Бессонница

Уважаемая Ольга Николаевна!

Первое воскресение Великого Поста. Праздник Торжества Православия

Эдуард Качан


Введение.

Православный праздник – что это? У многих людей при мысли о православных праздниках возникает образ вереницы бабулек с кошелками, спешащих к православному Храму для того, чтобы батюшка освятил им яблоки. Но если серьезно – освящение фруктов или меда – дело десятое. На самом деле православный календарь составлен очень мудро. Если относиться к нему всерьез, вглядываться в него, то можно многое понять и в православном христианстве, и в Святом Писании, и в том, как нам нужно жить.

Вот мы и попробуем это сделать – вглядеться и понять.

Если честно, этот текст уже есть на странице – он включен в сборник рассказов «Богдан и его семья (беседы о православных праздниках)». Но сборник довольно большой, более 30 рассказов, а толстые книги не все любят. Поэтому и было решено поместить каждый рассказ по отдельности, для того, чтобы читатель мог выбрать – посмотреть ему маленький рассказик на пару страниц, или же всю книгу сразу.


Богдан – подросток. Как и всякий подросток, он учится в школе, гоняет с приятелями на велосипеде и даже иногда ходит на рыбалку. Конечно, у Богдана есть мама и папа. А еще – две младшие сестры, погодки Тоня и Таня. Тоня серьезная и вдумчивая, Таня шумная и шаловливая. В общем - обычная семья.

А еще родители Богдана ходят в Храм Божий. И детей, конечно же, берут с собой. Сколько Богдан себя помнит, жизнь его семьи тесно связана с Церковью, с православным христианством. Утренние и вечерние молитвы, исповедь и Святое Причастие – все это хорошо знакомо и Богдану, и Тане, и Тоне.

Конечно, в семье чтят православные праздники – и двунадесятые, и великие, и дни памяти святых… И у Богдана, и у его сестер возникает множество вопросов. В честь какого события Священной Истории установлен тот или иной праздник? Что мы приобретаем, когда празднуем его? И так далее…

Папа с мамой стараются отвечать так, чтобы их любимым чадам было понятно. А иной раз об одном и том же празднике происходит несколько бесед – и такое бывает.

Мы подслушали некоторые их разговоры, и передаем их вам.

Первое воскресение Великого поста. Праздник Торжества Православия.


В тот день Богдан листал церковный календарь.

- О, пап! – сказал он отцу. – Какое странное название у праздника – Торжество Православия! Празднуется в первое воскресение Великого поста.

- А что странного? – не понял папа.

- Торжество Православия – это Пасха! – сказал убежденного Богдан. - Христос ведь воскрес! А значит – христианство и так восторжествовало над всеми другими религиями!

- Воскресение Христово действительно доказывает, что именно христианство и есть правильная, истинная религия, - сказал папа. – Но праздник Торжества Православия установлен в честь торжества не над другими религиями, а в честь торжества над ересями! Вот ведь какая штука, сынок – еретики тоже называли себя христианами! Праздник Торжества Православия установлен в честь того, что православие - есть более полное, более правильное, более истинное христианство, чем «христианство» ариан, «христианство» несториан, «христианство» иконоборцев. Понятно, сынок?

- Понятно, - сказал Богдан, но по его тону папа понял, что объяснил сыну не все.

- Сынок, у тебя есть любимая фраза в Библии? – спросил он. – Какое-то любимое предложение?

- Я всю Библию люблю, - сказал Богдан неуверенно.

- Так не бывает, - сказал папа. – Вся Библия очень ценна для нас, но все мы разные, и потому какие-то слова Писания радуют нас, а какие-то оставляют равнодушными. Вот, к примеру, - папа открыл Библию. – Открываем книгу «Паралипоменон». Это – хроники, очень нужные для понимания других мест Писания, но, как любые хроники, не слишком интересные. «В Гаваоне жили: отец гаваонитян, имя жены его Маха, - начал читать папа. – И сын его, первенец Авдон, за ним Цур, Кис, Ваал, Наддав, Гедор…» (1 Пар. 8, 29-30).

- Ладно, я понял! – оборвал папу Богдан. – Конечно, хроники не очень интересны. Я больше всего люблю слова Господа, которыми заканчивается Евангелие от Матфея.

- «И се, Я с вами во все дни до скончания века!» (Мф. 28, 20) - сказал папа по памяти. – Хорошие слова, и они означают, что Господь не бывает неверным нам, не смотря на то, что мы, люди, частенько оказываемся неверны Ему! Господь никогда не бросит нас, Своих учеников, Свою Церковь! Но я больше всего люблю слова из «Первого послания к Тимофею»: «И беспрекословно – великая благочестия тайна: Бог явился во плоти» (1 Тим. 3, 16). На мой взгляд, это – самая радостная весть Писания – Тот, Кто Сотворил нас, стал Человеком, стал одним из нас, чтобы мы могли в вечности быть с Ним! И ты знаешь, все ереси, все секты родились, когда люди пытались поставить под сомнение именно это, именно факт того, что Бог действительно Стал Человеком!

- Все? – уточнил Богдан.

Папа улыбнулся.

- Ну, это я, пожалуй, преувеличил, - сказал он. – Были секты, родившиеся на библейской почве, но тайна Боговоплощения им была не очень интересна. Например, веке то ли в 18-м, то ли в 19-м в России появилась секта «прыгунов». Они на своих «богослужениях» прыгали и плясали, а не молились, как молимся мы. На изумленный вопрос, зачем они это делают, «прыгуны» отвечали, что царь Давид плясал перед Ковчегом Завета и Бог не вменил ему это во грех. Насколько мне известно, «прыгуны» трактатов о Боговоплощении Христа не писали – ни правильных, ни еретических.

- А Давид действительно плясал перед Ковчегом Завета? – уточнил Богдан.

- Да, был такой случай (2 Цар. 6, 16), - сказал папа. – И Господь действительно не вменил этого Давиду во грех. Наверное, для «прыгунов» этот факт значил больше, чем для тебя и для меня, но, все-таки, это не основание, чтобы провозглашать новую религию!

- А что было с этими «прыгунами» дальше? – спросил Богдан.

- То, что и с большинством сект – попрыгали немного, да и сгинули. И только книги по истории Церкви хранят память о них, - сказал папа. – Но я, собственно, не о «прыгунах» говорить хотел. Все серьезные, значимые, «большие» ереси, которые потрясали церковную жизнь – все они нападали именно на тайну Боговоплощения, сынок. Для них почему-то было не приемлемо то, что Бог стал Человеком на самом деле! Поэтому некоторые еретики утверждали, что Христос – не Бог, ну, или – не совсем Бог.

- Как это – не совсем Бог? – не понял Богдан.

- Я и сам это не очень понимаю, - сказал папа. – Но так утверждали еретики ариане. Они говорили, что Христос «подобносущен» Отцу – то есть просто похож. Но на Первом и Втором Вселенских Соборах Церковь отвергла такую идею! Апостолы считали Христа Истинным Богом (1 Ин. 5, 20; Рим. 9, 5; Ин. 1, 1; Ин. 10, 30 и многое другое), значит - и мы, их последователи, должны относиться ко Христу как к Истинному Богу, а не просто «похожему»! Потом, сынок, было много других ересей, которые утверждали, что Христос – да, Бог, но не Человек! Или – не совсем Человек!

- Как это – не человек? – не понял Богдан. – А кто тогда? И как это – «не совсем человек»?

- Еретики первого века «докеты» говорили, что Христос не стал Человеком, а просто казался человеком, - ответил папа. - Само название «докеты» происходит от греческого «докео» - «кажусь». Это было еще во времена апостолов, и апостолы в своих посланиях много писали о том, что Христос – действительно Человек, истинный Человек! Потом докеты сгинули в веках, но новые ереси все появлялись и появлялись. Одни еретики говорили, что у Христа нет человеческого ума (а есть только Божественный ум), другие – что у Него нет человеческой воли (а есть только воля Божественная). Но Церковь отвергала эти попытки умалить человечность во Христе! Собор за Собором утверждали вновь и вновь – Христос Истинный Бог и Истинный Человек, Во всем Бог и во всем Человек. У Него есть все, что и у нас, других людей. Нет во Христе только греха (1 Петр. 2, 22).

- Это долго продолжалось? – спросил Богдан. – Я имею ввиду, эти споры?

- Несколько веков, - сказал папа. – Последней крупной ересью была ересь иконоборцев, которая терзала Церковь в восьмом веке. Но Православие восторжествовало и здесь – отцы Церкви того времени обосновали и доказали – если Бог действительно стал Человеком и действительно имел человеческое Тело, то это Тело можно изображать на иконах! В ветхозаветные времена был запрет на изображения, и он был понятен. Тогда Господь еще не облекся в человеческую плоть, а где нет плоти, там и изображение невозможно! Что не нарисуй – все равно ошибешься! Но в Новозаветные времена все стало по другому. Человеческую плоть Христа видели тысячи людей, и потому ее можно изображать без ошибок!

- Да, конечно, - согласился Богдан.

- Победой над иконоборцами завершилась эпоха Вселенских Соборов, - сказал папа. – Православие доказало свою правоту. После завершения Седьмого Вселенского Собора, 18 февраля 843 года, состоялось особое торжество. Патриарх Константинопольский Мефодий установил праздничное Богослужение – так появился особый чин, который и называют «Чин Торжества Православия». Мы празднуем победу Православия над ересями и расколами, сынок! По сути, мы празднуем то, что правильное, православное, апостольское понимание христианства восторжествовало над ложными пониманиями!

- Пап, а о чем принято молиться в этот день? – спросил Богдан. – Чтобы все люди стали православными?

- Это хорошая молитва, сынок, - сказал папа. – Но не нужно забывать и о том, что и древние еретики были людьми, и они по своему любили Христа, просто они сбились с пути. Нужно молить Господа, чтобы Он не допустил и нам сбиться с пути так же, как сбились те бедняги! Есть еретики и сейчас, сынок! Например – иеговисты, которые напоминают древних ариан. Как видишь – люди и сейчас сбиваются с пути… Нужно молиться о их обращении в Православие, а так же о том, чтобы и нас, слабых и грешных, не постигла похожая беда! Нужно просить Господа даровать нам самим правильное понимание Православия, и правильную жизнь, достойную Церкви Христовой! В общем, сынок, - главное, чтобы Православие восторжествовало в каждом из нас!

© «Стихи и Проза России»
Рег.№ 0208247 от 5 августа 2015 в 10:53

Благовещение Сергей Авверинцев.


Меж голых, дочиста отмытых стен,

где глинян пол и низок свод; в затворе

меж четырех углов, где отстоялась

такая тишина, что каждой вещи

возвращена существенность: где камень

воистину есть камень, в очаге

огонь — воистину огонь, в бадье

вода — воистину вода, и в ней

есть память бездны, осененной Духом, –

а больше взгляд не сыщет ничего, –

меж голых стен, меж четырех углов

стоит недвижно на молитве Дева.

Отказ всему, что — плоть и кровь; предел

теченью помыслов. Должны умолкнуть

земные чувства. Видеть и внимать,

вкушать, и обонять, и осязать

единое, в изменчивости дней

неизменяемое: верность Бога.



Стоит недвижно Дева, покрывалом

поникнувшее утаив лицо,

сокрыв от мира — взор, и мир — от взора;

вся сила жизни собрана в уме,

и собран целый ум в едином слове

молитвы.

Как бы страшно стало нам,

когда бы прикоснулись мы к такой

сосредоточенности, ни на миг

не позволяющей уму развлечься.

Нам показалось бы, что этот свет

есть смерть. Кто видел Бога, тот умрет,–

закон для персти.



Праотец людей,

вкусив и яд греха, и стыд греха,

еще в Раю искал укрыть себя,

поставить Рай между собой и Богом,

творенье Бога превратив в оплот

противу Бога, извращая смысл

подаренного чувствам: видеть все —

предлог, чтобы не видеть, слышать все —

предлог, чтобы не слышать; и рассудок

сменяет помысл помыслом, страшась

остановиться.



Всуе мудрецы

об адамантовых учили гранях,

о стенах из огня, о кривизне

пространства: тот незнаемый предел,

что отделяет ум земной от Бога,

есть наше невнимание. Когда б

нам захотеть всей волею — тотчас

открылось бы, как близок Бог. Едва

достанет места преклонить колена.



Но кто же стерпит, вопрошал пророк,

пылание огня? Кто стерпит жар

сосредоточенности? Неповинный,

сказал пророк. Но и сама невинность

с усилием на эту крутизну

подъемлется.

Внимание к тому,

что плоти недоступно, есть для плоти

подобье смерти. Мысль пригвождена,

и распят ум земной; и это — крест

внимания. Вся жизнь заключена

в единой точке словно в жгучей искре,

все в сердце собрано, и жизнь к нему

отхлынула. От побелевших пальцев,

от целого телесного состава

жизнь отошла — и перешла в молитву.



Колодезь Божий. Сдержана струя,

и воды отстоялись. Чистота

начальная: до дна прозрачна глубь.

И совершилось то, что совершилось:

меж голых стен, меж четырех углов

явился, затворенную без звука

минуя дверь и словно проступив

в пространстве нашем из иных глубин,

непредставимых, волей дав себя

увидеть,– тот, чье имя: Божья сила.

Кто изъяснял пророку счет времен

на бреге Тигра, в огненном явясь

подобии. Кто к старцу говорил,

у жертвенника стоя. Божья сила.



Он видим был — в пространстве, но пространству

давая меру, как отвес и ось,

неся в себе самом уставы те,

что движут звездами. Он видим был

меж голых стен, меж четырех углов,

как бы живой кристалл иль столп огня.

И слово власти было на устах,

неотвратимое. И власть была

в движенье рук, запечатлевшем слово.



Он говорил. Он обращался к Ней.

Учтивость неба: он Ее назвал

по имени. Он окликал Ее

тем именем земным, которым мать

Ее звала, лелея в колыбели:

Мария! Так, как мы Ее зовем

в молитвах: Благодатная Мария!



Но странен слуху был той речи звук:

не лепет губ, и языка, и неба,

в котором столько влажности, не выдох

из глуби легких, кровяным теплом

согретых, и не шум из недр гортани,-

но так, как будто свет заговорил;

звучание без плоти и без крови,

легчайшее, каким звезда звезду

могла б окликнуть: “Радуйся, Мария!”



Звучала речь, как бы поющий свет:

“О, Благодатная – Господь с Тобою –

между женами Ты благословенна -”

Учтивость неба? Ум, осиль: Того,

Кто создал небеса. Коль эта весть

правдива, через Вестника Творец

приветствует творение. Ужель

вернулось время на заре времен

неоскверненной: миг, когда судил

Создатель о земле Своей: “Добро

зело”,– и ликовали звезды? Где ж

проклятие земле? Где, дочерь Евы?

И все легло на острие меча.



О, лезвие, что пронизало разум до

сердцевины. Ты, что призвана:

как знать, что это не соблазн? Как знать,

что это не зиянье древней бездны

безумит мысль? Что это не глумленье

из-за пределов мира, из-за грани

последнего запрета?



Сколько дев

языческих, в чьем девстве — пустота

безлюбия, на горделивых башнях

заждались гостя звездного, чтоб он

согрел их холод, женскую смесив

с огнем небесным кровь; из века в век

сидели по затворам Вавилона

служанки злого таинства, невесты

небытия; и молвилась молва

о высотах Ермонских, где сходили

для странных браков к дочерям людей

во славе неземные женихи,

премудрые,- и покарал потоп

их древний грех.



Но здесь – иная Дева,

в чьей чистоте — вся ревность всех пророков

Израиля, вся ярость Илии,

расторгнувшая сеть Астарты; Дева,

возросшая под заповедью той,

что верному велит: не принимать

языческого бреда о Невесте

превознесенной. Разве не навек

отсечено запретное?

Но Вестник

уже заговорил опять, и речь

его была прозрачна, словно грань

между камней твердейшего, и так

учительно ясна, чтобы воззвать

из оторопи ум, смиряя дрожь:

“Не бойся, Мариам; Ты не должна

страшиться, ибо милость велика

Тебе от Бога”.



О, не лесть: ни слова

о славе звездной: все о Боге, только

о Боге. Испытуется душа:

воистину ли веруешь, что Бог

есть Милостивый? — и дает ответ:

воистину! До самой глубины:

воистину! Из сердцевины сердца:

воистину! Как бы младенца плач,

стихает смута мыслей, и покой

нисходит. Тот, кто в Боге утвержден,

да не подвижется. О, милость, милость,

как ты тверда.



И вновь слова звучат

и ум внимает:

“Ты зачнешь во чреве,

И Сын родится от Тебя, и дашь

Ему Ты имя: Иисус — Господь

спасает”.

Имя силы, что во дни

Навиновы гремело. Солнце, стань

над Гаваоном и луна — над долом

Аиалон!

“И будет Он велик,

и назовут Его правдиво Сыном

Всевышнего; и даст Ему Господь

престол Давида, пращура Его,

и воцарится Он над всем народом

избрания, и царствию Его

конца не будет”.



Нет, о, нет конца

отверстой глуби света. Солнце правды,

от века чаянное, восстает

возрадовать народы; на возврат

обращена река времен, и царство

восстановлено во славе, как во дни

начальные. О, слава, слава — злато

без примеси, без порчи: наконец,

о, наконец Господь в Своем дому —

хозяин, и сбываются слова

обетований. Он приходит — Тот,

чье имя чудно: Отрок, Отрасль — тонкий

росток процветший, царственный побег

от корня благородного; о Ком

порой в загадках, а порой с нежданным

дерзанием от века весть несли

сжигаемые вестью; Тот, пред Кем

в великом страхе лица сокрывают

Шестикрылатые –

Но в тишине

неимоверной ясно слышен голос

Отроковицы – ломкий звук земли

над бездной неземного; и слова

текут – студеный и прозрачный ток

трезвейшей влаги: Внятен в тишине,

меж: голых стен, меж четырех углов

вопрос:

“Как это будет, если Я

не знаю мужа?”

– Голос человека

пред крутизной всего, что с человеком

так несоизмеримо.



О, зарок

стыдливости: блюдут ли небеса,

что человек блюдет? Не пощадит –

иль пощадит Незримый волю Девы

и выбор Девы? О, святой затвор

обета, в тесноте телесной жизни

хранимого; о, как он устоит

перед безмерностию, что границ

не знает? Наставляемой мольба

о наставлении: “как это будет?” –



Дверь мороку закрыта. То, что Божье,

откроет только Бог. На все судил

Он времена: “Мои пути — не ваши

пути”. Господне слово твердо. Тайну

гадания не разрешат. Не тем,

кто испытует Божий мрак, себя

обманывая сами, свой ответ

безмолвию подсказывая, бездне

нашептывая,– тем, кто об ответе

всей слезной болью молит, всей своей

неразделенной волей, подается

ответ.



И Вестник говорит, и вновь

внимает Наставляемая, ум

к молчанию понудив:

“Дух Святой –

тот Огнь живой, что на заре времен

витал над бездной, из небытия

тварь воззывая, возгревая вод

глубь девственную,- снидет на Тебя;

и примет в сень Свою Тебя, укрыв

как бы покровом Скинии, крыла

Шехины простирая над Тобой,

неотлучима от Тебя, как Столп

святой — в ночи, во дни — неотлучим

был от Израиля, как слава та,

что осияла новозданный Храм

и соприсущной стала, раз один

в покой войдя,– так осенит Тебя

Всевышнего всезиждущая сила”.



О, сила. Тот, чье имя — Божья сила,

учил о Силе, что для всякой силы

дает исток. Господень ли глагол

без силы будет? Сила ль изнеможет

перед немыслимым, как наша мысль

изнемогает?

Длилось, длилось слово

учительное Вестника — и вот

что чудно было:

ангельская речь–

как бы не речь, а луч, как бы звезда,

глаголющая — что же возвещала

она теперь? Какой брала пример

для проповеди? Чудо — о, но чудо

житейское; для слуха Девы — весть

семейная, как искони ведется

между людьми, в стесненной теплоте

плотского, родового бытия,

где жены в участи замужней ждут

рождения дитяти, где неплодным

лишь слезы уготованы. И Дева

семейной вести в ангельских устах

внимала — делу силы Божьей.



“Вот

Елисавета, сродница Твоя,

бесплодной нарицаемая, сына

в преклонных летах зачала; и месяц

уже шестой ее надеждам”.

Знак

так близок для Внимающей, да будет

Ей легче видеть: как для Бога все

возможно — и другое: как примера

смирение — той старицы стыдливо

таимая, в укроме тишины

лелеемая радость — гонит прочь

все призраки, все тени, все подобья

соблазна древнего. Недоуменье

ушло, и твердо стало сердце, словно

Господней силой огражденный град.



И совершилось то, что совершилось:

Вода, отстаиваясь, отдает

осадок дну, и глубина яснеет.

Как бы свидетель правомочный, Вестник

внимал, внимали небеса небес,

внимала преисподняя, когда

слова сумела выговорить Дева

единственные, что звучат, вовеки

не умолкая, через тьму времен

глухонемую:

“Се, Раба Господня;

да будет Мне по слову Твоему”.



И Ангел от Марии отошел.


Печатается по изданию: Аверинцев С.С. Духовные слова. – М.: Свято-Филаретовский православно-христианский институт, 2007. – 232 с.

Уважаемая Ольга Николаевна, поздравляем Вас, Ваших родных и близких с Праздником, желаем здоровья и всего наилучшего!

Анатолий и Татьяна Алексеевна

Детство, отрочество, юность Лили Дмитриевой

Тут следует отмотать ленту времени назад и выяснить, кто такая была Елизавета Дмитриева.



Елизавета Ивановна Дмитриева родилась 12 апреля (по новому стилю 31 марта) 1887 г. в Петербурге. Семья была небогатой. Отец, «мечтатель и неудачник», обладал только одним талантом – каллиграфическим почерком, благодаря которому он и смог устроиться учителем чистописания в гимназию. Прекрасный почерк он передаст в наследство младшей дочери – как и болезнь, чахотку, причину его ранней смерти. Семья существовала благодаря матери, работавшей акушеркой. («Мать по отцу украинка, – и тип и лицо – все от нее – внешнее», – вспоминала дочь).

Младшая из трех детей – дома ее звали Лилей – росла очень болезненной. В семь лет, после многочасового обморока потеряла память и больше не могла вспомнить ничего о своем детстве. (Такие обмороки с потерей памяти случались с ней и впоследствии. Бывали у нее и галлюцинации – и слуховые, и зрительные). В девять заболела дифтеритом и на год ослепла. С семи лет из-за туберкулеза легких и костей была прикована к постели, не могла посещать гимназию, учителя приходили к ней домой. В 13 наконец начала ходить, но всю жизнь потом прихрамывала, напоминая самой себе андерсеновскую Русалочку («радуюсь, что я не немая»). В том же году подверглась насилию со стороны какого-то знакомого семьи. Через год умер отец. Старшая сестра умерла от заражения крови в 24 года. («Она была еще жива, когда начало разлагаться лицо. На лице появились раны. Губы разлагались. Я давала ей пить шампанское с ложки. И сама пила».) На следующий день муж сестры покончил с собой.

Семья Дмитриевых вообще была странной. Сестра ломала лилиных кукол, заставляла ее кидать в печку игрушки (в жертву огню). Брат пересказывал страшные истории из Эдгара По, кидал Лилю с крыши сеновала, собирался выдать ее замуж за преступника, в 10 лет сбежал в Америку, в гимназии решил вместе с товарищем «резать всех жидов» и даже успел покалечить одного гимназиста-еврея. Потом у него начались припадки падучей и его отправили в больницу.

Все это нагромождение ужасов, достойное войти в историю де-садовской «несчастной добродетели» Жюстины, было запротоколировано в дневнике Волошина со слов Дмитриевой. Проблема в том, что, чем дальше знакомишься с жизнеописанием поэтессы, тем больше понимаешь, что верить ее рассказам о себе лучше лишь в том случае, когда они подтверждаются какими-нибудь сторонними свидетельствами. О болезнях и смерти отца и сестры такие свидетельства имеются. Обо всем остальном – нет. Про брата Дмитриевой, к примеру, известно, что он был морским офицером, командовал подводными лодками и миноносцами, участвовал в русско-японской и первой мировой войнах, получил несколько орденов. Сослуживцы отзывались о нем как о циничном и расчетливом карьеристе. Что-то слабо все это вяжется с образом мальчика с большими странностями, нарисованным его сестрой. Да и на флот человека, вышедшего из психиатрической клиники, взяли бы вряд ли.

Как бы то ни было, училась девочка хорошо. В 17 лет закончила гимназию с серебряной медалью, поступила в Женский Педагогический институт, где слушала лекции сразу по двум специальностям: средневековая история и французская средневековая литература. Параллельно вольнослушательницей посещала занятия в Петербургском университете, изучала старо-французский язык и испанскую литературу. У Дмитриевой вообще были блестящие лингвистические способности: она пыталась учить и греческий, и санскрит, и древнееврейский. Летом 1907 г. она съездила в Париж, слушала в Сорбонне курс по старо-французской литературе. Увлеклась средневековой мистикой, особенно фигурой святой Терезы Авильской. Первое напечатанное стихотворение Дмитриевой – перевод октавы святой Терезы (стихи Лиля писала лет с 13).

В 1906 г. Лиля познакомилась и обручилась со студентом Всеволодом Васильевым (Волей). Об этом человеке, ставшем в конце концов ее мужем, известно очень мало. Волошин описывал его так: «Это юноша бесконечной доброты и самоотвержения, который бесконечно любит ее. Но кроме сердца у него нет ничего – ни ума, ни лица». А вот как сам Васильев написал о себе Волошину, сообщая о смерти жены: «Милый Макс, – спасибо за письмо, – не стою я его. Все, что было во мне хорошего – было от Лили…» Похоже, этот тихий и всепрощающий человек играл в жизни Дмитриевой роль князя Мышкина при роковой Настасье Филипповне.

Мужским вниманием, несмотря на хромоту и некрасивость, Лиля Дмитриева вообще не была обделена. Тут и философ Радлов, и какой-то Леонид, и переписка со студентом из Тюбингена… В 1908 г. Лиля познакомилась с Волошиным. Он сразу обратил на нее внимание: «Лиля Дмитриева. Некрасивое лицо и сияющие, ясные, неустанно спрашивающие глаза. В комнате несколько человек, но мы говорим, уже понимая, при других и непонятно им». После отъезда Волошина в Париж они стали переписываться. Он присылал ей свои стихи, книги, познакомил ее с сочинениями Штейнера, дарил подарки: сердоликовые четки, венок из коктебельской полыни. Она рассказывала ему о своей не слишком веселой жизни: провела несколько месяцев в туберкулезном санатории в Финляндии, после окончания института устроилась преподавать русский язык и историю в женскую гимназию. Работа была совсем не для Дмитриевой: она даже не могла повышать голос, чтобы не хлынула горлом кровь – какая уж тут дисциплина… Переводила, писала стихи («Я не люблю своих стихов, они мне кажутся сухими. Я знаю, хорошо знаю, что это не то, ни одно не выражает того, что я хочу. Нет ничего тяжелее, как невозможность творчества, если есть вечное стремление к нему».)

На это-то время и приходится знакомство Дмитриевой и Гумилева. История эта известна тоже только с ее слов, но по крайней мере начало ее выглядит вполне правдоподобно. Впервые встретились они в Париже, в мастерской художника – общего знакомого. Встреча была мимолетной: посидели в кафе, побродили по ночному Парижу. В следующий раз их пути пересеклись весной 1909 г., на башне у Вячеслава Иванова. Оба молодых поэта слушали лекции Иванова о технике стиха. «Он поехал меня провожать, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это «встреча» и не нам ей противиться».

Дмитриева с матерью и братом.