Ильины

Митрополит Иоасаф из Эврипа, как мы говорили, оставил своего патриарха в Молдавии, чтобы продолжить свое путешествие в Польше и в России. Очевидно, что в этих славянских странах его сопровождал переводчик. Имя его было Феодор Мамалахов60. Более того, знатоки румынской истории должны вздрогнуть, и не только они: так как этот Мамалахов есть копиист греческой версии Поучений Нягое Басараба своему сыну Феодосу (Invăţăturile lui Neagoe Basarab către iul său Theodosie), переработанных ad hoc в Поучения великому князю Василию (ставшему монахом Варлаамом) своему сыну Ивану, царю России. Эта рукопись сегодня находится в Библиотеке Vallicelliana de Rome под номером R 100, где она была открыта Санто Лука (Santo Luc&#224

и идентифицирована с Поучениями Нягое Басараба Сезаром Де Микелис (Cesare De Michelis)61. Чтобы лучше понять цель этой рукописи, очевидно, надо лучше узнать фигуру Феодора Мамалахова . Недавняя публикация Книги Посольств (1509–1571) Посольского Приказа позволяет установить несколько достоверных моментов. Этот молодой «ученик» был привезен в Константинополь в 1551 г. Андреем Калкокондилом, наблюдателем вселенского Патриархата в синоде Стоглава, где русская Церковь вновь признала юрисдикцию Великой Церкви. Русский царь тогда послал Обрюта Михайлова, сына Грекова, в Константинополь в окружение патриарха Дионисия II, чтобы изучать греческую литературу и язык, дабы иметь возможность работать в императорской канцелярии. Если же в Константинополе было невозможно учиться, то царь приказывал, чтобы молодой человек вернулся в Свято-Пантелеймоновский русский монастырь на Горе Афон62. У митрополита Иоасафа из Эврипа, прибывшего в 1556 г. в Россию, чтобы сообщить о смерти Дионисия II и восшествии Иоасафа II, царь спрашивал о новостях относительно успехов Обриута, а когда он послал архимандрита Феодорита обсуждать получение титула «римского императора» (январь 1557 г.), то он приказал, чтобы Обриута, еще учащийся в Высшей патриаршей Школе, присутствовал в качестве переводчика при этом посланнике63. В письме от 21 мая – 1 сентября 1557 г. патриарх подтверждает, что «Федор Михайлов Мамалах» способен писать грамоты на греческом. В сентябре 1558 г. царь приказал, чтобы наш человек «Обриута Мамалахов » вернулся в Россию, так как он уже овладел греческим. Последний его след обнаружи137 вается в докладе митрополита Иоасафа Эврипского, прибывшего наконец к русской границе, посланного к Ивану IV и митрополиту Макарию в сентябре 1561 г.: Мамалахов («твой толмач») вернулся в Москву, чтобы сообщить царю и митрополиту Макарию, что представитель патриарха удерживается в Вязьме местными властями. Из чего следует, что Мамалахов был задержан в России именно в качестве переводчика митрополита Иоасафа Эврипского. Вопрос о личности автора этого произведения, сохранившегося на древнеславянском, греческом и румынском, долгое время занимал историографию64. Мы обнаружили тем не менее три важные вещи относительно греческой редакции Поучений65. (1) Во время редактирования Поучений Нягое Басараба Феодос, их адресат, находился в заложниках в Константинополе, одновременно будучи доверенным лицом патриарха Феолипта I (1513–1522). Это означает, что обучение юного князя, явно проходящее на греческом, находилось в ответственности великого ритора патриаршей Школы Мануэля из Коринфа. (2) В греческой версии автор в одном или двух местах обращается исключительно к Феодосу, тогда как в древнеславянской и румынских версиях, зависимых от нее, он ссылается не только на Феодоса, но также и «на всех других князей, помазанников Божьих, которые царили после». Именно здесь критерий, вынуждающий думать об авторитете греческого текста по отношению к древнеславянскому тексту; этот последний явно был переработан после смерти (в 1522) князя Феодоса. (3) Порядок глав, полностью отличный в этой версии от других, показывает, что не было фиксированного текста Поучений Нягое Басараба, но что главы циркулировали независимо друг от друга, весьма вероятно, между Константинополем и Тырговиштем (Târgovişte). Согласно нашему прочтению, увещевание, посланное Нягое Басараб своему сыну Феодосу, патриархам и другим князьям (живущим, возможно, в той же среде заложников в Константинополе) и архонтам, может быть только текстом, посланным вселенским Патриархатом. Множественное число «патриархи» в греческом тексте объясняется тем фактом, что после 1571 г. другие восточные патриархи начали появляться в Константинополе по различным делам Церкви66. Но именно Нягое Басараб был не только ктитором (церковным старостой) при Константинопольском Патриархате, в качестве которого он будет восстанавливать церковь и комплекс Паммакаристос, но и при Иерусалимском Патриархате. 138 Это с очевидностью показывает, что современный манускрипт Дионисиу № 221, написанный рукой великого ритора Мануэля из Коринфа, находился тогда в архивах Константинопольского Патриархата. Непонятно, таким образом, как рукопись Федора Мамалахова была использована, чтобы оправдать перед Патриархатом имперские качества Ивана IV Грозного. Любой архивист Патриархата мог бы показать, что это подделка. Тот факт, что Мамалахов находился в патриаршей Школе в 1551 г., где он изучал канцелярский язык, которым он уже достаточно хорошо овладел, как нам сообщает сам Иоасаф II, к 1557 г., позволяет нам рассматривать это противоположным образом. А именно, что версия Поучений Нягое Басараба, принадлежащая Мамалахову , была создана в Патриархате – на основании издания, предпринятого Мануэлем из Коринфа и сохраненного в его архивах, – и предназначалась для России. Создателем копии, весьма вероятно, был сам Феодор Мамалахов , если принять во внимание его письменную отметку, копия была реализована в конце его обучения греческому языку и литературе в патриаршей Школе в 1560 г. Уточним, что дискуссии после 1557 г. уже не относились к императорскому титулу Ивана IV, приобретенному уже в 1546 г., но к содержанию имперской идеи. Следовательно, мы должны заключить, что делегация Иоасафа Эврипского и его переводчика Феодора Мамалахова , сопровождавшего патриарха Иоасафа II до Молдавии, привезла с собой корпус текстов, связанных между собой общей целью – пролить свет для царя на природу императорской власти с точки зрения Великой Церкви. 1) «Синодальный» акт, подтверждающий коронование Ивана IV как царя России. 2) Поучения Нягое Басараба, переделанные по своей направленности на то, чем должен быть христианский царь. Наконец, князь Александр Лэпушняну добавил туда третий текст, достойный императора: лучший манускрипт Синтагмата на древнеславянском, которым он владел, копию, которая предлагает юридическое основание для императорского титула. Надо отметить престижное название, которое носило это каноническое произведение: Правила великая стих отцев вселенских (Великий кодекс святых вселенских отцов), смешивая одним росчерком пера престиж Святых Отцов с престижем вселенского патриарха. Речь, следовательно, идет о полном досье имперской идеи, корпусе текстов, создающем 139 власть в этой дипломатической афере, важной для истории Восточной Европы, совершенной Патриархатом или косвенно его посредниками. Присутствие греческих текстов в корпусе текстов прямо указывает на то, что непосредственные его адресаты были знатоками этого языка при Московском дворе. Не будучи многочисленными, они легко идентифицируются. Все они были учениками Максима Грека. Алексей Адашев, отец Сильвестр, Андрей Курбский – собранные в этой неформальной группе тайных советников, которые сопровождали царя в «конструктивных» началах его режима: а именно, начиная с момента его императорского коронования в 1547 г. вплоть до создания Опричнины в 1565 г. Эта группа была тесно связана с Митрополитом Макарием (1542–1563), светлым человеком, который умел поддерживать равновесие между всеми церковными и политическими силами своего времени. Тем не менее естественная деспотическая склонность Ивана IV проявилась уже очень рано, еще не как одержимость. Архимандрит Феодорит – посланник 1557 г. – уже почувствовал это к своему несчастью в 1554 г., когда он был осужден по ложному доносу как еретик своим другом, игуменом монастыря Святого Сергия (Радонежского) Артемием. Феодорит на самом деле представлял пропатриаршее течение в Русской церкви, которой угрожало, начиная с нового взлета, влияние радикальных адептов Иосифа Волоколамского, который боролся за «русское» православие. Патриархат был обеспокоен этой новой угрозой схизмы Русской церкви, если этому радикальному движению удастся одержать победу во влиянии на царя. Признание императорского титула патриархом должно было еще теснее связать легитимность русского царя с Великой Церковью. Принятие Феодорита, в прошлом уже бывшего жертвой царя, в качестве посланника с миссией в Константинополь можно увидеть как просьбу о поддержке Патриархата в деле установления хотя бы каким-то образом легальных границ грозному монарху. В этом состоит смысл Поучений Нягое Басараба, отправленных в Россию: манифеста монархии, смягченной основательным теологическим размышлением и основанной на равновесии между князем, его советниками и боярами. Не будем забывать, что Ивану IV было всего три года в момент смерти его отца, и он практически не был известен, в то время как, напротив, его отца в Патриархате знали очень хорошо, что140 бы постараться наладить первое сближение с Великой Церковью в 1518 г. (за счет прибытия Максима Грека в Россию). Под прикрытием имени Василия II Ивановича Патриархат намеревался передать его сыну Ивану видение, соответствующее его ожиданиям относительно политического типа, соответствующего христианскому императору. Это было так же, как некогда действовал Евсевий Кесарийский, написавший в 337 г. Жизнь Константина при царствовании его сына Констанца II. Как это показал Жильбер Дагрон (Gilbert Dagron), этот текст был совершенной противоположностью «цезарепапистского» манифеста, как мог бы его интерпретировать поверхностный читатель. На самом же деле, перерабатывая первоначальный образ христианского императора, Кесарийский епископ без колебаний менял реальные данные жизни Константина, чтобы предложить его сыну образ первого императора не таким, каким он был на самом деле, а таким, каким Церковь хотела, чтобы он был. Его деспотическому сыну , который претендовал на вмешательство в дела Церкви, присваивая себе статус «епископа епископов», Евсевий противопоставлял образ отца как идеального императора, справедливого, мягкого и отказавшегося от всех претензий на реальный духовный сан. «Из Константина делают святого, чтобы избежать превращения его в модель верховной власти»67. Точно так же патриарх Иоасаф II предложил не колеблясь Ивану IV не реальную, а идеализированную фигуру его отца Василия III. К интерпретации текста, очевидно, причастен некий знаток греческого, способный влиять на поведение Ивана IV внутри его окружения. Хорошим знатоком греческого был, например, отец Сильвестр. Князь Курбский, который хорошо его знал, так описывает его публичное появление после огромного пожара в Москве в 1547 г. «Тогда, именно тогда, говорю я, пришел к нему один человек в сане священника, именем Сильвестр, выходец из великого Новгорода, усмиряя его божественным Священным Писанием, сурово заклиная его грозным именем Бога и вдобавок открывая ему чудеса и как бы знаменья от Бога, – не знаю, истинные ли, или так, чтоб запугать, он сам все это придумал, имея в виду буйство Ивана и подетски неистовый его характер. Ведь часто и отцы приказывают слугам выдуманными страхами отпугивать детей от чрезмерных игр с дурными сверстниками. Так и блаженный, я полагаю, приба141 вил немного благих козней, которыми задумал исцелить большое зло. Так поступают и врачи, по необходимости скобля и разрезая железом гниющую гангрену, то есть вплоть до здорового тела срезают вырастающее на ране дикое мясо. Подобное этому придумал, видимо, и блаженный этот, хитрец ради истины, так что случилось то, что душу великого князя он исцелил было и очистил от ран проказы, а развращенный нрав поправил, наставляя то так, то этак на верный путь»68. Превращение Поучений Нягое Басараба своему сыну Феодосу в Поучения великого князя Василия своему сыну Ивану, царю России находится в той же логике производства литературных подделок, используемых для закрепления доброй линии поведения для царя, чтобы избежать кровавых эксцессов, которые еще были возможны. Из этого становится более понятным холодность, с которой принимал Иван IV в сентябре 1561 г. митрополита Иоасафа Эврипского. До этого он не принял благословения патриарха и из-за невозможности превратить митрополита в османского шпиона он подозревал его в том, что тот ведет игры с королем Польши. Странное поведение царя объясняется просто. В акте от декабря 1560 г. имеется красноречивое умолчание: «Не было вопроса о римском императорском титуле: царь требовал и патриарх соглашался только просто на титул императора (“базилевса”). Зато одно только объявление царя императором “римлян” могло быть связано с подлинными стремлениями к этой империи, теоретически претендующей на универсальность, какой была Империя в византийской политической идеологии»69. Это острое наблюдение стало еще более заостренным, если учесть, что Иван IV фактически требовал в 1557 г., согласно свидетельству Курбского, признания своего коронования в качестве «римского христианского императора». Письмо от 1560 г. на самом деле содержит, в очень красивой упаковке, едва завуалированный отказ относительно этой претензии. Взамен Иван IV мог с беспокойством видеть стремление навязать ему концепцию имперской власти, не только сведенной к размерам России, но сверяемой сверх того по масштабу закона. Такая ограничивающая по своей природе и по своему размеру идеология сталкивалась тем не менее с «мифологией личной власти», выработанной Иваном IV70. Царь претендовал на аналогию 142 с Христом на основании своего статуса «помазанника божья». Но для него именно царю, а не церкви надлежит обеспечивать связь между Богом и Россией. Христология была обращена к воображаемому Христу как Господу Воинства или Императору и Суровому Судье, который проявляет свою спасительную власть через очищение ветхого мира, необходимо предшествующее творению нового мира. Царь больше не был ответственен за свои действия перед Самим Богом. Ему нравилось облекать свое поведение в семантику «безумца во Христе», чтобы при помощи насмешки лучше выставить напоказ грехи тех, кого он считал предателями. Он отождествлял себя с «архангелом Михаилом», наказывающим зло. Таким образом, он устранялся в своих действиях от всякой моральной концепции. Напротив, Поучения Нягое Басараба своему сыну Феодосу с их акцентом на месте Церкви и морали располагались на диаметрально противоположном полюсе к персональной концепции Ивана IV. Его должен был отталкивать свод правил, который ограничивал императора только для того, чтобы с еще большей силой утверждать, что только «патриарх есть живой образ Христа». Конечно, по нашему мнению, эти документы – присылаемые в Россию с делегациями самого высокого уровня – не могли не попасть к царю. Как же тогда объяснить тот факт, что Синтагмат оказался в редакции Макария Романского в Львове, тогда как Поучения Нягое Басараба прибыли в (Библиотеку) Vallicelliana? Эти документы прежде всего должны были проходить через руки советников, что более или менее приемлемо называлось Избранной Радой. Но парадоксально то, что Иоасаф Эврипский прибыл в Россию как раз в момент дезинтеграции этого официального органа, – жест, которым царь постепенно освобождался от опеки митрополита Макария Московского, отца Сильвестра и других «добрых советчиков», которые вели свою политику, до этого времени уравновешенную71. Все ученики Максима Грека тогда преследовались. Сам митрополит Иоасаф Эврипский был удерживаем в Москве вплоть до 1564 г.72, в течение трех лет, период, возможно, проведенный в таких же стесненных условиях, какие были и у патриарха Иеримии II в 1588–1589 гг. В письме, адресованном патриарху, царь Иван IV странным образом называет своими слова 143 русского перевода патриаршего акта от декабря 1560 г.73. Он даже благородно раздал некоторые суммы денег всем митрополитам и епископам, «подписавшим» акт, о котором идет речь. В этом ли состояла хитрая манера подтвердить подлинность подписей, адресуясь непосредственно вовлеченным в это персонам? Во всяком случае, в ноябре 1564 г. Митрополит Иоасаф еще не вернулся в Константинополь. Во время возвращения митрополит Эврипский умер в Грузии от плохого лечения, которое ему предоставил местный правитель Левон. Во всяком случае, однажды освобожденный от стесняющего присутствия такого «международного наблюдателя», как Иоасаф из Эврипа, который не был лишен своей власти, «законный и очень набожный» основал Опричнину в начале 1565 г. Это официальная дата начала террора, который не лишен предупреждающих знаков и который будет без ослабления длиться вплоть до 157274. В 1564 г. Андрей Курбский укрылся в Литве, где он вступил в ряды Артемия, старого игумена Троицко-Сергиевской Лавры. За ним сразу же последовал другой любитель греков, отец русского печатного дела Иван Федоров. Среди тех, кто не выбрал бегство, митрополит Филипп II Московский (1566–1568), который был смещен и жестоко унижен в своей церкви и был убит в 1569, задушен членом черных легионов Ивана IV75. Эта неслыханная профанация является поводом для Курбского воззвать Константинопольскому Патриарху как защитнику свободы Русской Церкви перед лицом деспотической власти. Обвинение было при встрече, намек был сделан как раз на главу 55 Стоглава, основанную на славном прецеденте из русской истории, которая была посвящена юрисдикции Патриархата над русской метрополией. Царь, участник этого собрания, давал гарантию от имени своей власти его постановлениям. Попирая ногами столь важное правило, расположенное в сердце русского канонического права, он закончил – согласно Курбскому – отрицанием одновременно своих притязаний на звание царя и христианина, превратившись в «кровожадного зверя» (прозрачный апокалипсический намек). Очень символично, в 1570 пал жертвой царского гнева сам Феодорит, которому Иван IV обязан в конечном счете двусмысленным документом 1560 г., не давшем ему согласия на титул «римского императора», которого он желал. 144 Уместно напомнить, что Феодор Мамалахов , редчайший специалист по греческому языку, о котором теряется позже след, должен был исчезнуть как раз в это же время вместе с тысячей жертв террора. После убийства митрополита Филиппа II ящик Пандоры для его сторонников был открыт. Тем более что в это время также свирепствовала война с Астраханью, ведущаяся Османской империи, и Крымского ханства против России76. В подобной атмосфере такой человек греческого происхождения, как Мамалахов , который к тому же долго жил в Константинополе, очень даже может быть обвинен, как Максим Грек, в том, что он османский шпион. С исчезновением тех, кто умел читать по-гречески, присутствие Поучений Нягое Басараба на греческом в Москве больше не имело никакого смысла. По нашему мнению, самое вероятное, текст был увезен, как и Синтагмат Властаря, составленный Макарием Романским, одним из членов Избранной Рады или его сотрудниками, бежавшими из России в Польшу. Известно, что как Курбский, так и Иван Федоров имели сношения с городом Львовом77. Оба связанные своей верностью Константинопольскому Патриархату, они нашли в ставропигеальном монастыре св. Онуфрия тихое убежище, где могли составлять свои труды и готовить свои издания. Во втором издании Деяний Апостолов, опубликованном в этом монастыре Иваном Федоровым, можно было заметить ссылки на первое письмо, адресованное Андреем Курбским Ивану IV. Кроме этого великий первопечатник, после обретения славы в 1581 г. печатанием Острогорской Библии, был похоронен в монастыре св. Онуфрия в 1583 г.78. Возможно, таким окольным путем Синтагмат Макария, посланный Ивану IV, оказался в фондах библиотеки монастыря. Привезенные в то же самое время Поучения Нягое Басараба в Россию, вероятно, были включены в тот же лот. Разумно предположить с некоторой долей вероятности, что именно со знатоками греческого языка, адептами Константинопольского Патриархата, документы, привезенные константинопольской делегацией в 1561, эмигрировали из Москвы во Львов79. Таким образом, легко можно узнать ложную атрибуцию этого манускрипта великому князю Василия III Ивановичу – монарху, которого, кроме того, Курбский ненавидел: так как Мамалахов систематически менял названия глав произведения, забывая изменить, по какой-то невероятной легкомысленности, имена 145 матери и детей Нягое Басарабa80. Этого хорошо объясняет, почему Курбский не цитирует произведение, что явно не мешало извлекать пользу из его чтения. Согласно Брестской унии, монастырь св. Онуфрия перешел из под власти Константинопольского Патриархата в управление униатских монахов Базилианского ордена (Ordo Sancti Basilii Magni). Весьма вероятно, что по этому каналу большой эрудит, гуманист и библиофил Леон Аллачи (1586–1669) купил для самого себя около 1650 г. греческий манускрипт Поучений Нягое Басараба. Старый профессор греческого Коллежа в Риме, он воздал в своем главном труде хвалу прежним ученикам этого учреждения, часть из которых, русские по происхождению, стали греко-римскими епископами. Среди них особенно привлекает внимание Иоахим (Илия) Морозов, епископ Владимира (1613–1631), происходивший из города Львова (Leopolitanus), или же Антон (Анастасий) Селава, который «nunc est Metropolita Russiae» («теперь является митрополитом России») (1641–1655), оба монахи-базилианцы81. Эти личные отношения помогли ему воспользоваться манускриптом, принадлежавшим когда-то Феодору Мамалахову , после смерти Алаччи в связи с дарением из его библиотеки в Орден оратории святого Филиппа Нери, сегодня Библиотека Валлицеллиана (Vallicelliana), где манускрипт Поучений великого князя Василия своему сыну Ивану, царю России находится и в настоящее время.

Дворянский род, внесенный в д.р.к. Владимирской и Санкт-Петербургской губерний