Тифлис-Тбилиси, ссылки, фото

ВОСПОМИНАНИЕ О ТИФЛИСЕ.
(Из дорожных записок 1844 года.)
Природа Кавказа и Грузии невообразимо прелестна, величественно прекрасна:
вся эта цепь снеговых гор, эти утесы, то живописные, то угрюмые и ужасающие,
и теперь у меня перед глазами. А народ! — сколько различных племен встречал
я в путешествии! Видел я Черкес различных названий, и «в ауле на своих порогах»,
и на коне, на высокой горной тропинке, видел в схватке, видел на переправе через
буйные реки; наконец, видел, как иной с неизменным ружьем цепляется за камни,
чтобы, с опасностью жизни бросить где-нибудь на площадке горсть бедной пшеницы
для насущного чурека. Грузины, Имеретины, Татары, Турки, Персияне, Лезгины,
Осетины, Чеченцы, Кабардинцы Назраны, Беслинейцы, Абадзехи, Нагайцы, Кумыки,
мелькнули передо мною. Все это Азиатское человечество пело, божилось, торговалось
на своем языке, смеялось и плакало по своему, пестрело разноцветными костюмами,
бросалось в глаза странными, резкими обычаями. Тифлис большой город, смесь
Азиатского с Европейским; но преобладание первого над последним поразит вас с
первого взгляда. Стоит он в долине и издали не представляет ничего особенного: а
в самом городе есть места, откуда не налюбуешься на эти бесчисленные дома с
плоскими крышами, на эти сады, из которых словно вырываются стройные тополи;
не насмотришься на буйную Куру, на старинные храмы, Метехский замок, развалины
древней крепости и на величественную скалу св. Давида. На этой скале в монастыре
погребен Грибоедов. По четвергам обыкновенно Грузинки и Армянки в белых чадрах,
босыми ножками всходят на скалу Давида помолиться, выпить воды из источника и с
теплою верою вымолить себе желаемое. Для этого они берут обыкновенно у источника
камешки и втыкают их в стены храма, обходя по нескольку раз церковь со всех сторон,
целуя стены и творя молитву. Я не мог однако узнать начала этого религиозного обряда.
Базары в Тифлисе также шумны и деятельны, как и везде на востоке: ремесленники в
лавках публично отправляют свои ремесла в ужаснейшей тесноте, на узких улицах, где
чистоты и опрятности не спрашивайте, хотя беспрестанно маленькие бичо (мальчики)
поливают и метут улицы. Почти вся торговля в руках Армян — живого и промышленного
народа, который не только не уступит Евреям, но, как говорят: самый плохой Армянин
надует опытного Иудея. Есть там и честные потомки Израиля, однако в малом количестве,
Турецкие и Персидские, в восточных костюмах; но и под  острым папахом и чухой с
откидными рукавами легко узнать Еврея по физиономии. Почти ни у одного из них не
видел я кинжала за поясом; но аршин и Азиатская чернильница — неразлучные их спутники.
Жиды и там разносят и развозят товары, как и у нас в Польши и Малороссии. Темный базар
сходствует с нашими гостиными дворами: и здесь также хватают за полы покупателя,
который иногда не знает, как отбиться от услужливых сидельцев. Тифлисские купцы
обыкновенно по праздникам запирают лавки и гуляют в садах, или дома, смотря по
обстоятельствам. Но в темном базаре иногда и по праздникам кипит деятельность:
хозяева запирают лавки, однако же часть товаров позволяют детям своим продавать,
и что мальчик выручит сверх известной цены, то остается в его пользу. Вот тут-то надо
посмотреть на ловкость, расторопность и плутни красивых ребятишек, особенно Армян:
это коммерческое племя с детства приучается к весам, аршину, к счету различных денег
и к разным языкам, в том крае употребляемым. Мальчишка лет десяти сидит у своей
лавочки, поджав ноги, и, перебирая четки, ждет покупателя. Зной склоняет его к лени и
ко сну; он будто дремлет. Но вот раздались шаги — идет Русский чиновник, — уже бичо 
вертится около него кубарем и, на чистом  Русском языке, деликатно предлагая товары,
неделикатно по Азиатски тащит его к лавке. Чиновник отбился и идет поспешая вперед.
Проходит Татарин — уже мальчик говорит с ним по Татарски, и торгуется, мерит канаус
или мовь и перекликается с Грузином по-Грузински, с Осетином по Осетински, считает
деньги, дает сдачу и тут же ловко сбивает шапку с проходящего мальчика и передразнивает
дряхлую старуху, ползущую в чадре и туфлях с высокими каблуками мимо его лавки...
Не насмеешься и не налюбуешься на проворство этих маленьких плутов. Более всего
любил я табачные и оружейные лавки, которых бездна в Тифлисе. Потребность табаку и
оружия повсеместная; следовательно, нигде нет такого стечения народа, как в тех или
других лавках. Купец (он же и мастер) точит ручки кинжала или шашки, тот пишет золотом
на полосе или на стволе винтовки и пистолета; тот под чернь обделывает ножны или рукоятку.
А покупатели со всех сторон идут и идут к оружейникам. В табачных же лавках целые кучи
крошеного Турецкого табаку, желтого, свежего, душистого; целые пирамиды черешневых
чубуков, Цареградских трубок, — и все это изумительно дешево. Курите сколько угодно —
вы этим обяжете хозяина, потому что, может быть, купите у него; а если купили хоть  фунт,
он вам еще горсть прибавит, и табак велит отнести за вами на квартиру, как бы вы далеко
ни жили. В кофейнях занимательно; но я предпочитал их вблизи бань, где живут правоверные,
которые, сидя поджавши ноги и прихлебывая кофе, дымят свой кальян и слушают, часто
зажжмуря глаза, какого-нибудь краснобая: здесь и Татары в разноцветных чухах и Турки в
неизмеримых шальварах и роскошных чалмах убивают досужее время. Но бани Тифлисские
— истинное наслаждение. Здесь не подогревают воды, а проводят из гор минеральные
источники, и вы можете выбирать температуру какую угодно. Вас введут в чистый предбанник,
где и диван, и стол, и зеркало к вашим услугам; оттуда вы проходите в баню. Пол устлан
гладким камнем; пар валит из бассейна, куда цедится горячая, серная вода. Распарившись
в ванне, вы ложитесь на гладкие чистые доски, и банщик начинает свою операцию: сперва
выломает вам члены так, что хрустят составы; но прикосновение его нежно и деликатно;
потом положит вас спиной к верху, вскочит на вас и начнет ездить на пятке по всему
позвоночному столбу, быстро поворачивается, скользит по членам и только-что не пляшет
лезгинку; после вычистит шерстяною перчаткою, посадит и начнет обливать волнами
душистой мыльной пены, так-что вы  находитесь словно в белом жемчужном облаке; наконец
окатит вас несколько раз водою, ударит ладонью по спине и скажет свое обычное яхшы 
(хорошо). Везде по городу, особенно в торговых частях, стоят духаны (трактиры), где
приготовляется съестное, а вина и водки целые бурдюги. Духаны всегда набиты народом.
Дешевизна вина изумительна. Только кто не привык к нефтяному запаху, сообщаемому
бурдюгом, тот сначала пьет неохотно, но легко привыкает. Мелькают здесь иногда и Русские
мужики, мастеровые, удалые промышленники. Я не мог не дивиться отваге Русского народа,
когда двух Владимирцев встретил с коробками по Кабардинской плоскости. Пробираются с
ружьями на авось: двум смертям не бывать, одной не миновать!
Текст воспроизведен по изданию: Воспоминания о Тифлисе. (Из дорожных записок 1844 года)
// Журнал для чтения воспитанникам военно-учебных заведений, Том 67. № 266. 1847
http://www.vostlit.info/Texts/...4/text.htm

Из альбома барона Жозефа де Бай "Путешествие по Грузии" 1899 год.

Тифлис. Празднование присоединения Грузии к России
https://humus.livejournal.com/...0%B8%D1%81

Авалов Зураб Давидович "Присоединение Грузии к России"
Оригинальное название: Присоединенiе Грузiи къ Россiи
Издательство: Тип. А.С. Суворина
Место издания: СПб.
Год издания: 1901
Количество страниц: 322 с.
https://runivers.ru/lib/book4588/54982/

Грузинский Люксембург: что случилось с немецкой колонией под Тифлисом

Фото из заметки Тимура Сагдиева  
Власти Российской империи, как известно, весьма благожелательно принимали немецких колонистов. В 1818 году «собственные» немцы появились и в Грузии. Под названием Люксембург колония выходцев из Швабии существовала до начала Великой Отечественной войны.
Город королевы Екатерины
В начале XIX века к русскому императору Александру I обратились протестанты из Вюртемберга с просьбой разрешить им поселиться на Кавказе. Немцы рассчитывали на милость царя, ведь королевой Вюртемберга в то время была его любимая сестра Екатерина Павловна.
«Гонимые нуждой и голодом, в конфликте с властями и церковью, лютеране-сепаратисты из Вюртембергского королевства искали защиты у Бога, верили во второе пришествие Христа и стремились на Восток», — объясняет исследователь Тамара Чернова-Деке.
7 сентября 1818 российский комитет министров издал положение «О поселении Виртембергцев в Грузии», которое стало юридической базой для обустройства иммигрантов. Первые 85 семей швабских колонистов прибыли в грузинско-тюркский по населению город Чорук-Кемерли, который в честь королевы Екатерины был переименован в Катариненфельд. Выходцы из южной Германии основали в окрестностях Тифлиса ещё несколько населённых пунктов: Ней-Тифлис, Мариенфельд, Петерсдорф, Александерсдорф и Елизаветталь.
Всего в Закавказье, несмотря на риски поселения в этом регионе, прибыло 15 тысяч немецких колонистов. В 1826 году Катариненфельд и другие колонии пережили разорительное нашествие персов. Некоторые из колонистов, покинувшие свои дома, нашли в ту пору пристанище у армян-христиан. Однако в бытовом и религиозном плане немецкая община в XIX веке всё-таки оставалась сильно обособленной от местных жителей. Принятый поселенцами в 1829 году церковный устав запрещал протестантам вступать в браки с иноверцами. Лишь в конце века благодаря экономическим успехам немцы начинают активно взаимодействовать с жителями Тифлиса, в частности, они снабжали столицу Грузии продуктами питания. В 1917 году Катариненфельд назывался уже по-русски – Екатериновкой, хотя немцы по-прежнему составляли две трети жителей.
«Культурные заимствования наблюдались в языке, в быту и хозяйстве, в еде и одежде, в архитектуре домов, — отмечает Чернова-Деке. — К примеру, в традиционном немецком доме (стиль «фахверк») стали строить типично кавказский балкон с навесом вдоль стен, защищавшим от солнца».
Конец Люксембурга
После присоединения Закавказья к СССР большевики переименовали Екатериновку в Люксембург – в честь немецкой революционерки Розы Люксембург. Колония мирно жила до начала Великой Отечественной войны, когда все немцы попали в категорию потенциальных пособников врага. В связи с этим они подлежали депортации в Сибирь и Среднюю Азию. Местная жительница Нина Гашавели со слов своей матери так описывает события тех дней, когда в Люксембург пришли сотрудники НКВД:
«Это был настоящий плач Христа – ад на земле. За два дня практически все были выселены. Смогли остаться только женщины, которые были замужем за мужчинами других национальностей. Людей просто запихнули в грузовики и вывезли. Они всё здесь оставили. 2-3-этажные подвалы, полные продовольствия и вина, скотину, собак, которые бежали за своими хозяевами и лаяли без остановки. Потом их дома начали грабить» (цитируется по сайту «Эхо Кавказа»).
Не все немцы смиренно приняли такую судьбу. Как рассказывал советский агент-перебежчик Николай Хохлов, нескольким десяткам смельчаков, бежавшим на юг, удалось перейти турецкую границу. Оттуда стараниями немецкого посольства в Анкаре они переправлялись в Германию.
В 1944 году Люксембург был переименован в Болниси. Примечательно, что во второй половине 40-х годов в районе города действовало отделение лагеря для немецких военнопленных. Сегодня Болниси – провинциальный городок края Квемо-Картли, и об «иностранном» прошлом в нём напоминают лишь разрушающиеся от времени архитектурные памятники – сотни домов, построенных колонистами. В 2018 году при участии посольства Германии было отпраздновано 200-летие колонии Катариненфельд.
Автор: Тимур Сагдиев

По переписи 1989 года население города составило 15 047 человек[8]. Из них 92 % азербайджанцы,
По переписи 2002 года 80% населения города составляют грузины.
https://ru.wikipedia.org/wiki/...1%81%D0%B8

Академик Виктор Амазаспович Амбарцумян. Тифлис.
«Эпизоды жизни» - воспоминания Виктора Амазасповича, изданы посмертно в 2001 году.

Я родился в Тифлисе в 1908 году, 5 сентября по старому стилю. Мой отец, Амазасп, был сыном Асатура Арутюновича Амбарцумяна, жителя села Басаргечар (ныне Варденис), и сам родился в Басаргечаре. Начальное образование мой отец получил в деревенской школе и часто рассказывал, что школа находилась в деревне Большая Мазра, куда ему приходилось ходить пешком.
Деда своего, папа-Асатура, я хорошо помню, но родная моя бабушка рано умерла. Папа-Асатур скончался в 1916 году в Басаргечаре. Получив известие о болезни папа-Асатура, отец выехал из Тифлиса, где мы жили, в Басаргечар, но поспел только к последним его часам, когда мой дед уже потерял сознание.
Амазаспу Асатуровичу Амбарцумяну, моему отцу, я обязан всем.
Когда мне было 3-4 года, он заметил, что я с легкостью решаю простые арифметические задачи. Для меня даже не представляло труда перемножать в уме любые двузначные числа. Отец начал всячески поощрять мой интерес к таким упражнениям. Он очень был воодушевлен и пытался даже в 5-6-летнем возрасте познакомить меня с алгебраическими задачами. Отец чрезмерно хвалил меня перед нашими знакомыми. По его мнению, я демонстрировал признаки математического таланта. Действительно, я любил выполнять арифметические действия, и при поступлении в школу выяснилось, что в этом я сильнее других учеников.
Отец настаивал на том, что я должен специализироваться в математике. С двенадцати лет я заинтересовался астрономией, не оставляя, однако, математику. В частности, отец был несколько недоволен, когда, окончив школу и отправившись в Ленинград (ныне Санкт-Петербург), я выбрал астрономическую специальность, но, так как обе специальности были на одном факультете, он примирился с моим выбором.
Выбор Ленинградского университета не был случайностью. Отец сам закончил в 1907 году юридический факультет Петербургского университета в период наибольшего его расцвета. Отец утверждал, что Петербургский университет в то время был сильнее многих европейских университетов. Это убеждение имело свое основание. На юридическом факультете в то время общий курс теории государства и права читал профессор Лев Петражицкий. По мнению отца, он был гениальным теоретиком права.
Товарищи моего отца рассказывали мне, что отец настолько был вдохновлен теорией Петражицкого, что благоговейно слушал его лекции стоя. Прослушав тот или иной его предмет (например, общую теорию права), он не удовлетворялся сдачей экзамена, но еще раз посещал тот же самый курс и снова сдавал экзамен. Для него Петражицкий был богом. С детства помню, что в нашем доме всегда были открытки с его портретом.
После революции Петражицкий переселился в Варшаву (был поляком по национальности). Там он переиздал свои книги на польском языке. Скончался в Польше в тридцатых годах.
В пятидесятых годах отец поручил одному сотруднику Академии, направлявшемуся в Варшаву, возложить цветы на могилу Петражицкого. Кажется, поручение было выполнено.
В шестидесятых годах я сам побывал в Варшаве. Вместе с женой мы посетили могилу Петражицкого. Польские астрономы спрашивали меня, почему именно мне интересен Петражицкий. Я подробно объяснил. Действительно, удивительно, что на родине Петражицкого даже специалисты, хотя и знают его имя, но не сознают, что Петражицким следует так же гордиться, как они гордятся Коперником.
И теперь, если кто-нибудь из моих внуков поедет в Варшаву, я обязательно поручу ему посетить могилу Петражицкого. Сколько отец рассказывал о нем!
Мой отец был горячим, страстным, беспокойным (по сравнению, например, со мной) человеком. Мы считали, что даже ребенок мог его обмануть. Кое-кто из окружающих ему не нравился, и в этих случаях он ни от кого не скрывал своего мнения. Это порождало много трудностей в его жизни. Он с легкостью приобретал врагов и часто дело доходило до суда. Будучи юристом, он не избегал судов. В дальнейшем мне удалось убедить его в том, что судов лучше избегать, и в последние годы жизни, увлекшись переводами греческих классиков (с греческого на армянский), он более не обращался в суд.
В молодости отец любил играть в карты, и бывали случаи, когда он проигрывался до последней копейки. Однако должен признаться, что это случалось редко.
Трудолюбие отца требовало вдохновения. Помню, как, переводя греческих классиков, он просиживал целые ночи за работой. В последние годы жизни отец увлеченно преподавал классическую греческую и другую литературу, и его воодушевленность передавалась студентам.
Отец любил свою семью. Когда моя большая семья переселялась из города в город (Ленинград-Елабуга, Елабуга-Ереван), отец следовал за нами и стремился жить недалеко от нас. Особенно любил он мою старшую дочь (свою внучку) Карине. В целом свете для него не было более любимого человека.
Отец очень любил книги. После его смерти моя мать подарила его большую библиотеку Академии наук Армении.
Моя мать, Рипсиме Сааковна, родилась в 1885 году. Она была дочерью Тер-Саака Хаханьянца, священника из Цхинвали.
Как всякая армянская женщина тех времен, мать, в основном, занималась домашними делами. Особенно любила чистоту дома и детей. Когда я умывался, она всегда стояла рядом: хотела, чтобы я мылся чисто. Вне дома бывала редко. Помню только, что когда мы всей семьей ходили в театр (такие случаи бывали очень редко), то, возвратившись, она долго вспоминала разные смешные ситуации и выражения.
Относительно женитьбы моих родителей мне известно следующее. В 1905 году мой отец, студент Петербургского университета, находился в Тифлисе, поскольку, в связи с революционными событиями, университет не работал.
Отец решил жениться, и товарищи посоветовали ему отправиться в Цхинвали с целью жениться на какой-то определенной девушке. Он поехал в Цхинвали и там случайно остановился в доме армянского священника Саака Давидовича. Однако увидев его дочь Рипсиме, он был очарован ею и тут же попросил у Тер-Саака ее руку.
Такая решимость Амазаспа Амбарцумяна очень удивила Тер-Саака, сначала Тер-Саак сомневался и решил телеграфировать в Петербургский университет с целью выяснить, действительно ли Амазасп Амбарцумян является его студентом. Получив положительный ответ, Тер-Саак дал свое согласие. Авторитет студента Петербургского Императорского университета был очень высок! Свадьба состоялась в Тифлисе.
С 1906 года учеба моего отца в Петербургском университете продолжилась, и в 1907 году он окончил университет. Когда я был школьником, я часто рассматривал отцовский диплом Императорского университета. Тогда он поражал меня своей солидностью, но, к сожалению, с тех пор я его не видел.
Вообще говоря, я всегда был невнимателен к делу сохранения важных документов. Например, когда я в 1928 году окончил тот же Ленинградский университет и защитил дипломную работу, то диплома не получил. Лишь в 1978 году, когда исполнилось 50 лет со дня моего окончания университета, я, посетив университет, получил диплом. В университете это событие вызвало удивление, так как многим было известно, что с 1940 по 1944 год я был проректором университета по научной части, и мне было бы легко в те годы получить диплом. Так что в дипломе написано, что он выписан в июне 1928 года, но вручен в июне 1978 года.
Отец скончался в 1965 году в Бюракане. Моя мать прожила после этого 7 лет. Они похоронены рядом на кладбище Бюраканской обсерватории.
Из Тифлиса наша семья (отец, мать и мы, трое детей) летом ездила в Басаргечар, родную деревню, как на дачу. Это нам удалось несколько раз, но мои самые ранние воспоминания связаны с 1914 и 1916 годами.
В 1916 году мы всей семьей побывали на яйле и пробыли там два или три дня. Когда мы ехали из Басаргечара на яйлу, то в пути что-то сломалось в телеге. Мы были вынуждены заночевать в деревне Дашкенд и лишь на следующий день продолжить свой путь на яйлу. В Дашкенде остановились в доме знакомого турка. Надо сказать, что у этого турка (как теперь говорят, азербайджанца) мы встретили самое радушное гостеприимство. Горы и яйла произвели на меня огромное впечатление благоуханием воздуха и величием Кейти-дага.
1 сентября 1917 года я поступил в 3-ю тифлисскую гимназию. Обучение велось на русском языке, но и армянский язык был поставлен хорошо. Кроме армянского языка, мы проходили на армянском языке армянскую историю и географию.
В нашей семье армянский язык был святыней. Никогда не забуду нашего учителя армянского языка и истории. В Тифлисе он был одним из лучших учителей армянского языка. Его звали Гайк Овакимян. Вспоминаю его, как вспоминают святых.
Начиная с 1921 года, я все больше и больше увлекался астрономией. Конечно, большая часть прочитанных мною книг относилась к популярной литературе, однако с помощью звездного атласа (русское издание атласа Месье) я познакомился со звездным небом. Мой интерес был огромным, и за несколько месяцев я прочитал большинство доступных мне книг.
Отец заметил, что я за столь короткое время овладел многими разделами этой науки. Он хвалил меня перед всеми, демонстрировал, как я владею предметом. Я, конечно, сознавал, что владею только результатами, но аппарата исследований совсем не знаю. Правда, с тринадцати лет я начал читать книги и этого направления.
В Тифлисе был один очень хороший учитель, знаток астрономии, Сундуков Николай Игнатьевич. Он в начале десятых годов окончил Московский университет по специальности астрономия и преподавал в четвертой гимназии. В связи с этим в 1921 году я перешел из третьей гимназии в четвертую. Сундуков оказал мне большую помощь в овладении основами астрономии, и когда я, окончив школу, поехал в Ленинград, он послал со мной письмо на имя члена-корреспондента Академии наук Костинского, в котором рекомендовал меня, как молодого человека, серьезно относящегося к науке. Сундуков скончался, когда я уже окончил университет. Я очень обязан ему.
В четвертой гимназии я проучился три года. Национальный состав там был смешанным. Армяне большинства не составляли, как это было в третьей гимназии, но были довольно многочисленны. Очень хорошо преподавался русский язык, но по армянскому языку за три года прогресса почти не было.
В последнем классе (седьмом) Советскую Конституцию нам преподавал некто Эгнаташвили. Как мне объяснили позже, настоящим отцом Сталина был аристократ Эгнаташвили, а мой учитель Эгнаташвили был законным сыном этого аристократа. Не знаю, насколько это объяснение соответствует действительности.
В Тифлисе наша семья была в тесных дружеских отношениях с семьей Арама Тер-Григоряна, университетского товарища моего отца. Арам Тер-Григорян был родным братом Ваана Терьяна. Ваан Терьян в это время жил в Москве, но иногда бывал в Закавказье. Хорошо помню, как однажды кто-то позвонил в нашу квартиру. Мать открыла дверь. Оказалось, что это был Ваган Терьян, искавший отца. Отца дома не было, и он ушел, а мать сказала, что это был Ваан Терьян, но я сумел увидеть с балкона только спину уходившего Терьяна. Это произошло, по-видимому, в 1915 или, более вероятно, в 1916 году, и я уже знал, что Терьян — известный поэт.
Теперь я с гордостью говорю, что видел Ованеса Туманяна, впоследствии часто встречал Аветика Исаакяна (после того, как он переехал в Ереван), хорошо был знаком с Дереником Демирчяном, но Ваана Терьяна видел только со спины. Жаль, тем более, что мы много времени проводили с семьей его брата, Арама Тер-Григоряна.
Помню, как в 1920 году наши семьи вместе сняли в Коджорах дачу и там провели лето. Почти каждый день наши семьи обедали вместе и очень сблизились. Умная и скромная дочь Арама Седа была моей ровесницей и мы стали друзьями. После переезда из Коджор в Тифлис дружба наших семей продолжалась.
Из тифлисских воспоминаний хочу рассказать здесь еще три случая.
В 1918 году в третьей гимназии состоялся утренник. Хотя гимназия состояла в то время почти целиком из русских классов, утренник происходил на армянском языке. Я любил декламировать стихи по-армянски, и к тому же мой голос был довольно зычным. По-видимому, по этой причине мне было поручено прочитать стихотворение «Артавазд» Иоаннеса Иоаннисяна. Я декламировал с воодушевлением. Меня подозвал к себе Ованес Туманян, который присутствовал на утреннике. Я подошел, он меня похвалил и поцеловал. Спросил, не сын ли я Амазаспа. В жизни я получал много премий и орденов, но до сих пор я считаю наивысшей наградой эту похвалу Ованеса Туманяна. Жаль, что он рано ушел из жизни! Как нужен такой Отец нашему народу!
В Тифлисе было товарищество армянских писателей. Мой отец был секретарем этого товарищества. Было также и общество грузинских писателей. Там в области поэзии властвовала группа символистов под руководством Григора Робакидзе. Армянское общество решило на своем заседании выслушать доклад моего отца о новейшей грузинской поэзии, поводом для чего было появление сборника стихов грузинских символистов на русском языке.
Мнение моего отца заключалось в том, что футуризм, крайний символизм и подобные течения представляют собой упадочные явления в мировой литературе. Но он не отрицал таланта грузинских символистов. При обсуждении доклада среди выступавших был и Паоло Яшвили. Несмотря на бурную дискуссию, атмосфера была очень дружелюбная. Чувствовалось, что обе нации уважают друг друга, а разногласия являются теоретическими.
Хочу также рассказать, как мы, ученики третьей гимназии, участвовали в проводах армянского народного героя Андраника.
Это случилось в 1919 году, в Тифлисе, перед домом Ованеса Туманяна, на Вознесенской улице. Ученикам сообщили, что Андраник находится там и собирается выехать за границу. Вся наша школа собралась и отправилась к дому Ованеса Туманяна, где уже собрались ученики нескольких школ. Андраник вышел и приветствовал собравшихся учеников. С ним были также его телохранители. Нам было непонятно, почему Андраник уезжает. Мы не знали, что он окончательно прощается с Закавказьем. Мы не догадывались, что в таком возрасте ему уже невозможно быть командиром добровольцев. Грустные, мы разошлись по домам.
По окончании школы моя сестра Гоар и я решили поехать в Ленинград для получения высшего образования. И вот в один из августовских дней наши родители собирали нас для поездки в Ленинград. Из Гори приехал Тер-Саак. С ним и с родителями мы приехали на вокзал. Однако билетов на московский поезд нам не досталось, и мы вынуждены были сесть на поезд, который шел до Ростова. В Ростове снова не удалось получить место в прямом плацкартном вагоне и пришлось ехать в товарном вагоне. Наше путешествие до Москвы заняло три дня, но оно было очень приятным. В поезде мы встретили студентов, возвращавшихся с каникул в Москву и в Ленинград. Студенты пели русские народные песни. Здесь же я впервые встретился с простыми русскими крестьянами. Один из них очень был стар и повторял: «Я барыне ручку целовал». Мы многому научились, увидели жизнь. Ведь до тех пор я и Гоарик жили в семье, с родителями.
http://www.vambartsumian.org/index.php?cat=memoirs&sec=0

Фото: http://www.vambartsumian.org/index.php?cat=biogr#01

Алексей Алексеевич Брусиллов.Родился в 1853 году в Тифлисе.


Алексей Алексеевич Брусилов, правнук, внук и сын русских офицеров, родился 19 августа 1853 года . Будущий полководец был, что называется, поздним ребенком: при его рождении отцу уже миновало шестьдесят шесть лет, а матери приближалось к двадцати восьми. Разница в летах между супругами не может не обратить внимания нынешнего читателя, но заметим, что для современников родителей Брусилова все это почиталось в порядке вещей. Пожилой супруг был жених хоть куда: боевой генерал, украшенный звездами и рубцами, крепкий здоровьем и положительный нравом; до сих пор не женился — походы, царева служба времени женихаться не оставляли. Молодая супруга ко дню венчания была уже по тем понятиям совсем немолодой девушкой, ей уже исполнилось двадцать пять. Она была дочерью гражданского чиновника, служившего в канцелярии наместника Кавказа, поляка по рождению Антона Нестеровского, звали ее Мария-Луиза. Скромная и застенчивая, она, надо признать, красотой не отличалась; была необычайно добра, деловита, заботлива, мечтала о семье, детях.
Брак оказался счастливым. Супруги нежно любили и заботились друг о друге. Пошли дети. Один за другим появились на свет четверо мальчиков: Алексей, Борис, Александр и Лев. Александр скончался во младенчестве, а трое других росли крепкими, веселыми и здоровыми, радуя родителей и родных.
Маленькому Алексею Брусилову повезло (следовательно, повезло и Брусилову-полководцу). Его детство прошло в чистейшей атмосфере взаимной любви и счастья. Нежная мать, заботливый отец, младшие братья, требовавшие от него, совсем еще маленького, тоже ласки и заботы, — все это заложило в душе огромный запас нравственного здоровья. Счастье, которое не заменится ничем.
И вот вдруг первое потрясение, первая жизненная гроза, и какая! Алексею едва исполнилось шесть лет, когда скоропостижно скончался отец. Здоровый и закаленный человек, он внезапно простудился, запустил простуду, получил крупозное воспаление легких. В ту пору лечить эту болезнь не умели… Дети по малолетству не понимали, к счастью для себя, всю трагичность случившегося. Но их мать… Несчастная женщина не выдержала горя. Она буквально увяла на глазах у близких, у нее открылась скоротечная чахотка, ничто не могло ей помочь, и она скончалась, пережив своего супруга всего на четыре месяца…
Трое малолетних братьев за полгода стали круглыми сиротами. Теперь их могло ждать холодное сиротское детство: грустные дома призрения, безрадостный, с тайными слезами быт. И тут Брусилову и его братьям вновь судьба преподнесла великое благо.
Алексей Николаевич не имел ни сестер, ни братьев, но у Марии Антоновны была единственная сестра Генриетта. Она давно уже вышла замуж за военного инженера Карла Антоновича Гагемейстера, обрусевшего немца. Супруги жили счастливо, но детей им, как тогда говорили, бог не дал. Дядя и тетка маленьких Брусиловых без колебаний взяли сирот к себе. И не только взяли, но сделали все, чтобы заменить им родителей. Никто, конечно, не может заменить родных отца и мать, но если есть в природе что-то хоть приблизительно близкое к тому, то следует признать: супруги Гагемейстеры оказались из числа таких вот великодушных и самоотверженных людей.
Автор книги:  Семанов Сергей Николаевич
Брусилов Изд-во: "Молодая гвардия"  Москва 1980

Бруси́ловский проры́в (Луцкий прорыв) — наступательная операция Юго-Западного фронта русской армии под командованием генерала А. А. Брусилова во время Первой мировой войны, проведённая 3 июня — 22 августа 1916 года
Источник: интернет, книги.