Петровский (Петровський Пятроўскі Piоtrowski Petrauskas)

ЛУКЪЯНОВИЧ АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ

(ок. 1776 г. - 1852 г. (по другим сведениям, 1846 г.))


Симбирский гражданский губернатор, статский советник. [1]

Из малороссийских дворян. Владел поместьями в с. Шедеево Кобелякского уезда Полтавской убернии (36 душ дворовых, 219 крепостных) в с. Стеховка Полтавского уезда (68 душ крепостных), с. Войновка Екатеринославской губернии (50 душ крепостных).

Родился около 1776 г.

На службу был записан 1 января 1784 г. вахмистром в Екатеринославский кирасирский полк. В 1788 г. числился сержантом Лейб-гвардии Измайловского полка; с 1792 г. – вахмистром Лейб-гвардии конного полка и в этом же году уволен с чином капитана для определения на статскую службу. Но 13 ноября 1794 г. Лукъянович вернулся к военной службе и был произведен в ротмистры Александрийского легкоконного полка. В 1798 г. в чине майора перешёл в Александрийский гусарский полк. В 1800 г. произведен в подполковники.

А.Ф. Лукъянович принимал участие в Заграничных походах русской армии против войск Наполеона в 1805 г. и в 1806 – 1807 гг. Лично сражался в битвах при Пултуске 14 декабря 1806 г., за отличие в битве при Прейсиш-Эйлау 7-8 февраля 1807 г. был награждён орденом Св. Владимира 4-й ст. В битве при Френсдорфе 19 февраля 1807 г. командовал Александрийским гусарским полком и прикрывал отступление русского отряда. За окончившееся поражением русской 14 июня 1807 г. А.Ф. Лукъянович командовал полком в завершившейся поражением русской армии битве под Фридландом. За этот бой, 20 мая 1808 г. он был удостоен ордена Св. Георгия 4-й ст. и произведён в чин полковника.

В 1809 г. А.Ф. Лукъянович был назначен в резервный корпус генерала А.П. Ермолова, расквартированный в пределах Киевской, Полтавской и Черниговской губерний, и за отсутствием последнего до начала 1812 г. командовал этим корпусом.

Выйдя в отставку, Лукъянович перешел на гражданскую службу в чине коллежского советника и назначен Пермским вице-губернатором. В 1818 г. Лукъянович произведен в чин статского советника.

Высочайшим указом от 15 июня 1821 г. Пермский вице-губернатор статский советник А.Ф. Лукъянович был назначен Симбирским гражданским губернатором. [2] 1 июля 1821 г. 18-летний поэт Н.М. Языков писал в Симбирск из Санкт-Петербурга своему зятю и другу А.Д. Валуеву:

«К вам назначен губернатором Андрей Федорович Лукьянович, бывший вице-губернатор Пермский. Желаю, чтоб он более вам понравился, нежели прошедший, желаю, чтоб лихоимство, несправедливость и все следствия худого народоправления прекратил. Да цветет Симбирск! по крайней мере долго, долго, если на земле нет ничего бессмертного, кроме души человеческой!». [3]

Вступил в управление губернией 16 августа 1821 г. [4] Ещё до вступления А.Ф. Лукъяновича в должность, 8 и 10 июля 1821 г. в Симбирск из с. Чирикова Симбирского уезда, являлись депутации крестьян с жалобами на помещика В.А. Анненкова, отца известного пушкиниста П.В. Анненкова, его жестокость «и непомерные отягощения их работами, причем представили они хлеб, печенный из лебеды, розданный от Анненкова на их продовольствие, с малым количеством чистой ржи». А.Ф. Лукъянович распорядился отстранить В.А. Анненкова от управления имением; в имение был назначен внешний управляющий Лукин.

Жёсткий стиль управления, вынесенный А.Ф. Лукъяновичем с военной службы, сквозит в изданных им документах и приводил к конфликтам с чиновниками и преставителями различных сословий населения Симбирской губернии.

В предписании от 1 декабря 1821 г. А.Ф. Лукъянович указаывал: «До сведения моего дошло, что некоторые съемщики градских рыбных ловель, состоящих по рекам и озерам принадлежащим к общественной города Симбирска даче, - а особенно по Волге, в противность заключенных ими контрактов, и принятых на себя обязанностей, где они именно обязались, ловимую ими из тех рек и озер рыбу, - продавать здесь токмо в своем городе, - вывозят оную тайно по вытяшке из садков не только в другие места, но даже и в самые столицы, и чрез то возвышая непомерно на оную жизненную потребность цену стесняют сем жителей.

Естьли бы местные, Магистрат, Дума и полиция, взаимно действуя ко благу общему имели за помянутою промышленностию по обязанностям своим неослабное блюдение, тогда конечно не могло бы происходить и таковых злоупотреблений, вредные последствия порождающих.

Почему заметив таковое упущение здешней Градской Думе, - я подтвердил ей, чтобы она имея за теми съемщиками тщательнейший надзор, строжайше им подтвердила, дабы они ловимую из рек, озер и садков рыбу особливо же так называемую красную, ни подкакими предлогами вывозить для продажи в другие е места не отваживались, а продавали бы оную согласно заключенных по контрактам кондиций умеренными ценами здесь токмо в городе Симбирске, в противном же случае, не только они, как нарушители своих обязанностей, но и самые члены ее за их нерадение и безпечность неминуемо подвергнуты будут законному взысканию...». [5]

“Свято исполняя свой долг мой, я тем самым не мог сделать угодное многим, и более г. Губернатору Андрею Федоровичу, который явно оказывал гнев за представления мои”, - 24 января 1822 г. докладывал министру юстиции правящий должность губернского прокурора В. Чернов.

Выборные из крепостных графа Салтыкова, крестьяне с. Астрадамовки Алатырского уезда, жалуясь на притеснения, в 1824 г. сообщали: “…противозаконные с нами поступки поставляли на вид Симбирского г-на Гражданского губернатора Лукъяновича, чрез поданную к нему 16-го числа июля 1824 года прозьбу, прося Его Превосходительство от стеснений нам… чинимым избавить; но вместо должной и законной защиты, г-н Губернатор… приказал шесть человек отослать к строгому содержанию в Симбирский тюремный замок; да из числа просителей… отправил… 13-ть человек в Алатырскую градскую тюрьму… замечательно сие более потому, что он, губернатор, по подаче к нему сказанной жалобы, дав свободу противузаконным своим действиям, тот час без суда и приговора судейского, приказал писца той жалобы, взяв, содержать под строгим изнурительным арестом на главной гаубвахте. По поводу чего в Симбирской губернии никто теперь и не осмелится из писцов под прошением обозначить своего имени, во избежание подобных стеснений от Начальника губернии”.

О личных качествах и методах управления А.Ф. Лукъяновича сохранилась следующая анекдотическая характеристика: “Симбирский губернатор Лукъянович, ранее командовавший Мариупольским гусарским полком, истый малоросс и даже говорил с малороссийским наречием, был человек простой, добрый, большой хлебосол, любивший хорошо пожить, но не заниматься делами и особенно письменными, которые он вполне предоставлял своему секретарю, а сам только подписывал бумаги, исполняя эту обязанность по необходимости и не всегда терпеливо. Про него рассказывают анекдот: в одно прекрасное утро он мечтал у себя в кабинете о предстоящем пикнике, как увидал входящего к нему секретаря с огромною кипою бумаг для подписи; недовольный таким визитом, он сказал секретарю: “Что-же вы, Яким Сергеевич, бумаги-то все ко мне, да ко мне, а деньги-то все себе, да себе – так возьмите же и бумаги себе”.

В 1824 г. и 1825 г. пределы Симбирской губернии посещал император Александр I. 5 сентября 1824 г. Государь прибыл в губернский город, выслушал молебен в соборе и “отправился в губернаторский дом, где и отдыхал до следующего утра”; на следующий день осмотрел город, дал обед для первых лиц губернии, присутствовал на балу, данному в его честь дворянством. 7 сентября “в 6 часов утра Государь присутствовал при закладке нового собора, собственноручно положил в его основание камень…” и в тот же день отправился дальше. Во время нахождения Александра I, в собственные руки императору было подано четыре жалобы, обвинявшие А.Ф. Лукъяновича в различных злоупотреблениях, сгруппированных специально созданной по расследованию жалоб комиссией по 28 пунктам.

В ноябре 1825 г. император Александр I неожиданно скончался. 6 декабря 1825 г. симбирская помещица М.Ф. Немятова писала мужу, надворному советнику Н.А. Немятову: «У нас с нынешней почтой получено, что Государь скончался 19 прошлого месяца и Константин Павлович воцарился, что 25 были у присяги». [6]

Симбирск оказался непосредственно связан с событиями попытки государственного переворота, сопровождавшей период междуцарствия, известный как восстание декабристов. 5 января 1826 г. в г. Симбирске был взят под стражу местный уроженец, декабрист Д. И. Заволишин. Узнав о предстоящем аресте, он явился к А.Ф. Лукъяновичу, где и был задержан. Губернатор лично присутствовал при обыске и аресте губернского предводителя дворянства князя М.П. Баратаева, подозревавшегося в связи с заговорщиками и отправленного для следствия в Петропавловскую крепость.

Формально А.Ф. Лукъянович оставался Симбирским гражданским губернатором до 28 августа 1826 г. В дальнейшем служил в Санкт-Петербурге и проживал в своём имении с. Шидеево в Полтавской губернии, где по проекту симбирского губернского архитектора М.П. Коринфского в 1820-е гг. была отстроена великолепная усадьба в стиле классицизма. В 1844 г. получил чин действительного статского советника. Скончался в 1852 г. (по другим сведениям, в 1846 г.).

Был женат на Елизавете Витовтовне Лукъянович. Имел сына Николая (1806 – 1879 г.), тайного советника, женатого на Александре Васильевне Панаевой, внучке Симбирского губернатора А.Я. Жмакина.



1. Горбунов К.Е., Сивопляс И.Э., Шабалкин А.Ю. Симбирские гражданские губернаторы: Материалы к историко-биографическим очеркам. - Ульяновск: ИПКПРО, 2003. - с. 51 – 53.

2. ГАУО; ф. 746, оп. 1 ед. хр. 247 л. 58.

3. Ерастова Л.В. Н.М. Языков: переписка из московских архивов// По царству и поэт: Материалы всероссийской научной конференции «Н.М. Языков и литература пушкинской поры». – Ульяновск, 2003. – С.25-26.

4. ГАУО; ф. 746, оп. 1 ед. хр. 247 л. 62.

5. ГАУО; ф. 746, оп. 1 ед. хр. 247 л. 108-108 об.

6. По материалам личного семейного архива А.Н. Петрова, сотрудника Группы математического моделирования геологических структур и тектонических процессов СВКНИИ ДВО РАН, г. Магадан.


http://ulrgo.ru/region/wiki/%D...%98%D0%A7/



Ближайшие родственники:
Андрей Федорович Лукьянович
Дата рождения: около 1776
Смерть: (Дата и место неизвестны)
Сын Федора Яковлевича Лукьяновича и N. Лукьянович
Муж Елисаветы Александровны Лукьянович
Отец Александра Андреевича Лукьяновича; Николая Андреевича Лукьяновича и Любовя Андреевны Сахно-Устимович
Брат Екатерины Федоровны Лукьянович; Елены Федоровны Лукьянович; Варвары Федоровны Лукьянович; Анны Федоровны Лукьянович и Надежды Федоровны Лукьянович

http://www.geni.com/people/%D0...0880494621


Позволил себе пространное цитирование, из которого видно, что Ермил среди членов семьи не упоминается.

Петровский, Федор Моисеевич


— генерал-майор, командир 2-го кавалерийского округа Новороссийского военного поселения; родился в 1790 году, происходил из дворян Херсонской губернии, воспитывался в частном учебном заведении; 5-го сентября 1805 года он поступил на службу казаком в Бугское войско и 22-го июня 1812 года произведен был в урядники.

В 1807—1808 году П. был в турецком походе, а затем в 1812 году участвовал в кампании против французов и при преследовании неприятеля после одного сражения, упав с лошади, перерубил себе обнаженной шашкой левую ляжку и переломил ключицу левого плеча. Последствия этого падения сказывались потом всю жизнь, и еще в 1832 году ему пришлось ездить на Кавказ лечить эту старую рану. За дело 8-го и 9-го мая 1813 года он получил орден св.Георгия, а в следующем году — 15-го февраля — за храбрость был произведен в хорунжие.

По упразднении Бугского казачьего войска он 22-го января 1818 г. определен был в 4-й Бугский (впоследствии Ольвиопольский) уланский полк корнетом, и в этом полку оставался до 1833 года, когда, произведенный (19-го сентября) в майоры, 4-го декабря переведен был в округ бывшего Одесского уланского полка (10-йкавалерийский округ новороссийского военного поселения). 5-го февраля 1835 года он перешел в округ 1-йкирасирской дивизии (4-й округ украинского военного поселения), на следующий год (8-го июля) переведен был во 2-й округ украинского военного поселения для командования 1-м поселенным эскадроном, 26-гомарта 1839 года был произведен в подполковники, 31-го декабря 1845 года — в полковники, затем наследующий год 30-го ноября уволен от службы по болезни и 24-го апреля 1851 года снова принят начальником 2-го кавалерийского округа новороссийского военного поселения.

В конце пятидесятых годов он вышел в отставку с чином генерал-майора и скончался в 1885 году.

Был награжден орденами до св.Владимира 3-й ст. и св. Анны 2-й степени с Императорской короной включительно.

Полный послужный список в общем Архиве Главного Штаба.

{Половцов}Русский биографический словарь: Павел преподобный — Петр (Илейка) / Изд. под наблюдением председателя Императорского Русского Исторического Общества А. А. Половцова. — Санкт-Петербург: тип. И. Н. Скороходова, 1902. — Т. 13. — 745 с. С. 650.
http://dic.academic.ru/dic.nsf...0%B8%D0%B9

Вокруг Света № 2 ФЕВРАЛЬ 1968 г. C. 4-7.

НАС ВОДИЛА МОЛОДОСТЬ
В САБЕЛЬНЫЙ ПОХОД

Первая Конная входила в Майкоп. Стоял солнечный, ясный, по-настоящему весенний день — 22 марта 1920 года. В полуденном солнце сверкало оружие, Развевалось, плескалось на ветру красное знамя. Держал его человек в кожаной куртке, перетянутой ремнями. Он сидел на высоком вороном коне легко и горделиво.
И люди, встречавшие армию, не могли не улыбаться: Конная вступала в город с песней. Вслед за конницей шла пехота — 34-я стрелковая дивизия, приданная коннице Буденного. Командиры ехали на лошадях. Среди них был молодой комиссар Илья Кремлев.
А среди жителей Майкопа стоял столь же молодой командир Иван Шевцов...
Они подружились много лет спустя после тех событий — писатель ИЛЬЯ ЛЬВОВИЧ КРЕМЛЕВ и бывший член Реввоенсовета Красной Армии Черноморья ИВАН БОРИСОВИЧ ШЕВЦОВ — оба старые большевики и соратники по гражданской войне на Северном Кавказе. Сегодня они снова встретились в нашей «кают-компании».
—Я старался в каждом узнать Ворошилова или Буденного, но так и не угадал их, пока несколько конников не отделились от строя, — говорит Шевцов.— «Вот этот, усатый, смуглый, скуластый, в серой шинели, в смушковой папахе, конечно, Буденный», — думал я и потом убедился, что не ошибся. Я слушал крики «ура» и смотрел, как размахивали шапками мальчишки, забравшиеся на деревья. А на Дровяной площади собрался на митинг уже весь город...
—И ведь я слышал тех же мальчишек, — смеется Кремлев, — видел, как они дрались из-за мест на деревьях. А представляешь, Иван, как радовались мы, входя в Майкоп! Ведь мы знали, как ждали нас...
Страшные дни переживали жители города, когда в Майкопе хозяйничали белогвардейцы. Облавы следовали одна за другой. Тюрьма была переполнена. Но майкопских подпольщиков ни расстрелы, ни террор не заставили прекратить борьбу. Они нападали на казачьи гарнизоны, добывали винтовки и патроны, совершали набеги на обозы деникинцев, — они делали все, чтобы облегчить наш приход. Первым в Майкоп вошел Шевцов. Впрочем, Иван, эту историю, я думаю, ты расскажешь сам.
—В первый раз, — вспоминает Шевцов, — я рассказывал ее еще тогда, в Майкопе, сразу же после митинга, Климу Ворошилову, Семену Буденному, Олеко Дундичу... Рассказывал — и не верил, что все уже позади. Но на лицах окружавших меня командиров была радость от только что одержанной победы. Я чувствовал ее и в себе и все больше убеждался: да, так оно и было. Вот тот рассказ.
...Штаб нашего отряда, стоявшего в Апшеронской, располагался в большой, чисто выбеленной комнате. Сновали бойцы с красными лентами на папахах. Махорочный дым застилал свет, и трудно было поверить, что за стенами стоит светлая, ранняя весна. Я читал оперативные сводки. После того, как красные войска переправились через Кубань, полуокруженная Донская белая армия начала отход к Новороссийску, Кубанская армия и корпус Шкуро двигались к Майкопу и Туапсе. Красная Армия Черноморья стояла теперь у них на пути. В другой сводке сообщалось: наши части на Северном участке «продвигаются с боем вперед и захватили 29 вагонов, груженных снарядами, 10 грузовых автомобилей, 3 легковых и много другой военной добычи».
—Третий раз звонит атаман Майкопского отдела генерал Данилов, — доложили мне.
Я удивился.
—Разве есть связь с Майкопом?
—Получается, что есть. Данилов просит «кого-нибудь из старших».
Что это могло значить? О чем белый генерал может говорить с нами?
—У телефона член Реввоенсовета Красной Армии Черноморья Шевцов, — сказал я как можно более сурово. — Зачем вы меня вызывали?
—Хотел бы кое о чем с вами договориться.
—Вы генерал, а я командир Красной Армии. О чем нам договариваться?
—И все же предлагаю встретиться. В переговорах будут участвовать представители рабочих.
—Вот как?! — вырвалось у меня.
Что скрывалось за этим? Может быть, требование рабочих начать переговоры с Красной Армией? Тогда я должен принять в них участие.
—А где будут происходить переговоры? — спросил я.
—В Суходольской.
—А почему не в Майкопе?
—А вы не побоитесь приехать в Майкоп?
—Никаких оснований для боязни у меня нет, — сказал я, сам не ожидая от себя такой отчаянной храбрости. Про себя подумал: «Наша армия придет в Майкоп раньше, чем состоятся переговоры. Я буду там не лишним...»
Встречный отряд белых — двадцать казаков — ждал нас в Суходольской. Атаман отдела отправлял к нам в Апшеронскую в качестве заложников двоих. Вид у заложников был встревоженный — очень им не нравились мои бойцы, их красные ленты и суровые взгляды. Мы с политработником отряда матросом Подгорецким, сели в блестящий фаэтон, и пара сытых вороных понесла нас в Майкоп.
Вначале мы ехали молча, глядя, как казачья охрана гарцует по обе стороны фаэтона. К такому сопровождению трудно было привыкнуть.
—А вы к нам в полк не приедете? — странно улыбаясь, спросил меня сидевший рядом есаул.
Я пристально посмотрел на него. Мы только что разослали по казачьим станицам воззвания. Одно еще лежало у меня в кармане. А что, если отдать ему?! Я еще раз поглядел на есаула. Была не была!
—Обязательно приеду. Завтра скажете, куда ехать. А пока почитайте вашим однополчанам.
Есаул не удивился. Он быстро спрятал воззвание в карман и оглянулся на конвой: никто не заметил?
В Майкоп въехали в девять часов вечера. Город был полон белых, будто превращен в одну большую казарму. Мимо темных одноэтажных домов текли толпы вооруженных людей; ржали и фыркали лошади, скрипели подводы, цокали копыта. Я незаметно толкнул ногой Подгорецкого, он сидел напротив меня. И не видя в темноте моего лица, он догадался, что я хочу ему сказать: в городе, оказывается, был настоящий военный лагерь.
—Пожалуйста, сюда... В зал заседаний, — подчеркнуто любезно пригласил нас адъютант, как только мы остановились у управления атамана.
Мы понимали, что нас могли арестовать в любую минуту. Адъютант был холеный, в казачьей черкеске с погонами, он шел впереди нас по длинному коридору. И трудно было сказать, надо его опасаться или нет. Опасаться надо было всех или плюнуть на все это и быть отчаянно спокойным.
В зале кто-то стремительно пододвинул нам стулья. За столом, покрытым зеленым сукном, сидели два генерала, несколько полковников и сбоку еще с десяток штатских. Пышущий здоровьем толстячок в несуразно сидящей на нем черкеске с золотыми погонами, громко, нетерпеливо спросил:
—Это не с вами ли, господин Шевцов, я говорил по телефону?
—Со мной, — сухо ответил я. — А где рабочие?
—Я послал телеграмму, но ответа нет, — сказал Данилов.
Куда, кому и зачем он послал телеграмму, я так никогда и не узнал.
—Итак, мы хотели переговорить с вами в это тяжелое время, которое... — начал генерал долгую речь.
Сводилась она к одному: согласны ли мы пропустить Кубанскую казачью армию в Грузию с оружием в руках? Мы переглянулись с Подгорецким и поняли, что одинаково расцениваем обстановку. Первая Конная наступала противнику на пятки, и Кубанская армия, стоявшая сейчас в Майкопе, очевидно, хотела уйти от красных войск быстро и без потерь.
—Наша цель—уничтожение «добровольческой» армии Деникина и соединение с Красной Армией. Никаких разговоров о пропуске Кубанской казачьей армии с оружием в руках в Грузию быть не может. — В первые секунды я почувствовал, что говорю слишком смело. «Но ведь и они боятся нас, — подумал я, — у них же безвыходное положение». И я продолжал:—Но если вы сдадите город без боя, я гарантирую всем вам безопасность. Утром я организую в нем Советскую власть и обеспечу порядок.
Один из участников заседания — штатский, — маленький, заросший до глаз бородой, похожий на лабазника, ответил:
—Мы не хотим создавать здесь Советскую власть.
—Вы-то не хотите Советской власти! — ответил я со злостью. — Это понятно.
—Народ, народ не хочет! — воскликнул «лабазник».
—А вы народ разве спрашивали? Генерал Данилов встал.
—Можно считать ваше мнение окончательным?
—Это единственно возможное мнение при теперешней обстановке. — Мы с Подгорецким тоже встали.
Маленький бородач словно погас. Лицо генерала потемнело. На этом совещание кончилось.
—Ты здорово держался, — сказал Подгорецкий, когда нас отвезли в гостиницу и мы остались одни. — Только я думаю, как бы все-таки они не пустили нас в расход.
Мы ужинали, когда явился адъютант генерала Данилова. Он откозырял, передавая мне записку. «После нашего с вами совещания, — прочел я, — у нас было свое военное совещание, на котором мы решили... оставляем город без боя, а посему прошу принять меры к водворению порядка и принять город. Генерал Данилов».
Адъютант откозырял и ушел.
Мы с Подгорецким подошли к окну. Внизу по тротуару ходил часовой, вскинув на плечо винтовку. В темноте слышалось торопливое, сумбурное движение большого и растерянного войска. Нас обоих охватило волнение, как перед боем.
—Драпает Деникин, — сказал я.
—Да, — согласился Подгорецкий. — Гонит Конная армия. Иначе б не было такой паники.
В это время в комнату, снова вошел адъютант с запиской. «Атаман... приказал... сообщить вам, — я спешил прочесть ее и от спешки выхватывал отдельные слова, — вы свободны... просит вас остаться в... Майкопе... содействовать порядку и защите... Есаул Петровский». Город полон белых, а мы «свободны»! Я выхватил револьвер. Адъютант побледнел и отступил к дверям.
—Спрячьте оружие... Вас никто не тронет. Я провожу вас на квартиру к генералу. Он вам все объяснит!
Я спрятал револьвер.
Мы вышли на улицу, и нас обступила тишина. Тишина... Она удивила нас. Ни одной воинской части уже не было видно. Управление опустело. Но генерал действительно был в своем кабинете. Его окружало несколько офицеров и казаков.
—Идемте, я передам вам тюрьму. — Генерал говорил самым будничным тоном, словно передавал мне канцелярию отдела.
Мы шли по опустевшему городу молча. Неожиданно генерал отстал. Вообще его поведение было непонятно. Он должен был догонять свою армию, а шел в тюрьму освобождать политзаключенных. Почему он не выполнил распоряжения Деникина и не расправился с ними?
У лесных складов я услышал позади себя крик. «Прикончили Подгорецкого!» — мелькнуло у меня в голове, я выхватил револьвер и бросился назад...
Матрос был жив и невредим, а на бревнах лесного склада полулежал Данилов.
—Сердце! — простонал генерал. У него был тон умирающего.
Я взглянул ему прямо в глаза и вдруг понял: он здоров, это просто хитрость. Не хочет открывать тюрьму своими руками. Заигрывает с нами, но и для своих готовит себе алиби.
—Да вы идите, идите. Сейчас подойдет полковник Дроздов. Я дал указания. Он вам поможет. А я уж тут... Оставьте меня.
Казаки взяли генерала под руки. А нам с Подгорецким отступать было уже некуда, слишком далеко мы зашли... И мы не могли упасть в обморок.
Оставшийся с нами адъютант довел нас до тюрьмы, вызвал начальника и приказал отдать мне ключи от камер. Тот поспешно сделал это и, торопясь, начал объяснять, в каких камерах находятся большевики.
—Только они вам не откроют, — неожиданно сказал он. — У них, извините-с, на этот предмет даже форменные баррикады сооружены-с...
—Какой «предмет»? — Я невольно сделал то же самое ударение.
—Самосуда опасаются. Ну и вообще... — не очень вразумительно забормотал он.
Он был прав. Я метался от камеры к камере:
—Товарищи! Откройте! Я Шевцов!
Неужели здесь нет подпольщиков, которые могли бы вспомнить мою фамилию?
—Какой это Шевцов? — послышалось из камеры. — Как тебя зовут?
—Иван! Иван Шевцов!
—Товарищи... Это провокация!
—Не открывайте!
—Нас хотят расстрелять!
—Нет... Нет... Откройте... Я свой! Наконец заскрипели двери камер.
Нет, здесь не было моих знакомых. Худые, бледные, оборванные люди выходили из темных камер... Но мы обнимались, целовались...
...С того момента как политзаключенные вышли из тюрьмы, мы с Подгорецким почувствовали себя уверенней. Занялись распределением людей. Организовали ревком. В него вошли несколько человек из политзаключенных. Другие создали команды по охране города.
...Уже под утро я задремал, сидя за столом генерала Данилова в его теперь уже бывшем особняке. Но едва я заснул, Подгорецкий выплеснул на мою голову ведро воды. Минуты неслись с удивительной быстротой, и каждая из них все еще таила угрозу.
Итак, формально город был в наших руках, надо было приступать к наведению порядка. Начал я с приказа о том, что никаких осадных военных положений вводиться не будет.
Подгорецкий брал у меня приказы из рук, когда на пороге особняка появились два белогвардейских офицера.
—Нам сказали, что здесь комиссар... — сказал один из них.
—Ну, в чем дело?
—Я командир пластунского батальона и хочу остаться в городе.
—Приведите свой батальон сюда, — приказал я, совсем не веря, что это будет выполнено.
—Только снимите ваши погоны, — посоветовал Подгорецкий. — Скоро войдут наши части, и могут быть недоразумения.
Офицеры, не глядя друг на друга, сорвали погоны. «Приведут!» — решил я.
Через полчаса батальон построился на площади. Мой «штаб» — бывшие политзаключенные — организовали прием оружия. Возле крыльца росла куча оружия...
Через город отходили под натиском Конной армии казачьи части. Натиск был так силен, что последние из них проходили город на рысях.
Часов в одиннадцать вечера меня неожиданно вызвали на железнодорожную станцию, к фонопору.
—Кто говорит? — услышал я в трубке хорошо знакомый кубанский говор, столь отличный и от русского и от украинского.
—Это ты, Черников? — обрадованно спросил я, приняв говорившего за одного из наших командиров.
—Какой там Черников? — переспросил неизвестный и сказал, что является командиром Шестой кавалерийской дивизии Первой Конной. — Тимошенко моя фамилия, — нетерпеливо пояснил он. — А вы кто?
Я назвал себя.
—Какими частями занят Майкоп и какова их численность? — осведомился мой невидимый собеседник.
—По фонопору таких вещей не сообщают, — сердито сказал я, решив, что кто-то из белых, находясь в Белореченской, старается выведать, чем мы располагаем.
Фонопор работал не ахти как, слышимость была скверная, и еще кто-то бесцеремонно шумел там над ухом говорившего со мной человека.
—Дайте же поговорить с товарищем, — услышал я в трубку фонопора.
И это слово «товарищ», которого никогда бы не произнес беляк, убедило меня в том, что со мной действительно говорит красный командир Тимошенко.
Наутро 22 марта армия Буденного вошла в Майкоп.
—Мне остается добавить немного, — слово снова берет Кремлев. — Майкопская операция была последней серьезной операцией
Первой Конной армии на Северном Кавказе. Первая Конная готовилась к новому походу — на Западный фронт. А преследовать панически отступавших белых выпало на долю нашей 34-й стрелковой дивизии,. с непрерывными боями прошедшей до этого от Волги до Майкопа.
После долгих перипетий Кубанская белая армия, отступавшая из Майкопа, вступила в переговоры с нами и, наконец, сдалась в Адлере.
Полк за полком подходили белые к назначенному месту и, как дрова, сбрасывали на землю оружие. Рядом с пирамидами брошенных винтовок и сабель стояли кое-как доставленные выбившимися из сил, давно голодающими лошадьми полевые орудия.
Взятие Майкопа оказалось началом конца белых на Северном Кавказе. Их армия на глазах теряла силу, она разлагалась, уступая Красной Армии свои последние позиции.
Много позже всех этих событий я порадовался, читая строки одного из приказов. В нем отмечалось, что Шевцов Иван Борисович удостоен высокой награды — ордена Красного Знамени — за то, что «...в марте 1920 года... способствовал занятию города Майкопа красными войсками и, вступив первым в вышеозначенный город, организовал там Советскую власть...»

Рисунок К. ЭДЕЛЬШТЕЙНА

http://www.outdoors.ru/round/68/1968_2_2.php

Алексеевская волость

Слобода Алексеевка (Иловайского) поселена на правом берегу реки Миуса, при впадении в него речки Крынки. Основана по определению войсковой канцелярии, от 4-го апреля 1777 года, войсковым атаманом Алексеем Ивановичем Иловайским. (Журн.войск.канц. за 1777 год, №1133; войск.арх.).

Первая церковь в слободе Алексеевке была устроена на средства того же войскового атамана Иловайского, который в 1783 г. купил в станице Усть-Хоперской старую деревянную церковь; в том же году ее перевезли и 21 августа 1784 года заложили церковь во имя св.Богоотец Иакима и Анны. Так как церковь была куплена готовою, то меньше, чем через год постройка была окончена, а 13 июня 1785 г. церковь была освящена (св.92 дела слободы Алексеевки №2-й и 20-й; арх.Дон.дух.консист.). Церковь эта за ветхостью 10 октября 1820 года запечатана и только по просьбе жителей слободы и помещика ее 5 ноября 1821 года распечатали (там же № 20-й).

Вследствие ветхости деревянной церкви с 1818 года начали строить на другом месте в нагорной части слободы новую каменную церковь с такою же колокольнею и оградою. Эта последняя устроена на средства жены полковника Евдокии Васильевой Иловайской и освящена 6 декабря 1821 года (там же №18-й и 29-й).

Первым священником при церкви состоял бывший пономарь Усть-Аксайского стана Степан Петровский, которого посвятили в священники 11 ноября 1783 года. По происхождению он был сын польского шляхтича Андрея Ивановича Петровского и уроженец села Макеевки. В 1777 году Петровский пришел в Киев для поклонения мощам, где и остался в Богоявленском училищном монастыре и вместе с тем обучался в низших классах Киевской академии. В сентябре 1780 года он пришел в Усть-Аксайский стан (там же; №1-й). Далее о сем священнике ничего не известно. В 1796 году при Акимо-Аннинской церкви, вследствие многолюдности прихода, открыт второй штат, и вторым при ней священником был избран казак Гниловского стана Григорий Каламыйцев, которого 3 марта того же 1796 года и посвятили в священнический сан в слободу Алексеевку.

Из актов Донской духовной консистории видно, что родиной о.Каламыйцева было село Коваль, Черниговского наместничества, и что он был сын Черниговского казака Афанасия Каламыйцева. В 1784 г. он, Григорий, пришел в войско Донское, и, явившись в войсковое гражданское правительство, просил принять его в казачью службу Войска Донского. Просьба была уважена, и в 1792 году он определен в казаки (там же №5-й).

О дальнейшем прохождении службы этих двух священников, а равно и о смерти из сведений не имеется.

В слободе Алексеевке еще в 1805 году учреждены были четыре ярмарки: 1-я Благовещенская (25 марта), 2-я Георгиевская (23 апреля), 3-я на день св.Иоакима и Анны (9 сентября) и последняя на Новый год (1 января). (Журн.войск.канц. за 1805г. №33; войск.арх.).

Слобода эта 17 марта 1880 года сильно пострадала от пожара, который при сильном порывистом ветре уничтожил все строения в 105 дворах. («Донск.Голос» 1880 года, №31-й).

Сл.Алексансдровка, расположена на левом берегу рч.Крынки. Первым колонизатором слободы Александровки был также войсковой атаман Алексей Иванович Иловайский, который заселил ее, как и слободу Алексеевку, в 1777 году. Супруга основателя, Анна Андреевна Иловайская, по смерти мужа, исходатайствовала постройку в слободе каменной, однопрестольнойЮ во имя Алексея, человека Божия, церкви, которая 18 сентября 1807 года была заложена, а 18 мая 1811 года освящена. (Св.48, дело слободы Александровки, №1-й; арх.Донск.дух.консист.).

В слободе Александровке еще в 1805 году учреждены были две ярмарки: первая из них на 21-е мая (Константино-Еленинская) и вторая 30-го ноября (на день св.апостола Андрея Первозванного). (Журн.войск.канц. за 1805г., №34; войск.арх.).

Такова краткая история заселения слободы Алексеевки и Александровки, а равно их церквей и ярмарок.

Что касается остальных поселков, принадлежащих к Алексеевской волости, то они происхождения не древнего, - два из них, расположенные по рч.Крынке, Федоровский встречается на карте, составленной между 1849-1853 годами, а о Гуляевском есть лишь упоминание в сведениях, собранных в 1866 году. Три же поселка, входящих в состав этой волости, лежат при реке Миусе, и один из них, при старом Миусе, Шапошников упоминается в 1859 году, а Денисов и Ягодин – в 1866 году, как уже существовавший.

http://www.rostgenealog.ru/pub...&id=80

Петровский Гинек герба Слеповрон, Обертын, 1531

Plewczyński M. Obertyn 1531. – Warszawa: Wyd-wo Bellona. 1994. – 235 s.

S. 111
RYCERSTWO OBERTYŃSKIE

S. 139
PIECHOTA

S. 142
5. Rota Hynka Piotrowskiego herbu Ślepowron licząca 113 pieszych i 1 jeźdźca.
Piotrowski był wójtem buskim i wojskim horodelskim. Pochodził z Mazowsza, ale osiadł w województwie bełskim i był właścicielem części wsi. Przez 12 lat rotmistrzował wjeździe i piechocie (w okresie 1529 - 1548).

S. 143
Cudzoziemców w piechocie koronnej było niewielu. W rejestrach popisowych znaleźć można 35 piechurów z popularnymi na Węgrzech imionami „Miklos", „Mikulas" lub z określeniem węgierskiego miejsca ich pochodzenia. Z grupy tej 7 strzelców służyło w rocie Wojciecha Polaka z Oleśnicy, po 5 u Mikołaja Iskrzyckiego, Hynka Piotrowskiego i Lamberta Gnoyeńskiego. Piechurów ze Śląska było co najmniej 34, w tym z posiadłości ks. Jana opolskiego 15. Z Opola pochodziło 11 żołnierzy, z Mistka 5, z Opawy i Raciborza po 3. Najliczniej Ślązacy reprezentowani byli w rocie Leonarda Jacimirskiego (13), Balcera Rusieckiego (7) i Mikołaja Iskrzyckiego (6). Zbliżony był udział w służbie koronnej Czechów i Morawian na ogół 30 - 35 żołnierzy, a więc zaledwie około 3% całej piechoty
S. 144
użytej w kampanii obertyńskiej. Z grupy tej 13 popisanych zostało w rocie Mikołaja Iskrzyckiego (m.in. dziesiętnicy Zygmunt z Nachodu i Jerzyk z Ujazdu), 6 w rocie Balcera Rusieckiego (dziesiętnicy Paweł z Pragi i Irzyk z Paszkowa), 4 w rocie Hieronima Noskowskiego (dziesiętnik Jan z Pragi), 3 u Hynka Piotrowskiego, 2 u Leonarda Jacimirskiego i 1 u Feliksa Ziemnickiego. Możliwe, że niektórzy z Morawian i Słowaków to ludzie przybyli już wcześniej zza Karpat i osiedli w Małopolsce i na Rusi (ziemia sanocka). Sprzyjały tego typu osadnictwu zarówno migracje ludności związane ze spustoszeniem Słowacji przez Turków w latach 1529 - 1530, jak i związki z Polską takich pogranicznych panów, jak Łascy czy Thurzonowie.

S. 175
Piechotą należało więc obsadzić około 18 wozów południowo-wschodniej ściany taboru i przeszło 90 wozów południowo-zachodniej. W tym celu hetman wydzielił z piechoty trzy roty i „po woziech strzelcom [...] stać i gotowymi być kazał". Pochodzili oni zapewne z oddziałów Hynka Piotrowskiego (118 piechurów), Hieronima Noskowskiego (119) i Balcera Rusieckiego (80).

S. 178
Przed południową ścianą taboru pojawili się hospodarscy harcownicy. Krzykiem, drwinami i łajaniem „wywabiali na harc, wykładając naszych obyczaje". Wódz polski zabronił jednak jeźdźcom występować z obozu w pole. Tylko piechurzy z rot Piotrowskiego, Noskowskiego i Rusieckiego wymykali się pojedynczo z wozów u ściany południowo-zachodniej i cicho skradając się rowami za usypanym wałem strzelali z rusznic do znajdujących się w pobliżu nieprzyjacielskich jeźdźców.

S. 210
Tymczasem hetman Tarnowski, natychmiast po wysłaniu w pole hufu czelnego, począł wydawać kolejne rozkazy. Rotmistrzowi Hieronimowi Noskowskiemu, obsadzającemu ze swoją rotą oraz oddziałami Hynka Piotrowskiego i Balcera Rusieckiego (317 piechoty) przeszło 100 wozów u południowo-zachodniej ściany taboru, dał rozkaz otworzenia ognia z broni palnej do około 7 tysięcy jazdy i 15 dział przesuwanych właśnie przez hospodara na lewe skrzydło mołdawskie przed tylną bramę taboru.

S. 212
Puszkarze polscy skierowali tymczasem zdobyczne działa mołdawskie w kierunku zachodnim i zaczęli ostrzeliwać nieprzyjacielskie centrum, rażone jednocześnie ogniem artylerii polskiej z taboru. Chorągwie Sieniawskiego, Pileckiego i ochotnicy oraz roty Noskowskiego, Piotrowskiego i Rusieckiego (około 450 jazdy i 300 piechoty) pozostałe na
S. 213
polu walki szykowały się do ponownego boju. Porządkowano szyki, wymieniano konie, uzupełniano zapasy kopi i strzał.

http://www.history.org.ua/Libe...yn1531.pdf