В июле 1914 года, в преддверии Первой мировой войны стал начальником пулеметной команды 274-го пехотного Изюмского полка, в составе которого воевал с самых первых дней войны и до мая 1917-го. Участвовал в знаменитом кровопролитном штурме Перемышльской крепости, был ранен (сквозное ранение левой кисти, из-за чего впоследствии постоянно носил на левой руке перчатку), контужен, на фронте дослужился до звания капитана. Служил отменно, был награжден пятью орденами: Св. Станислава III и II степеней, Св. Анны IV, III и II степеней и медалью «В память 300-летия царствования Дома Романовых».
В 1917 году Корниенко был представлен к званию подполковника, но надеть штаб-офицерские погоны не успел — после Октябрьского переворота и последующих событий была объявлена общая демобилизация. С февраля по ноябрь 1918 года Дмитрий Корниенко, предположительно, жил в Харькове. Когда же был объявлен призыв в Добровольческую армию, стал начальником харьковской пулеметной команды, составленной из офицеров 122-го Тамбовского пехотного полка. Через месяц власть в городе захватили петлюровцы, и добровольческие отряды оказались разоружены.
И тогда он получил приказ добираться из Харькова в Ростов — пункт общего сбора армии — самостоятельно. Поехал, но в Полтаве был арестован петлюровцами, посажен в полтавскую каторжную тюрьму и приговорен к расстрелу. В ожидании исполнения приговора пробыл в застенках 18 дней и остался жив благодаря случайности: город внезапно заняли большевики, а петлюровцы бежали.
О следующих нескольких месяцах жизни Корниенко свидетельствуют несколько справок, которые ему удалось каким-то образом получить, чтобы иметь возможность добраться из Полтавы в Харьков и при этом не быть мобилизованным в Красную армию. Или не быть арестованным какими-либо властями, ведь территория Украины тогда представляла собой своеобразный «слоеный пирог»: красные, белые, петлюровцы, белые, красные... Это справки о заболевании дыхательных путей, малокровии, «укушении бешеной собакой» и пр.
В августе 1919-го Дмитрий Корниенко вновь оказался в рядах Добровольческой армии в звании капитана и на должности начальника пулеметной команды 31-й пехотной дивизии. Немногим ранее, после тщательных допросов в деникинской контрразведке он был назначен «членом Особой офицерской комиссии при Штабе Добрармии для проверки офицеров, военных врачей и чиновников, прибывающих из советской России». На одном из документов сохранился даже написанный химическим карандашом харьковский адрес, по которому нужно было нагрянуть с проверкой: улица Гоголя, 11, квартира № 3.
Впоследствии Корниенко оказался в рядах Кавказской (Кубанской) армии, где служил начальником офицерского отделения инструкторских пулеметных курсов. Тогда же за многочисленные заслуги ему было присвоено звание полковника. А примерно в марте–апреле 1920 года, после катастрофического разгрома белых частей у Новороссийска и Одессы он оказался в Крыму — последнем оплоте старой России.
Что именно делал в Крыму Дмитрий Корниенко, где служил — неизвестно. Скорее всего, документы, с помощью которых можно было бы восстановить подробности периода его жизни с весны до начала ноября 1920 года, были при нем во время эвакуации белой армии из Крыма в Константинополь. Дальнейшая судьба полковника укладывается всего в одно предложение, найденное в белоэмигрантских списках: «Корниенко Дмитрий Евсеевич, член зарубежного Союза русских военных инвалидов, умер 22 мая 1934 года в городе Севре, во Франции». Могила его не обнаружена, родственники — тоже.
Корниенко, согласно документам, был холост. Но на одной из найденных фотографий полковника есть надпись: «Милой, дорогой сестренке от родственной души. 16 марта, 1916». А рядом с этим снимком лежал еще один — фотография женщины лет 35 и девочки лет 10–12, одетых по моде, которая появилась незадолго до Первой мировой войны. Есть основания предполагать, что одна из этих дам и есть его сестра. И, скорее всего, она и оборудовала тайник на чердаке.
Были ли родственники Дмитрия Корниенко жителями Симферополя или оказались здесь в период Гражданской войны, спасаясь от большевиков, — загадка для краеведов. Единственное, что можно утверждать: чтобы проникнуть на чердак и сделать там тайник, нужно было хорошо знать дом, жить в нем. И еще можно быть уверенным, что тайник делался в экстремальных условиях: скрывались документы, за которые в красном Крыму расстреливали без разговоров, и скрывались наспех. Впрочем, учитывая, что бумаги так и остались лежать в куске кровельного железа под досками, видимо, прятавшего их ждала печальная судьба. Самое гуманное, что делала новая власть с родственниками белогвардейских офицеров — высылала из Крыма в трудовые лагеря.
