Русские крестьяне ЖИЗНЬ. БЫТ. НРАВЫ

3

КОСТРОМСКАЯ ГУБЕРНИЯ НА РУБЕЖЕ XIX—XX ВЕКОВ

Костромская губерния на рубеже XIX—XX исков граничила с Владимирской, Нижегородской, Вятской и Вологодской. В ее состав входило двенадцать уездов: Буйский, Варнавинский, Ветлужский, Галичский, Кинешемский, Кологривский, Костромской, Макарьевский, Нерехотский, Солигаличский, Чухломской, Юрьевецкий; площадь составляла 79393,7 кв. км, а численность населения по переписи 1897 года — 1411 636 человек. Наиболее плотно были заселены ее юго-западные и северо-западные районы, менее плотно — восточные, прежде всего Ветлужский и Варнавинский уезды.
Костромская губерния являлась территорией компактного расселения русского народа, составлявшего ее подавляющее большинство. Из других народов Российской империи в Костромской губернии в XIX веке жили марийцы и татары. Марийцы, населявшие Тоншаевскую волость Ветлужского уезда (1619 человек на 185Г год*, появились в этих местах в XVII веке, а татары 325 человек на 1857 год! были переведены водно юсел пол Костромой в 1761 году из Романове-Борисоглебского уезда Ярославской губернии1.
Большинство русских принадлежали к православной церкви — 1 388 865 человек. В Варнавинском, Кннешемском и Макарьевском уездах часть населения придерживалась старообрядчества различных толков (12 543 на 1865 год), а также относилось к единоверческой церкви (4804 человек на 1865 год)2.
На рубеже XIX—XX веков русские Костромской губернии занимались земледелием, однако оно не получило большого развития в связи с неблагоприятными почвенными и климатическими условиями. Под пашней было занято только 21 % всего земельного фонда губернии. Основными зерновыми культурами были рожь, ячмень, овес. Население губернии, за исключением крестьян Чухломского и Галичского уездов, не обеспечивало себя зерном него приходилось ввозить из Вятской губернии и из губерний Средней Волги. В юго-западных уездах Костромской губернии (Нерехотский, Костромской, Кинешемский, Юрьевецкий) с середины XIX века стало развиваться яьаоводство, получившее товарное значение. Огородничеством население занималось в основном для удовлетворения собственных потребностей. Товарное значение оно имело лишь в селах по берегам Волги и на волжских островах, где крестьяне выращивали хтя продажи капусту. В Шунгенской волости
Костромского уезда, в г. Унжа и Луха с этой же целью сажали чеснок и некоторые другие овощи.
Скотоводство было развито слабо в связи с отсутствием хороших заливных лугов и пастбищ. Оно не имело товарного значения и выступало в комплексе с земледелием, обеспечивая крестьянское хозяйство тягловой силой, органическими удобрениями, а также молоком, мясом и шерстью. На одну десятину паровой земли приходилось от одной до трех голов скота, что было недостаточно для хорошего удобрения полей навозом и подъема пашни.
В селах, расположенных по рекам и озерам, занимались рыболовством, которое было особенно развито на Чухломском и Галичском озерах и на Волге. Охотой занимались жители северо-восточной лесной части губернии, где она носила в основном любительский характер.
Важнейшее значение для экономики Костромской губернии имели лесные промыслы. Это было обусловлено изобилием здесь леса, составлявшего 72% всей площади губернии. Главным в лесных промыслах была заготовка леса и сплав его по рекам на Волгу, а оттуда на Дон и вверх по Оке. В лесах занимались также смолокурением и гонкой дегтя. Во всех лесных районах были развиты промыслы по выделке мочала, рогожи, коробов, тележных ободов, деревянной утвари разного назначения, а также мебели. В Макарьевском уезде кроме того были мастера, занимавшиеся росписью деревянной посуды, прялок и мебели. Их изделия имели довольно широкий сбыт в соседних губерниях, особеннов губерниях Северной России. В Костромской губернии было также развито строительство речных судов разных размеров.
Второе место по значимости имел промысел по выделке хлопчатобумажных и льняных тканей. Он развивался в Нерехотском, Костромском, Кинешемском, Юрьевецком уездах и южной части Макарьевского. В небольших кустарных мастерских выделывали хлопчатобумажные ткани, льняное полотно и холст. В этих же уездах было много прядильных и ткацких фабрик со станками, приводимыми в движение паровыми машинами. В кустарных мастерских Кинешемского и Юрьевецкого уездов выделывалось сукно и валяная обувь.
В селе Красном под Костромой изготавливались серебряные украшения, которые расходились не только по России, но продавались в Персию и государства Балканского полуострова.
В Костромской губернии были весьма распространены также отхожие промыслы. В Галичском, Чухломском, Солигаличском уездах, получивших название «бабья сторона», псе мужчины каждую зиму уходили на заработки. На заработки уходила также и часть мужского населения Буйского, Кологрив-ского, Макарьевского уездов. Большинство отходников было занято строительными профессиями, работали плотниками, столярами, каменщиками, штукатурами, кирпичниками и малярами. Многие мужчины работали матросами и лоцманами на судах, плававших по Волге, Ветлуге иУнже, а также нанимались в бурлаки. Бурлачество особенно было распространено в селениях, примыкающих к судоходным рекам.
Костромская губерния интересна и в этнографическом отношении. Исследователи характеризуют его как местность неоднородную в этнокультурном плане. Известный этнограф и статистик XIX века П.П.Семенов писал, что русское население Костромской губернии «в бытовом отношении <...> не представляет безусловного однообразия, изменяясь в частностях, зависящих от исторических и экономических условий, от окружающей природы, от большого или меньшего влияния городской культуры»3.
На территории Костромской губернии исследователи выделяют несколько историко-культурных зон, которые складывались на протяжении несколько веков и определялись физико-географическими, климатическими, хозяйственными, историческими, демографическими, языковыми и собственно этнографическими факторами в их взаимосвязи. В пределах Костромской губернии выделяется Костромское Заволжье, то есть Буйский, Галичский, Солигаличс-кий, Чухломской уезды; Ветлужский край (Ветлужье, Поветлужье), включающий в себя Ветлужский и Вар-навинский уезды Костромской губернии, а также часть Макарьевского уезда Нижегородской губернии. Внутри Ветлужского края выделяется северное Поветлужье, то есть верхнее течение Ветлуги в пределах Ветлужского уезда, и Уренский край — земли пор. Урень, притока Ветлуги в левобережной части Варнавинского уезда. Кроме того говорится об Ун-жинском крае, земле, расположенной по течению р. Унжи в пределах Кологривского уезда, Ковернин-ском, то есть Ковернинской волости Макарьевского уезда Костромской губернии, затем юго-западной части Костромской губернии, то есть земли по правобережью Волги: Нерехотский, Юрьевецкий уезды, южная часть Костромского и Кинешемского уездов.
Такова краткая картина социальной, экономической и демографической ситуации Костромской губернии к моменту ее фиксации корреспондентами «Этнографического бюро» В.Н. Тенишева.
Материалы «Этнографического бюро» по Костромской губернии
В архивном фонде «Этнографического бюро» В.Н. Тенишева в настоящее время имеется шестьдесят восемь архивных дел, содержащих рукописи корреспондентов по Костромской губернии. Кроме того, как уже указывалось, здесь хранятся их машинописные копии, выполненные в начале XX века сотрудниками бюро. Однако они не являются точной перепечаткой текстов, присланных из Костромской губернии: они стилистически отработаны сотрудниками «Этнографического бюро», исправлены грамматические ошибки, информация распределена в соответствии с пунктами программы В.Н. Тенишева, внесены названия ее разделов. Следует отметить, что редакторская правка рукописей была проведена профессионально: смысл рукописей не подвергся искажению, полностью был сохранен авторский стиль. В ходе работы по сравнению рукописных текстов и машинописных копий были обнаружены три машинописных текста к отсутствующим в фонде рукописям, они были включены в соответствующие разделы книги.
Все рукописи подписаны авторами, датированы и имеют точное географическое указание: они поступили в 1897—1899 годах от тринадцати корреспондентов (см. с. 573) из Буйского, Варнавинского, Ветлужского, Галичского, Макарьевского, Солигаличского и Чухломского уездов.
Все рукописи являются оригинальными произведениями, это результат длительных наблюдений их авторов за жизнью крестьян той местности, око-торой они писали. Это обусловлено прежде всего тем, что корреспонденты в период сотрудничества с «Этнографическим бюро» жили в описываемых им селах или часто бывали в них, имея там родственные связи. Среди корреспондентов было шесть учителей начальных сельских школ, один крестьянин, один фельдшер, один студент духовной семинарии в Вологде, живший в летнее время в родном селе. Для четырех корреспондентов профессиональную принадлежность точно установить не удалось, но, судя по тексту, они были учителями.
Рукописи составлены в форме ответов на вопросы программы В.Н. Тенишева. При этом часть корреспондентов давала развернутые ответы на большинство вопросов, благодаря чему рукописи принимали вид довольно подробного монографического описания местности. Другие смогли ответить лишь на отдельные вопросы программы. Манера изложения материала у разных авторов также различна. В одних случаях текст представляет собой сухое изложение фактов с включением документов: копий договоров найма, смет на различные работы и т. п., в других— яркое описание, насыщенное диалогами между корреспондентом и крестьянами, рассказами крестьян, описанием случаев из жизни корреспондента. В рассказах, сказках, бывальщинах запеатлена народная лексика и фонетика.
Некоторые корреспонденты не только описывали картины народного быта, но и давали свои оценки; они старались определить свое отношение к тому или иному явлению народной жизни, дать характеристику конкретным должностным лицам, им упоминаемым — волостным начальникам, старостам, урядникам, священникам.
Характерной особенностью рукописей является доброжелательное отношение корреспондентов к людям, полное отсутствие снисходительности образованного человека к неграмотному крестьянину.
В рукописях дается информация о современном для его корреспондентов состоянии народного быта и культуры, то есть на 1890-е годы. Они характеризуют быт и мировосприятие русских крестьян перед военными и революционными потрясениями XX века, приведшими к изменению их образа жизни.
В поступивших из Костромской губернии материалах имеются сведения о культуре крестьян Костромского Заволжья, Ветлужья, Ковернинского и Уренского края, то есть хотя и интересной в этнографическом отношении, но только части губернии. Однако, отталкиваясь от них, можно понять общую социально-культурную ситуацию в губернии, составить «этническое лицо» ее русского населения. К сожалению, в рукописях не имеется достаточно материала, чтобы можно было судить о локальной специфике традиционной культуры этих зон. Это, вероятно, обусловлено направленностью самой программы В. Н. Тенишева, в которой не ставилась задача выявления локального своеобразия отдельных групп русского населения.
Наиболее значительное количество материалов характеризует социально-экономическую сторону жизни крестьянства. Достаточно подробно рассказывается об экономическом положении крестьянской семьи, о ее собственности и отношениях вокруг собственности, о выделах сыновей из больших крестьянских семей и разделах семей, правилах наследования имущества, принятых в сельской среде. Корреспонденты много внимания уделяют вопросам общинной жизни: управление общиной, сходы, выполнение повинностей, вопросы, связанные с выкупными платежами, ссудами, арендой пахотных угодий, наймом рабочей силы, помощью крестьянам со стороны общины. В рукописях дается довольно подробная информация о взаимоотношениях крестьянского сообщества и власти, в том числе и судебной, об отношении крестьян к церкви, степени их религиозности и воцерковленности. В текстах обращается внимание на соотношении обычного права и законов Российской империи. Такая социологическая направленность текстов вполне естественна для корреспондентов «Этнографического бюро», так как в самой программе социально-экономические вопросы являются преобладающими, дай в конце XIX века они были достаточно злободневны.
Материалы, которые условно можно назвать этнографическими, хотя и не преобладают в рукописях по Костромской губернии, но довольно интересны. Любопытны тексты, через которые раскрывается традиционное мировосприятие русского крестьянина: воззрения на природу и судьбу человека, поверья, связанные с основными занятиями населения, проблемы веры, в том числе и представления О загробном мире, колдовстве и сверхъестественных силах. Особое место занимает информация об обря-дово-праздничной жизни русского народа. При этом на первый план выходит молодежная субкультура: посиделки, гулянья, игры, пляски, а также свадебный обряд. Сведения о родинно-крестильных и поминально-погребальных обрядах очень скудные. Столь же скудны и материалы, характеризующие жилище, одежду, пищу, орудия труда и утвари.

Д. Общественные установления, обычаи, законы, регулирующие отношение крестьян к обществу и государственному строю

103. (Препровождение свободного времени в обществе)

У крестьян северо-западной части Буйского уезда весной, летом и осенью кроме воскресных и праздничных дней совершенно нет свободного времени. Зимой же свободными остаются длинные зимние вечера, так как кустарные промыслы мало развиты.
Парни и молодые девушки проводят зимние вечера вместе, собираясь в один дом «на беседу».
Женатые мужчины вечером собираются к тому, у кого изба побольше да хозяйка поприветливей, одни замужние женщины осуждены на одиночество, впрочем иногда и они, уложивши спать ребятишек, собираются вместе, отдельно от молодежи и от стариков. Стариками называются вес женатые мужчины, хотя многим из них нет и двадцати лет. В собрании стариков время проводится в разговорах, для развлечения курят табак. Курение сильно развито в населении, часто видишь курящим двенадцати лет и его мальчика, иногда грамотный читает в собрании книжку, но чаще слушают рассказы про то, что было при отцах и дедах, находившихся в крепостной зависимости. Рассказы из жизни «за господами» интересуют крестьян. Много из них и таких, которые на себе испытали крепостное право, не все умеют рассказать, да и нет нужды в этом. Иной придет в избу, перекрестится на передний угол, скажет: «Здорово живите» и сядет, и больше никто ничего от нею не услышит во весь вечер.
Зато есть мастера доводить до смеха добродушных слушателей. Некоторые играют в карты, чаще в «дурачки» и редко в деньги.
Иначе проводит свое время молодежь, здесь песни и пляска прекращаются только в посты.

Ж. [Верования. Знания. Язык. Письмо. Искусство]

(Поверья, относящиеся к предсказанию судьбы и к разным событиям жизни. Заговоры) 231.

Во многих крестьянских избах нашей местности есть новейший и полнейший сонник, который часто делается руководителем крестьянина в жизни. Иногда сонник имеется в двух экземплярах — один старый, засаленный, с оборванными на сигарки полями, а другой новенький и чистенький- Крестьяне убеждены, что сны сбываются. Одна старуха рассказывала мне, как муж се через веру в сон погубил свою родную дочь.
— Двадцать пять лет после свадьбы мы со стариком жили душа в душу. Всем были от Господ[а] довольны: и скотинкой, и хлебцем — одного талану нам Бог не дал — детки умирали, а потом и совсем рожать отстала. Много мы горевали, стали Бога просить, и послал он нам утешение: родила я дочку Машу. Росла Маша кроткая да послушная. Муж мой, Макаром звали, научил Машу читать. С большим она усердством обучалась. В праздник Евандель святой прочитает, а когда на слободе — чудную какую книжку. Слушать в нашу избу со всей деревни сходились. Исполнилось ей шестнадцать годков, только вот тут и случилась беда. Посватался к Маше вдовец Сергей Иванов, содержал он у нас в селе кабак. Маше шестнадцать, а ему за шестой десяток. Окромя того на роже ямы, как бороной проехано. Сначала батька Машу не неволил.., только вдруг стал мой Макар задумываться: за стол сядет — не перекрестится, а был он набожный. В воскресенье пошел за обедню, а попал в кабак к Сережке пьяному, домой пьян в первый раз во все мое замужество пришел. Сел за стол, спрашивает: «Марья где?» — За водой ушла на речку. «Я, — говорит, — с Ивановым по рукам ударил, быть за ним нашей Марье Макаровне». Не поверила я своим ушам, экое услышавши. — Свет мой белый, Макар Петрович, что ты наделал, али погубить задумал свое дитя родимое? «Мои, — говорит, — слова крепче олова». Принялась я выть, а он меня колотить.., пришла и Маша. Объявил ей отец свою волю, уперлась Маша. «Лучше, — говорит, — с камнем в воду, чем за немилого». А характером она в отца была упрямая: «Не быть добру, тятя, коли ты меня выдашь за кабатчика». Не послушал Макар. Сам с утра до ночи хмурый, а свадьбу крутит: за неделю назначил, словно перед смертью торопится. А у Маши и слез нет, только разговаривать совсем перестала. Нечего, гить [говорит], мне больше вам сказывать. Сыграли и свадьбу. Жених-от был радошен, а невеста, как ночь осенняя. Весел мой Макар стал после свадьбы. Недолго Маша прожила в замужестве: на четвертый день утром за водой пошла, да назад-то уж и не вернулася. Дело было весной, речка разлилась, поискали, поискали, да найти не могли. Макар совсем одурел от горя, покаялся он мне, что видел две ночи подряд старца, быд-то от нашей Маши «антихрист» народится, с того самого сна и Машу он поневолил замуж идти, слыхал, вишь, что антихрист от девки родится. А про кабатчика я, говорит, думал, что стерпится — слюбится. Продал Макар в ту весну лошадь и пошел по святым местам, на зиму домой не вернулся. Слышала я потом от добрых людей, что окончил он жисть свою у святых соловецких угодников.

К. Выходящие из ряда обстоятельства

468. Самоубийство.

Я хорошо знал самоубийцу. Звали ее Дарьей, лет ей было восемнадцать или девятнадцать, верно не знаю. Выше среднего роста, с живыми карими глазами, с румянцем во всю щеку, с черной блестящей и густой косой, сумной бойкой речью, Дарья производила выгодное для себя впечатление. Глядя на нее, приходилось только сожалеть, что она не могла получить образования, родившись в крестьянской, хотя и не очень бедной семье, впрочем, сельскую школу она посещала в течение двух зим и умела писать для соседей «слезные грамоты» и «с любовью низкие поклоны». Помню, раз догнал я целую толпу крестьян, шедших молиться. Кучер мой Андрей, парень лет двадцати, поравнявшись с толпой, пустил лошадь шагом. Впереди всех шла Дарья степенной и неспешной походкой. Андрей вступил в разговоры и, обращаясь к Дарье, сказал: «Видно, Дарья Федоровна, грехов ты много оченно накопила: кажинной праздник к обедне ходишь?!» «Милого дружка в женихи вымаливаю, Андрей Петрович!» — бойко, не глядя и вполне серьезным тоном отвечала Дарья на эту шутку. «Кого выберешь, всяк не обракует», — продолжал Андрей, только слова его на этот раз звучали шуткой а убеждением «Неровня! Сам знаешь» опять серьезно ответила Дарья и посмотрела мне. В это время раздался звон к началу обедни. Я, боясь опоздать, попросил Андрея ехать быстрее, — он махнул вожжой и мы скоро оставили спутников далеко за собою. На возвратном пути Андрей рассказал мне, что Дарье «по мысли» «лавочник» из села, который ее также любит, «да батька Сергею
за женитьбу на Дарье сулит белый падаг в награду». Андрей начал свой рассказ сам, — ему, видимо, доставлял удовольствие разговор о Даше и мне показалось, что он сам влюблен в нее...
С той поры и стал я следить за течением этой обыкновенной житейской драмы. Конца пришлось ждать недолго: прошло одно только лето. Осенью того же года лавочник Сергей был принужден отцом жениться на богатой мещанке из города. Долго Сергей сопротивлялся, сначала хотел уехать в город, но боязнь лишиться наследства пересилила в нем любовь к Даше — и он дал свое согласие, хотя будущая жена и была «лицом корява, а умом тупа». Недолго колебалась Даша. Скоро после свадьбы Сергея
нашли ее мертвую в овине: качалась она на поясе, перекинутом через перекладину. От прежней красоты
остались одни только волосы. Сколько слез было пролито всей деревней, не говоря уже о родных, над трупом общей любимицы.
Андрей же чистосердечно признался мне, что и он был безнадежно влюблен в Дашу и, рассказывая об этом, даже заплакал. Желая выразить свою любовь к почившей, он собственноручно сделал большой сосновый крест на ее могилу, вокруг которой посадил несколько березок и ив. Но у всякого своя драма, — и скоро забыли бедную «убивицу». Андрей утешился в ту же зиму. Только мать часто посещает одинокую могилу в самом далеком западном углу на погосте, подолгу плачет она, упавши на землю, — и нельзя
слышать и переносить без боли этих стонов и воплей.