Фотоистории. Императоры, короли, президенты

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

https://dzen.ru/a/aW5-1pmFWyWBZoCv

8 утраченных сокровищ Романовых

из статьи
(выборочно)

"Оглавление
1. Королевские драгоценности
2. Яйцо Фаберже – Кулон в виде курицы с сапфиром
3. Сиреневое яйцо Фаберже
4. Сабля Николая II, инкрустированная бриллиантами.
5. Королевское датское яйцо
6. Диадема из пшеничного снопа
7. Памятное яйцо Александра III
8. Императорское золото

Многие бесценные драгоценности исчезли во время русской революции. После того как Советы распродали с аукционов целые горы ценностей в 1920-х годах, многие сокровища так и не были найдены.
После свержения Временного правительства и казни последней царской семьи большевики захватили богатства бывшего имперского правительства. Когда у Советов начали заканчиваться средства, они открыли сундуки с сокровищами, хранившиеся в Алмазном фонде Кремля. Народный финансовый комитет решил продать сотни ювелирных изделий, яиц Фаберже и предметов царской регалии, таких как драгоценности Екатерины Великой , западным покупателям. Стоимость этих предметов оценивается в пять миллионов рублей или более 1 миллиарда долларов сегодня; некоторые из них попали в частные коллекции, в то время как другие, примечательные сокровища, исчезли из истории.
1. Королевские драгоценности
"Когда в 1914 году началась Первая мировая война , российское правительство упаковало и запечатало королевские драгоценности в восемь сундуков. Эти сундуки, доставленные из столицы Петрограда (Санкт-Петербурга) в Москву, прибыли в Оружейную палату Кремля. Сундуки оставались запечатанными вместе с их богатым собранием исторических сокровищ до окончания войны, после чего Советы открыли их в 1922 году. К своему удивлению, они обнаружили 773 драгоценности, императорские регалии и слитки золота, платины и серебра.

После падения династии Романовых в 1917 году Советы осознали, что драгоценности, конфискованные у императорской семьи и других аристократов, исчезают с молниеносной скоростью. Даже первый комитет из 63 человек, которому было поручено обеспечить сохранность и учет сокровищ, попал под подозрение, когда драгоценности продолжали пропадать. Большевики казнили нескольких членов комитета за кражу, а других отправили в Сибирь.

В 1922 году большевики создали еще один комитет. На этот раз известный минералог Александр Евгеневич Ферсман и эксперты по драгоценным камням, в число которых входил Агатон Фаберже, начали каталогизацию и фотографирование 25 300 каратов алмазов, 3200 каратов редких колумбийских изумрудов и 2600 каратов цейлонских, кашмирских и сиамских сапфиров,
найденных в российских коронных драгоценностях и регалиях. Эти драгоценные камни, признанные «имеющими большую историческую ценность», включали топазы, аметисты, гранаты, бирюзу, берилл и александрит, ювелирные изделия, такие как аквамариновые диадемы, кольца, серьги и ожерелья, а также отдельные драгоценные камни, такие как алмазы, рубины, сапфиры, изумруды и жемчуг.

Эта коллекция охватывала период с четырнадцатого по двадцатый века, от времен до правления Ивана Грозного до Николая II, и включала такие сокровища, как
189-каратный Орловский алмаз,
Императорская свадебная корона и Императорский глобус, украшенный 200-каратным сапфиром.

Советское правительство колебалось между сохранением сокровищ из-за их исторической значимости и их продажей для получения твердой валюты во время голода после Гражданской войны.

В 1925 году советское правительство опубликовало доклад специального комитета
« Сокровища России: алмазы и драгоценные камни» ,
чтобы заявить, что оно не намерено продавать 406 драгоценностей Романовых, упомянутых в докладе. Согласно императорскому указу Петра Великого от 1719 года , никто не мог покупать, продавать или дарить эти драгоценности. Но поскольку большевики разрушили старый порядок, эти правила больше не действовали.

Несколько лет спустя, при Иосифе Сталине , многие из этих драгоценностей были выставлены на международные аукционы .

В период с 1927 по 1938 год Советы продали три четверти, или 569, императорских драгоценностей покупателям на аукционах Christie's и Sotheby's. Многие из этих драгоценностей бесследно исчезли после продажи.

2. Яйцо Фаберже – Кулон в виде курицы с сапфиром
Большинство людей слышали о Доме Фаберже , российской ювелирной фирме, создавшей, по оценкам, от 150 000 до 200 000 изделий за время своего существования. Известная как придворный ювелир царей Александра III и Николая II, фирма Фаберже изготовила 69 императорских яиц для Романовых в период с 1885 по 1916 год..
После Октябрьской революции большевики национализировали компанию и конфисковали её акции. В результате семь яиц Фаберже пропали. Эти яйца, каждое из которых оценивается в миллионы долларов, в настоящее время включают одно из первых яиц Фаберже, заказанное императором Александром III для своей жены Марии Федоровны. Известное как яйцо Фаберже «Курица с сапфировым кулоном», это потерянное яйцо не имеет известных изображений. Заказанное в 1886 году, это яйцо, изготовленное из золота и украшенное сотнями розовых бриллиантов, изображало курицу, держащую в клюве сапфировый кулон после того, как она достала его из золотого гнезда.

До русской революции яйцо хранилось в резиденции вдовствующей императрицы в Аничковском дворце в Санкт-Петербурге. После 1922 года, когда инвентаризация показала, что оно находится в коллекции Оружейного дворца Кремля, следы яйца затерялись.
Сегодня остается загадкой, потеряно ли яйцо или оно попало в руки частного коллекционера, который так и не раскрыл информацию о его существовании

Для любителей сокровищ интересно отметить, что в феврале 1933 года Советы перевели Оружейный склад в комендантский кабинет в Кремле. Во время этого перехода комендант Рудольф Петерсон выпустил три пасхальных яйца Фаберже без каких-либо документов, кроме устных указаний. Яйца были разбросаны по бывшей империи или раскуплены иностранными покупателями, а предметы, связанные с Романовыми, такие как пасхальные яйца, украшения, иконы и другие ценности, появились в антикварных магазинах, например, в универмагах Арманда Хаммера в США в 1930-х годах. В 1924 году Дом Фаберже переехал в Париж, где занимался реставрацией и воссозданием предметов, напоминающих о былой имперской славе.

В 1930-х и начале 1940-х годов Иосиф Сталин проводил специальные операции по поиску сокровищ бывшего царя, однако с ограниченным успехом.

6. Диадема из пшеничного снопа
Диадема «Пшеничный сноп» — одно из самых великолепных утраченных сокровищ Романовых. Созданная для матери последнего царя, эта потрясающая диадема представляла собой шесть сверкающих золотых колосьев пшеницы, переплетенных с изящными платиновыми стеблями льна, которые наклонялись к передней части диадемы. Диадема символизировала восход солнца над русскими полями зерна.
Эта великолепная тиара, инкрустированная крупными бриллиантами и гигантским бесцветным лейко-сапфиром весом 32,52 карата в центре, символизирующим солнце, исчезла после аукциона Christie's в 1927 году.
По горькой исторической иронии, продажа этого предмета состоялась всего через пять лет после массового голода при коммунизме, унесшего жизни примерно пяти миллионов человек, и за три года до коллективизации и связанного с ней Голодомора , в результате которого погибло около 3,9 миллиона человек.
Эксперты предполагают, что покупатель мог разобрать тиару «Пшеничный сноп» или что она в настоящее время находится в частной коллекции коллекционеров из числа представителей старых знати в Швейцарии или Праге.
В 1980 году советский ювелир воссоздал утраченную тиару, используя золото, бриллианты и платину, чтобы она символизировала сельскохозяйственное богатство страны. Сегодня эта копия выставлена в Алмазном фонде Кремля в Москве .

----------------------
Сокровища Романовых до их частичной продажи большевиками
(1920-ые гг)

https://dzen.ru/a/afezy4A08Tr-JlHd

Блеск империи: легендарные украшения дома Романовых

Оглавление

Императорская корона: вершина символа
Диадемы императриц: язык статуса
Парюры: украшение как система
Фаберже: ювелир как придворный художник
Судьба после 1917 года

-------------------------------

https://dzen.ru/a/Z1b0-zeqVEv5fhAr

Царские украшения: роскошные тиары дома Романовых и их судьба

Оглавление
Владимирская тиара:
Диадема Марии Федоровны:
Сапфировая тиара:
Колосья:
Жемчужная диадема:

---------------------------

https://dzen.ru/a/agWw8v36HAtplrx_

Сокровища Оружейной палаты. Какие ценности скрывает один из главных музеев Кремля?

из текста (выборочно)

Начнём с корон. Одна из звёзд коллекции — Большая императорская корона, созданная для коронации Екатерины II в 1762 году. Её изготовили ювелир Георг Фридрих Экарт и бриллиантовых дел мастер Иеремия Позье. Корона буквально усыпана драгоценностями: почти 5 тысяч бриллиантов, жемчужины, а венчает всё это великолепие огромная красная шпинель весом более 398 каратов. Глядя на неё, понимаешь: вот он, блеск имперской власти во всей красе. Корона получилась настолько удачной, что с тех пор ею венчали на царство всех последующих российских монархов.

Рядом с ней — Малая императорская корона. Она чуть скромнее, но тоже впечатляет: серебро, бриллианты, изящная работа. Такие короны часто носили на торжественных церемониях, когда полная парадная не требовалась, — что‑то вроде «повседневной» роскоши для императриц

Особняком от экспонатов стоит Алмазный крест с цепью, выполненный в мастерских Кремля в 1662 году и входивший в Большой наряд государя. У него есть секрет: в центре расположен ещё один, съёмный крест меньшего размера. Практично и символично — как будто два уровня защиты для владельца.

https://dzen.ru/a/aLwuiSHlWQup4WkY

Последние дни русской Афродиты. Мрачный уход веселой Елизаветы Петровны

из статьи
"Императрица скончалась 25 декабря 1761 года, когда мир отмечал великий праздник — Рождество.
Как писала Екатерина II, «в гробу государыня лежала, одетая в серебряной робе с кружевными рукавами, имея на голове императорскую золотую корону, на нижнем обруче с надписью: „Благочестивейшая, самодержавнейшая, великая государыня императрица Елизавета Петровна, родилась 18 декабря 1709 года, воцарилась 25 ноября 1741 года, скончалась 25 декабря 1761 года“».

---------------------------

https://dzen.ru/a/ahSue_mb4F0_t27t

От красавицы до «чудовища» за 20 лет: как императрица Елизавета разрушила своё тело

из статьи

"Оглавление
Когда балы становятся приговором
Война с зеркалом
Что на самом деле произошло с телом
Красота как политический капитал

Когда я впервые наткнулся на воспоминания испанского посла 1728 года о юной Елизавете Петровне, меня поразила одна фраза: «принцесса такой красоты, какую редко встретишь». А потом я прочитал записки уже о зрелой императрице — и там появилось слово «чудовище». Между этими двумя описаниями прошло всего двадцать лет. Двадцать лет, за которые человек из живого воплощения грации превратился в того, кого придворные боялись. И нет, дело было не в злобном характере и не в капризах власти. Дело было в том, как тело отомстило за годы издевательств над ним.

Меня всегда интересовал вопрос. Можно ли разрушить красоту изнутри? Оказывается, можно. Причём так методично, что это напоминает какой-то жестокий эксперимент. Елизавета Петровна — дочь Петра Великого — родилась с внешностью, которая должна была стать её главным козырем. Голубые глаза, точёные черты, осанка наездницы, лёгкость в танце. Её отец мечтал выдать дочь за французского короля Людовика XV — вот насколько красота была политическим инструментом. Но Франция отказалась. И тогда Елизавета осталась в России. А вместе с ней осталась и её внешность — теперь уже не для дипломатии, а для внутреннего потребления.

Когда балы становятся приговором
Я долго пытался понять, Что именно запускает механизм разрушения. И понял. Режим. Не в смысле политическом, а в смысле распорядка дня. Елизавета взошла на престол в 1741 году после дворцового переворота. Казалось бы, теперь можно было выдохнуть и наслаждаться властью. Но вместо этого началась другая жизнь: застолья до трёх ночи, танцы до рассвета, маскарады, где смена костюмов шла по десять раз за вечер. И это каждый день. Даже в пост она ела варенье ведрами, запивая квасом в невероятных количествах. Врачи пытались остановить — бесполезно. У императрицы был железный аргумент: «Я сама знаю, что мне нужно».
Через полгода такой жизни у неё появился второй подбородок. Ещё через год — одутловатость лица. Глаза потускнели. Кожа потеряла тот самый фарфоровый оттенок. Это не старость — старость приходит постепенно. Это было что-то другое: тело сдавалось под напором излишеств. И самое страшное — Елизавета это видела. Каждое утро, глядя в зеркало, она понимала, что проигрывает битву. Только вот противника нельзя было арестовать или сослать. Противник был внутри.

Война с зеркалом
А дальше включился механизм защиты. Только защищалась она не от врагов — от собственного отражения. Художникам запретили писать её в профиль. Только анфас — чтобы курносый нос не бросался в глаза. Когда неудачно покрасила волосы и пришлось обриться наголо, она приказала всем придворным дамам сделать то же самое и носить одинаковые чёрные парики. Представьте: зал, полный женщин с одинаковыми париками. Это не каприз. Это попытка уравнять всех — чтобы никто не выглядел лучше. Чтобы красота других не напоминала о её собственной утрате.
Я помню, как меня поразила одна деталь из мемуаров: во время бала Елизавета могла подозвать придворную даму, которая казалась ей слишком нарядной, и собственноручно срезать ножницами украшения с платья. А если у кого-то были особенно красивые волосы — срезала и их. Это уже не контроль. Это месть красоте как таковой. Чужая внешность стала для неё болью — напоминанием о том, что сама она теряет то, что когда-то было её главным оружием.

Что на самом деле произошло с телом
Сейчас, с высоты медицинских знаний, картина складывается чёткая. У Елизаветы развился цирроз печени — алкоголь в сочетании с жирной пищей делал своё дело исправно. Сердечная недостаточность — закономерный результат ожирения и отсутствия движения. Трофические язвы на ногах — кровообращение не справлялось. С 1756 года начались эпилептические приступы.

А финал наступил в 1762 году от печёночного кровотечения. Ей было 52 года.
Для окружающих это было «внезапно».
Но если посмотреть на её образ жизни, то закономерно, как восход солнца.
Тело не прощает. Оно не слушается указов, даже если ты императрица. Можно издать сто приказов о красоте, заставить весь двор носить парики, запретить художникам писать профиль — но печень всё равно откажет. Сердце всё равно не выдержит. И ноги всё равно покроются язвами. Потому что организм живёт по своим законам. А Елизавета пыталась управлять им так же, как управляла государством. Только государство слушалось.

Красота как политический капитал
Мне кажется, главная трагедия в том, что Елизавета всю жизнь использовала внешность как инструмент власти. В XVIII веке женская красота была частью авторитета. К красивой правительнице прислушивались охотнее. Её мнение весило больше. Её присутствие влияло на решения. И когда эта красота начала уходить, Елизавета почувствовала, что теряет не просто внешность — она теряла часть влияния. Поэтому она так отчаянно цеплялась за парики, за косметику, за контроль над тем, как её изображают. Она боролась не со старостью. Она боролась за власть.

Но проиграла. Потому что власть над телом — это иллюзия. Можно контролировать придворных, можно издавать указы, можно даже запретить зеркала во дворце. Но нельзя приказать печени работать, когда она отказывается. Нельзя приказать сердцу биться ровно, когда оно задыхается под слоем жира. И нельзя приказать времени остановиться.
Когда я читаю про Елизавету, я вижу не «чудовище». Я вижу человека, который пытался управлять неуправляемым. Который боролся с законами природы при помощи ножниц и париков. И который в итоге проиграл — не потому что был плохим, а потому что законы физиологии сильнее любой императорской воли. Красота ушла не из-за возраста. Она ушла из-за системы: застолья, алкоголь, отсутствие движения, отчаянные попытки вернуть утраченное. И в конце оказалось, что трон не спасает от того, что тело просто устало.

продолжение темы выше

Елизавета Петровна (1709 - 1762), императрица с 1741г

https://dzen.ru/a/afpA8EK942kHjUJX

"Тело начало мстить всерьёз": Как Елизавета Петровна превратилась в страшилище

из статьи

Елизавета появилась на свет 29 декабря 1709 года в подмосковном Коломенском. В тот самый день Пётр I въезжал в Москву после Полтавской победы. Пушки грохотали, колокола звонили, толпа надрывалась от здравиц.
Образованием дочери Пётр занимался мало. Немного французского, потому что Франция казалась подходящей партией для будущего брака. Немного танцев, потому что принцессе полагалось грациозно двигаться. Немного Закона Божьего, потому что без этого никуда. Всё остальное компенсировала природа.
К пятнадцати годам Елизавета превратилась в девушку, от которой у мужчин перехватывало дух.

Чтобы понять масштаб впечатления, нужно вспомнить, чем была красота принцессы в XVIII столетии. Не просто приятная внешность. Красота считалась политическим капиталом: залогом выгодного брака, гарантией международных союзов, знаком божественного благоволения. Некрасивая принцесса, какой бы умной она ни была, стоила на династическом рынке вполовину меньше. Елизавета стоила дорого. Очень дорого.
Испанский посол герцог де Лириа, человек, повидавший красавиц при дворах Мадрида, Вены и Парижа, описывал её без тени дипломатической сдержанности: «Принцесса Елизавета такая красавица, каких я никогда не видывал. Цвет лица её удивителен, глаза пламенные, рот совершенный, шея белейшая, и удивительный стан». Когда я читаю это описание, меня поражает не восхищение (оно ожидаемо), а растерянность. Он писал о ней так, будто сам не верил тому, что видел.

Высокая, гибкая, с рыжеватыми волосами, которые она, отличаясь от большинства придворных дам, не прятала под слоем пудры. Менуэт Елизавета танцевала лучше всех при дворе: каждый жест точный и мягкий, как у кошки, прыгающей на подоконник и не задевающей цветочного горшка. Мужчины теряли дар речи. Женщины теряли самообладание.
Но красота не конвертировалась в политическую валюту так легко, как хотелось бы отцу. Пётр мечтал выдать дочь за юного Людовика XV. Французы отказали: дочь бывшей ливонской пленницы, пусть и ставшей российской императрицей, казалась им недостаточно родовитой. Другие европейские дворы тоже вежливо уклонялись. Один жених скончался, другого забраковали по политическим расчётам, третий оказался слишком мелкой фигурой для русских амбиций.

Годы шли. Самая красивая принцесса Европы оставалась незамужней.
Умер отец. Через два года скончалась мать. И жизнь Елизаветы превратилась в долгое ожидание в тесной прихожей чужого дома, куда не пускают дальше порога.

При Анне Иоанновне, дальней родственнице, захватившей трон, Елизавета жила тихо. Подозрительно тихо. Двор Анны кишел немцами: Бирон, Остерман, Миних. Русская кровь дочери Петра Великого казалась им угрозой. За Елизаветой следили, денег на приличную жизнь не давали, а при случае недвусмысленно напоминали, кто здесь хозяйка.
Она занимала у французских купцов, покупала ткани в долг, носила перелицованные платья, от которых пахло старыми духами и чужим потом. По вечерам, когда слуги гасили лишние свечи ради экономии, Елизавета сидела в полутёмной комнате. Тени от единственной свечи плясали на стенах, тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивает фитиль. Иногда ей казалось, что жизнь её, как этот фитиль, догорает в полумраке, не нужная никому.

Но даже в бедности она оставалась ослепительной. Современники изумлялись: ни нужда, ни тревога, ни десять лет неопределённости не оставили следа на этом лице. Кожа по-прежнему фарфоровая. Глаза горят. Стан не потерял ни грамма гибкости.

Елизавете исполнился тридцать один год. Она была самой красивой женщиной в России. И самой голодной: не в буквальном смысле (хлеб на столе был), а голодной до жизни, до блеска, до настоящего воздуха, которого ей не давали двенадцать лет.

Ночь на 25 ноября 1741 года пахла морозом, конским потом и факельным дымом.
Елизавета надела кирасу поверх платья, подхватила юбки и вышла к гвардейцам Преображенского полка. Триста солдат ждали на плацу, переминаясь с ноги на ногу. Их дыхание поднималось белыми облачками, снег скрипел под сапогами.
Она сказала коротко: «Ребята, вы знаете, чья я дочь. Ступайте за мной». Без пышных речей. Без обещаний золотых гор. Просто дочь Петра, в кирасе, с горящими глазами, на морозе. И они пошли.

Переворот прошёл без крови. Малолетнего императора Ивана VI вынесли из колыбели спящим. Регентшу Анну Леопольдовну разбудили и увели под конвоем. Елизавета, по свидетельствам, сама взяла ребёнка на руки, прежде чем передать офицерам. Может быть, пожалела. А может, хотела кожей ощутить вес того, что отнимала.
К рассвету Петербург проснулся с новой государыней.

Вот здесь и начинается то самое превращение. Не мгновенное. Не было утра, когда красавица Елизавета вдруг исчезла. Произошло другое: женщина, которая двенадцать лет голодала, получила доступ к бесконечному столу. К роскоши. К еде. К вину. К развлечениям. Ко всему, о чём грезила в полутёмной комнатке, считая копейки.

Что происходит с голодным, которого посадили за бесконечный пир? Он набрасывается. Руки тянутся ко всему сразу, глаза разбегаются, а насыщение не наступает, потому что голод был слишком долгим.

Елизавета набросилась на жизнь. И жизнь не устояла.
Двор новой императрицы стал самым расточительным в Европе. Не самым утончённым (этим славился Версаль), не самым церемонным (это была Вена), а именно самым расточительным. Деньги здесь текли рекой.

О её гардеробе. После смерти Елизаветы во дворце нашли пятнадцать тысяч платьев. Часть из них она надевала лишь раз. Многие не надевала вовсе: ткань не легла, настроение переменилось, фасон наскучил по дороге от мастерской. Но заказывать новые не переставала, потому что новое платье утешало как ничто другое. Шёлк из Лиона, бархат из Генуи, кружева из Брюсселя. Целые мастерские существовали ради одной заказчицы.

Каждый полдень (ложилась Елизавета под утро, просыпалась не раньше двенадцати) начинался с ритуала одевания. Камеристки раскладывали на подставках десятки нарядов. Императрица подходила, трогала ткань пальцами, прикладывала к лицу, хмурилась. Примеряла первый. Второй. Пятый. Шестой. Могла переодеться полдюжины раз, прежде чем выйти к придворным. А случалось, не выходила вовсе.
Корсет затягивали так туго, что к вечеру рёбра болезненно ныли, а дышать получалось только верхней частью груди, мелкими короткими вздохами. Но талия выглядела безупречно. На шее, на запястьях, в волосах сверкали камни. Кринолин шуршал при каждом шаге, как сухие осенние листья. Императрица сияла буквально.
Настоящей страстью были маскарады. Не обычные, с масками и плащами, а особые. Елизавета называла их «метаморфозами»: балы, на которых мужчины являлись в женских платьях, а женщины надевали мужские костюмы.
Зачем? У неё были великолепные ноги: длинные, стройные, с тонкими щиколотками. Она это прекрасно знала. В мужском костюме, обтягивающем бёдра и открывающем икры, ноги выглядели особенно эффектно. Все остальные дамы, затянутые в непривычные камзолы, чувствовали себя нелепо и неловко. Мужчины в кринолинах спотыкались о подолы и краснели до ушей. Только Елизавета царила, одинаково хороша в любом обличье.
Это была не причуда. Это была стратегия.
За пределами маскарадов стратегия работала ещё жёстче. Придворным дамам запрещалось носить причёски, хоть отдалённо похожие на императорскую. Розовый цвет был объявлен её личной привилегией: никто другой не смел явиться в розовом. Определённые ткани, фасоны украшений, даже оттенки румян монополизировались без лишних объяснений.

А если кто-то нарушал правила? Казней не следовало. Наказание оказывалось тоньше и мучительнее.

Елизавета подходила к провинившейся посреди бала, при сотне глаз, доставала из рукава маленькие ножницы и срезала с платья ленту, бант или цветок, который её не устроил. Хруст ножниц по шёлку в наступившей тишине был слышен до самых дальних дверей зала. Дама стояла бледная, не смея шевельнуться. Остальные опускали глаза.

Ночная жизнь императрицы была не менее причудливой. Елизавета панически боялась темноты и тишины. Заснуть одной не могла физически: стоило погасить свечи, как тело сковывала тревога, сердце колотилось, а ступни леденели. Каждый вечер дежурные камеристки садились у изножья кровати и по очереди чесали ей пятки. Монотонное касание пальцев к коже успокаивало, как укачивание младенца. Одновременно кто-нибудь обязан был рассказывать сказки, анекдоты, придворные сплетни. Тихо, без пауз. Стоило замолчать, императрица мгновенно открывала глаза.
Иногда сон приходил только под утро. Иногда не приходил вовсе, и тогда требовалось подать карты или позвать музыкантов. Ночь растягивалась в бесконечную вязкую тревогу, которую она заполняла едой, разговорами и карточной игрой.

Еда стала ещё одной формой утешения, которая медленно и верно превращалась в яд.
Елизавета обожала русскую кухню: жирную, сытную, от которой горят щёки и клонит в сон. Кулебяки с мясом, грибами и яйцом, тяжёлые, как подушка. Буженина с хреном, нарезанная толстыми розовыми ломтями. Пироги с вязигой, золотистые и пышные, с корочкой, крошащейся под пальцами. Квас ледяной, густой, с приятной кислинкой, который она пила стаканами. По вечерам в опочивальню подавали закуски на серебряных подносах, и императрица ела прямо в постели, роняя крошки на шёлковые простыни. Французские повара при дворе приходили в отчаяние: их изысканные соусы и муссы отодвигались в сторону ради простой домашней стряпни.

Алексей Разумовский, бывший пастух и певчий из черниговских сёл, ставший её негласным мужем (по некоторым сведениям, даже венчанным тайно), не пытался её остановить. Он сам любил хороший стол, крепкий хмель и долгие вечера в тепле. Вместе они просиживали за ужином до глубокой ночи, пока свечи в канделябрах не оплывали до самых оснований, превращаясь в бесформенные восковые лужицы.
Балы шли с прежней яростью. По десять часов. По двенадцать. Елизавета танцевала все танцы: менуэт, контрданс, полонез. Пот тёк по спине под корсетом, пудра осыпалась с волос мелким белёсым дождём, ноги гудели от усталости, а она продолжала двигаться, потому что остановиться означало признать: тело устало. Тело уже не справляется. Тело предаёт.

А тело действительно предавало. Медленно, исподволь, по миллиметру.
Первые признаки были почти незаметны. Чуть больше румян по утрам. Чуть туже корсет. Чуть дольше ритуал одевания. Портные молча передвигали мерки: сперва на полдюйма, потом на дюйм, потом на два. Никто не осмеливался произнести это вслух.

Лицо, которое герцог де Лириа когда-то называл «удивительным», постепенно теряло тонкие линии скул и подбородка, которые делали его совершенным. К середине 1750-х перемены стали очевидны для всех, кроме, пожалуй, самой Елизаветы. Послы, не видевшие императрицу несколько лет, с трудом её узнавали. Один дипломат записал в дневнике, что перед ним предстала совсем другая женщина.

Но она заказывала новые платья. Танцевала до рассвета. Запрещала чужие причёски и розовые ленты. Потому что остановиться и честно взглянуть на себя было страшнее заговоров, войны и самой смерти.

К 1757 году тело начало мстить всерьёз. Без предупреждений и без снисхождения.
Ноги отекали так, что к вечеру императрица не могла стоять. На голенях открылись язвы: багровые, мокнущие, не заживающие неделями. Придворный лекарь накладывал повязки с травяными отварами, но язвы продолжали сочиться. Запах мазей и лекарств смешивался с чем-то сладковатым и тошнотворным, чего не могли заглушить никакие французские духи. Те, кто стоял рядом, невольно отводили лицо.
Одышка стала постоянной спутницей. Подняться по лестнице без остановки Елизавета уже не могла: через десять ступеней замирала, прижимала руку к груди и ждала, пока сердце перестанет колотиться где-то у горла. Танцевать? Формально да. Но теперь только медленные танцы и уход из зала задолго до финального аккорда. Музыканты продолжали играть для гостей, а императрица брела по коридору, опираясь на руку камеристки, и шаги её были тяжёлыми, как у старухи.

Ей было сорок семь. По меркам XVIII столетия это немало. По меркам женщины, которая всю жизнь была красивее всех вокруг, это было крушением.

Самым мучительным стало лицо. Не просто полнота: полные женщины бывают прекрасны. Это была одутловатость, искажающая черты до неузнаваемости. Кожа приобрела землистый оттенок. Щёки обвисли. Подбородок удвоился. Ни пудра, ни румяна, ни свинцовые белила не могли вернуть утраченного. Каждое утро Елизавета садилась перед туалетным столиком, и каждое утро зеркало говорило ей правду, которую она отказывалась принимать.

А потом случилась история, ставшая символом её угасания.
Елизавета решила покрасить волосы. Рыжеватые, когда-то роскошные локоны потеряли блеск и начали обильно седеть. Она выбрала чёрный цвет. В XVIII веке волосы красили смесью сажи, свинцового глёта и ореховых масел. О безопасности речи не шло. Результат оказался чудовищным: краска въелась неровными пятнами, а волосы превратились в жёсткую, спутанную массу, которую не удалось смыть ничем.
Елизавете пришлось обрить голову.
Для женщины, которая двадцать лет строила вокруг своей внешности целый мир, это было равносильно землетрясению. Но то, что последовало дальше, потрясло двор ещё сильнее.
Приказ был прост и беспощаден: все придворные дамы обязаны обрить головы. Все. Исключений не было. Герцогини, графини, фрейлины, статс-дамы. Каждая женщина при дворе. Рыдания, мольбы и притворные болезни ничего не изменили. Дворцовые парикмахеры прошли по покоям, как армия, не знающая пощады.
Обритым дамам раздали одинаковые чёрные парики. Грубоватые и некрасивые. Носить их полагалось, пока у императрицы не отрастут собственные волосы.

Жестокость? Безумие? Или отчаяние женщины, которая не могла пережить своего увядания в одиночку и потащила весь двор за собой?
Великая княгиня Екатерина Алексеевна, будущая Екатерина Великая, зафиксировала этот эпизод в мемуарах с холодной, почти хирургической точностью. Не жалея свекровь и не насмехаясь над ней. Просто описывая, как натуралист описывает стадии болезни: внимательно, с интересом к деталям, без лишних эмоций.
Из записок Екатерины встаёт портрет последних лет Елизаветы, от которого становится не по себе.

Грузная женщина с отёкшими ногами, обмотанными тряпками с мазями. Часами выбирает наряд, надевает и снимает его по нескольку раз, а потом всё равно никуда не идёт. Требует, чтобы ей чесали пятки и рассказывали сказки, как маленькому ребёнку. Спит днём. Бодрствует ночью. Ест в постели. Путает имена.
Кровотечения из носа стали регулярными. Обмороки случались прямо на приёмах: императрица оседала посреди зала, и фрейлины подхватывали её, не давая упасть. Скрывать это было уже бессмысленно. Лекари разводили руками: медицина того времени не знала точных диагнозов.

Но симптомы кричали сами за себя. Изношенное сердце. Больные сосуды. Организм, разрушенный годами обжорства, бессонницы и постоянного нервного напряжения.

Последний фаворит Елизаветы, молодой и образованный Иван Шувалов, смотрел на неё не так, как остальные. Он видел (или искусно делал вид, что видит) не то, чем она стала, а то, чем хотела быть. Возможно, именно это императрица ценила больше всего: не любовь, не лесть, а умение смотреть на неё без жалости и без отвращения.
И всё-таки Елизавета не сдалась. В этом упрямстве было что-то мучительное и одновременно почти величественное. Она заказывала роскошные платья. Появлялась на приёмах, пусть на четверть часа. Гримировалась часами: белила, румяна, сурьма на брови, свинцовая пудра. Слой за слоем, как маляр замазывает трещины на стене. Лицо становилось маской. Но маска, решила она, лучше правды.
Последнее Рождество Елизавета Петровна встретила в декабре 1761 года. Ей было пятьдесят два, хотя выглядела она намного старше. За окнами Зимнего дворца мела позёмка, Нева стояла под свинцовым льдом, а в покоях было тихо и жарко натоплено. Пахло лекарствами, увядшими цветами и оплывшим воском.

Пятого января 1762 года императрица умерла. Она не дожила до весны, которую когда-то любила встречать на балконе Летнего дворца, подставляя лицо первому робкому апрельскому теплу.
После её смерти камеристки сняли бархат с зеркал. Свет снова упал на гладкую поверхность стекла. Но в покоях уже не было никого, кто мог бы заглянуть в отражение и увидеть ту рыжеволосую девочку из Коломенского, перед которой когда-то расступался воздух.
Пятнадцать тысяч платьев остались в гардеробных. Каждое хранило память о теле: чуть растянутый корсаж, затёртый подол, едва уловимый аромат духов, впитавшийся в ткань. Если выложить их в ряд по годам, от ранних, узких как стебель, до последних, широких и тяжёлых, они расскажут эту историю точнее любого летописца.
Историю женщины, которая так сильно хотела жить, что забыла: тело не прощает. Историю красоты, которая казалась вечной и неприкосновенной. И зеркала, которое однажды пришлось завесить бархатом, потому что оно начало говорить правду.

https://dzen.ru/a/ahbW7DpHH1WO8Yxw

Николай II: 9 мифов и правда о последнем императоре. Курила вся семья, а «пьянство» оказалось сухим законом

Франция. Наполеон.

https://dzen.ru/a/akU57bJeWRtS-_zY

Тело Наполеона сохранилось спустя 19 лет после смерти: что увидели французы, когда вскрыли его гроб в 1840 году

Знаете, есть в истории моменты, от которых мурашки идут по коже. Вот представьте: 1840 год, далёкий остров посреди океана, и французские чиновники стоят над могилой человека, который когда-то заставил трепетать всю Европу. Они медленно снимают слой за слоем защиты с гроба, не зная, что увидят внутри. А ведь прошло почти двадцать лет с момента смерти Наполеона Бонапарта. Что же заставило Францию отправиться на край света, чтобы потревожить покой бывшего императора? Давайте разберёмся в этой захватывающей истории, которая говорит о многом — и о политике, и о человеческой гордости, и о том, как смерть порой важнее жизни.
Когда великий становится неудобным
Я всегда находил удивительным, как быстро могут меняться оценки исторических личностей. При жизни Наполеон был для одних гением, для других — тираном. После разгрома при Ватерлоо в 1815 году британцы решили эту проблему просто: отправили его куда подальше. Буквально. Остров Святой Елены — крошечная точка в южной Атлантике, откуда даже самый изобретательный беглец не смог бы уйти.
Там Наполеон и провёл свои последние шесть лет. Представьте себе: человек, командовавший армиями, решавший судьбы народов, теперь коротает дни в скромном доме на затерянном острове. Когда он умер в мае 1821 года, ему было всего пятьдесят один. До сих пор историки спорят — что его убило? Рак? Язва? А может, медленное отравление мышьяком? Официально записали болезнь желудка, но тайна остаётся.

Наполеон хотел покоиться в Париже, на берегу Сены. Но британцы отказали категорически. Слишком опасно было делать из его могилы место паломничества. Поэтому похоронили его прямо на острове, в тихой долине под ивами. И тут началось самое интересное: французы хотели написать на надгробии «Наполеон», британцы настаивали на «Бонапарт». В итоге не написали вообще ничего. Безымянная могила для человека, чьё имя гремело по всей Европе. Как вам такая ирония судьбы?
Мёртвый герой лучше живого тирана
Вот что меня по-настоящему поражает в человеческой природе: мы часто начинаем ценить людей только после их смерти. С Наполеоном произошло именно это. Пока он был жив и правил, многие его боялись. Кто-то восхищался, конечно, но страх преобладал. А когда он умер на далёком острове, во Франции начался настоящий культ его памяти.
К концу 1830-х годов образ Наполеона во французском обществе полностью изменился. Люди забыли о неудачных войнах последних лет его правления, о тысячах погибших солдат. Зато вспомнили славу, которую он принёс Франции, его блестящие победы, реформы. Одинокая смерть в ссылке добавила романтики — получился идеальный трагический герой.

Король Луи-Филипп, правивший тогда Францией, был не дурак. Он понимал: страна расколота, нужно что-то, что объединит всех французов. И вот в его голове рождается гениальная идея — вернуть прах Наполеона на родину. Это сработает как мощный символ национальной гордости. Умный политический ход, надо признать. Я вообще считаю, что политики всех времён прекрасно умеют использовать историю в своих целях. Наполеон мёртв почти двадцать лет? Отлично, значит, уже не опасен, но всё ещё полезен.
Когда прошлое возвращается
Представьте удивление, когда британское правительство согласилось вернуть останки. Ведь именно они так упорно держали Наполеона в изоляции! Но прошли годы, политическая обстановка изменилась, и бывший враг превратился просто в часть истории. Да и отношения между Францией и Британией к тому моменту наладились.

Осенью 1840 года французская экспедиция высадилась на острове Святой Елены. Это была не какая-то тайная операция, а торжественная церемония с соблюдением всех формальностей. Присутствовали военные, чиновники, священники. Всё делалось по протоколу.
Когда начали вскрывать могилу, никто не знал, что там обнаружат. Прошло столько лет, тело наверняка разложилось? Но Наполеон продолжал удивлять даже после смерти. Сначала сняли внешний деревянный гроб. Потом свинцовую оболочку — её использовали для герметизации. Следом слой из красного дерева. И наконец добрались до внутреннего оловянного гроба.
Момент истины
То, что увидели люди, когда открыли последний гроб, выглядело почти невероятно. Тело Наполеона было в поразительной сохранности. Черты лица можно было узнать, мундир почти не пострадал, даже ордена и украшения остались на месте. Некоторые свидетели потом говорили, что казалось, будто император умер всего несколько дней назад, а не девятнадцать лет назад.
Я читал отчёты очевидцев — у многих описание этого момента вызывает мурашки. Один из присутствовавших написал, что у него было ощущение, будто Наполеон вот-вот откроет глаза. Конечно, это была иллюзия. Просто многослойный гроб создал практически герметичные условия, которые замедлили естественные процессы. Плюс климат на острове оказался благоприятным для сохранения останков.
Но символизм этого момента трудно переоценить. Для французов это выглядело почти как чудо. Император не истлел, не исчез — он словно ждал своего часа, чтобы вернуться домой. Я понимаю, что это всего лишь удачное стечение обстоятельств, но даже мне, изучающему историю много лет, этот эпизод кажется невероятным.

Зачем всё это было нужно
Вскрытие могилы преследовало несколько целей, причём не все были очевидны. Во-первых, нужно было официально подтвердить личность. Представьте скандал, если бы потом выяснилось, что привезли не того человека! Во-вторых, требовалось оценить состояние останков и подготовить их к долгому морскому путешествию.
Но главная причина была символической. Это был спектакль, тщательно срежиссированный властями. Каждая деталь имела значение. Само вскрытие могилы превращало Наполеона из забытого ссыльного в национальное достояние. Французское правительство переписывало историю на глазах у всего мира.
Тело поместили в новый роскошный гроб и торжественно перенесли на военный корабль. Путь через океан занял недели, но всё это время останки императора сопровождали почётным караулом. Когда корабль подошёл к берегам Франции в декабре того же года, страна замерла в ожидании.
Триумф мёртвого императора
Похороны, которые устроили Наполеону в Париже, затмили многие торжества. Сотни тысяч людей вышли на улицы. Процессия растянулась на километры. Играли оркестры, гремели пушечные салюты, ветераны наполеоновских войн плакали, глядя на гроб своего командира.
Меня всегда поражало: при жизни Наполеон видел и триумфы, и позорные поражения. А вот такого триумфа — безоговорочного, всенародного — он так и не дождался. Его величайший час славы наступил уже после смерти. Парадокс, не правда ли?
Последним пристанищем императора стал Дом инвалидов — место, связанное с военной историей Франции. Для него создали грандиозную усыпальницу из красного кварцита, которая находится под величественным куполом. Я сам видел эту гробницу — зрелище впечатляющее. Каждый год миллионы туристов приходят туда, чтобы увидеть место упокоения человека, который изменил ход европейской истории.
Последняя тайна
С момента перезахоронения в Париже гробницу больше не открывали. Официально. Хотя ходят слухи и теории заговора. Некоторые утверждают, что тело, которое привезли с острова, было не Наполеоном, а его двойником или слугой. Мол, настоящий император сбежал и умер где-то в другом месте.
Честно говоря, я отношусь к таким теориям скептически. Слишком много людей присутствовало при эксгумации, слишком тщательно проверялась личность. Да и зачем британцам понадобился бы такой сложный обман? Они и так победили Наполеона, держали его в изоляции до самой смерти.
Но французское правительство категорически отказывается открывать гробницу для новых исследований. Это национальный памятник, и его покой не подлежит нарушению. Возможно, они правы. Некоторые тайны лучше оставить тайнами.
Что это значит для нас
История вскрытия могилы Наполеона — это гораздо больше, чем просто необычный исторический эпизод. Это урок того, как политика использует память о великих людях. Как смерть может быть важнее жизни. Как нация создаёт своих героев, когда ей это необходимо.
Наполеон умер одиноким ссыльным на краю света, под безымянным камнем. Вернулся он триумфатором, символом французской славы. Его тело перенесли из забвения в самое сердце Парижа, превратив в объект национального поклонения. И это произошло не потому, что изменился сам Наполеон — он был мёртв. Изменилась Франция. Изменилось время. Изменились потребности живых.
Я часто думаю об этом, когда изучаю историю. Мы судим прошлое по меркам настоящего. Переоцениваем одних деятелей, реабилитируем других. История постоянно переписывается, хотя факты остаются прежними. Вот и Наполеон — одна и та же личность воспринималась совершенно по-разному в зависимости от политического момента.

Сегодня его гробница в Доме инвалидов остаётся одним из самых посещаемых мест в Париже. Люди приходят туда, чтобы отдать дань уважения гению или просто увидеть памятник эпохе. Каждый видит в Наполеоне что-то своё. И в этом, пожалуй, настоящее величие — оставаться значимым спустя два столетия после смерти, вызывать споры, эмоции, интерес.

История с вскрытием его могилы напоминает нам: даже смерть не является концом для по-настоящему великих людей. Их наследие живёт, трансформируется, используется. А иногда — как в случае с Наполеоном — даже совершает триумфальное возвращение домой.

Фотоистории. Императоры, короли, президенты

Фотоистории. 19-21 вв. Императоры, императрицы; короли, королевы; принцы, принцессы; президенты