярских служащих были востребованы многие ссыльные поляки.
Относительно образа жизни поднадзорных архивные материалы содержат довольно скудные сведения. Исправники чаще всего ограничивались краткими характеристиками типа: «определенных занятий не имеет, поведения хорошего». Тем не менее, некоторые выводы об образе жизни и занятиях политических преступников сделать все-таки можно.
Основная часть поднадзорных поляков вела замкнутую жизнь. Круг их общения составляли преимущественно польские ссыльные. Что касается отношений бывших мятежников с местными жителями, то они складывались достаточно ровно, хотя последние старались не заводить дружбы с поляками, опасаясь повышенного внимания полиции. В одном из своих рапортов в ноябре 1865 года Шенкурский уездный исправник описывал взаимоотношения населения Шенкурска с политическими ссыльными следующим образом: «Местные жители благосклонно общаются с поднадзорными, так как они уважают местные обычаи и подчиняются существующему порядку. Но общение ограничивается обыкновенным знакомством, а иногда местные жители дают им в кредит деньги, так как поднадзорные расплачиваются с ними сполна, честно, при первой же возможности. Особенных отношений у пришельцев с местными жителями не существует, так же, как и влияния их друг на друга не замечено. Национальных предубеждений практически нет».
Особенностью жизни польских ссыльных было их довольно компактное проживание и отсутствие контактов с отбывавшими наказание в тех же городах поднадзорными других национальностей. Это объяснялось серьезными отличиями в мировоззрении поляков и русских ссыльных. На данный факт обращал внимание в своих воспоминаниях А.И. Стронин, находившийся в 1864 году под надзором полиции в Пинеге. Он писал: «Что за склад ума, какая даль понимания между ними и нами. Когда пришлют русского, то знаешь наперед; что в коренных убеждениях, убеждениях так сказать, времени, истории, века, непременно сойдешься, тут же между нами лежит целая пропасть...»
Уездные исправники в своих рапортах называли следующие особенности, объединявшие всех польских ссыльных: отсутствие постоянных занятий, тяжелое материальное положение, в целом хорошее поведение и внешняя политическую благонадежность. Основными занятиями поляков были прогулки по городским улицам, сочинение писем родным и знакомым, чтение польских и русских книг и газет, посещение поднадзорных товарищей, игра в карты. Некоторые занимали свободное время различными увлечениями: вырезкой фигур из алебастра, игрой на музыкальных инструментах, рисованием.