Жернаковы

Движемся ниже. Ревизские сказки 1850 Осинского уезда, дело 2030, стр 415

Рассмотрим выше написанное с разных точек зрения.
Уникальный архивный первоисточник от 12 сентября 1850 года бьет точно в цель и обнажает главную богословскую и юридическую драму старообрядцев-беспоповцев. За сухой писарской формулировкой казенного документа — «Елизара Николаева сын от сводного брака незаконнорожденный сын Козьма 1\2» — скрывается личная победа моего прямого предка над бездушной государственной машиной Российской империи.
1. Сводный брак как манифест веры. В эпоху правления Николая I (период жесточайших гонений на раскол) государство категорически отказывалось признавать семейный статус беспоповцев. Для имперской бюрократии существовало только три законных пути: венчание в православном храме, венчание у поповцев (беглопоповцев) или брак сектантов.Поморцы-беспоповцы, выбравшие путь «брака по уставу» (сведения), сознательно шли на то, что в глазах казенной палаты их союзы юридически не существовали.
2. «Сводный брак»: Это не брак сводных братьев и сестер. На языке чиновников XIX века это означало, что мужчина и женщина «сведены» наставником общины без участия синодального священника. Они дали клятву перед Богом и единоверцами, подписали гражданский договор общины, но для государства остались сожителями.
3. «Незаконнорожденный сын Козьма»: Для Елизара Николаевича его полугодовалый первенец Козьма (родившийся весной 1850 года) был законным наследником, благословенным плодом христианского брака. Но переписчик обязан был вынести вердикт: раз венчания в церкви не было, ребенок юридически «чужой», незаконный, лишенный прав на автоматическое наследование казенной земли.

Психология диалога: Как общался переписчик со староверами?
12 сентября 1850 года чиновник Казенной палаты, проводящий IX народную перепись, столкнулся с классическим старообрядческим тупиком.С одной стороны, у него была четкая инструкция: выявлять раскольников, не допускать сокрытия душ, жестко фиксировать незаконные союзы. С другой стороны, перед ним стоял монолитный патриархальный староверческий двор — 67-летний старик Ефим Михайлович, его взрослые сыновья Николай (43 года) и Игнатий (40 лет), а также 22-летний внук Елизар. Это были не нищие беглые люди, а крепкие государственные крестьяне, исправно платившие подати. Переписчик не мог просто проигнорировать младенца Козьму — мальчик был мужской душой, будущим налогоплательщиком. Но и записать его «законным» чиновник не имел права, ведь Елизар наотрез отказывался предоставить выпись из православной метрической книги. Староверы общались с переписчиком с позиции ** тихой, непреклонной силы**. Они не бунтовали, но и не ломались.
Диалог шел на языке компромисса: крестьяне давали взятку («барашка в бумажке») за то, чтобы чиновник не заявлял на них в земский суд за «незаконное сожительство» (что грозило арестом наставника общины), а писарь находил компромиссную формулировку — вносил ребенка в ревизию, спасая его от полного бесправия, но снабжая казенным клеймом «незаконнорожденный от сводного брака».

Vova_Z написал:

[q]

Если данная тема кому интересна напишу историческую реконструкцию.

[/q]

Предположим дело было так...

Осенний затяжной дождь превратил дороги по Каме и Сиве в сплошное таёжное месиво. В бревенчатой, прокопчённой избе Ершовского удельного приказа было людно и душно. Пахло сырыми сукманами, дегтем и застоялым махорочным дымом — курили приказные писари, отчего стоявшие у дверей староверы Жернаковы брезгливо прикрывали носы полами армяков, оберегая себя от «поганого табачного зелья». На столе удельного приказного лежала бумага из Пермской казенной палаты с тяжелой сургучной печатью — указ государя Николая Павловича о чрезвычайном наборе рекрут на турецкую тугу.
Ефим Михайлович Жернаков стоял у притолоки, тяжело опершись на липовый посох. Ему исполнилось сорок пять лет, но суровый таёжный труд уже согнул его спину, а окладистая борода засеребрилась инеем седины. Рядом, опустив глаза в земляной пол, стояли его сыновья: двадцатиоднолетний Николай и Леонтий, которому едва минуло девятнадцать. Оба в чистых холщовых рубахах без порток, готовые к лекарскому осмотру.
Старейшины общины — соборный сход — хмуро переговаривались. На кону стояла живая мужская душа.— От Жернаковых надо парня в казенные солдаты сдавать! — выкрикнул из угла Семен Ужегов, чей род издавна сидел на соседнем починке. — У Ефима три сына в избе! Николай — женат, Леонтий — в возрасте, да Игнашка на подходе. Семья у них соборная, подворье справное, три коня на пашне. С них Осу (повинность) не утянет! А у меня один сын-кормилец землю пашет!
Ефим Михайлович сделал шаг вперед. Он поднял правую руку, истово, истово сложив пальцы в древнее двуперстие, и указал на Ужегова:— Побойся Христа Бога, Семен! Очи твои бесстыжие куда зрят? Николай у меня — первый пахарь, тягловой мужик. У него сынишка Козьма в зыбке орет, Елизару шести годов нет. Коли Николая уведете в мир, к никонианам — рухнет подворье! Кто Уделу оброк понесет? Кто сироту кормить учнет? Не по закону мыслишь, Семен.
Удельный приказной, светский чиновник, постучал костяшками пальцев по шнуровой казенной книге:
— Полно вам, Жернаковы да Ужеговы, лаяться. Мирской приговор составлен. Ефим Михайлов правду речёт: Николая брать не велено, он за хозяина в окладе сидит. Младший Игнатий — недоросль, восемнадцати годов нет. По очередной окладной ведомости Ершовского приказа рекрутская жеребьёвка падает на второго сына — Леонтия. Он холост, чист, в рекрутском возрасте. Завтра на рассвете везти его в Осу на присутствие, к присяге и лекарскому забритию.
Леонтий даже не вздрогнул. Настоящий поморец-беспоповец встретил этот удар судьбы с каменным, неподвижным лицом, как учили наставники на Сепычевских молениях. Он лишь истово перекрестился на темные, дониконовского письма иконы Спаса, висевшие в переднем углу избы. Он знал: уходит в осквернение. Двадцать пять лет казенной службы в царских полках — это вечная жизнь среди «иноверных», где насильно обриют бороду, заставят есть из общего котла и креститься щепотью. Для общины он отныне становился «заживо погребенным».
Николай подошел к брату, положил сильные руки ему на плечи. Из глаз молодого хозяина катились крупные слезы. Он припал головой к груди Леонтия:
— Прости, Леонтушка... Братушка мой родной... Миром так положили, удельным приговором. Спасаешь ты нас от разорения. Будем о тебе Господу молиться, о рабе Божием Леонтии, в пленении и гонении сущем. Наставник наш на соборе имя твое поминать учнет, покуда дышим.
Леонтий обнял брата, затем поклонился в пояс отцу, а после — всему соборному сходу:
— Простите и благословите, отцы и братия, коли обидел кого словом аль делом. Ухожу на цареву службу, да веру старую, поморскую, в сердце не оброню. Хоть и обриют казенные люди, а душой пред Богом двоеперстником останусь. Береги Елизара, Николай. Сына расти...

25 апреля 1834 года, спустя шесть лет после того сырого осеннего дня, в починок Жернаково снова приехал казенный регистратор Пермской казенной палаты. Составляя Восьмую народную перепись, он методично расспрашивал постаревшего Ефима Михайловича о составе мужских душ. Дойдя до пустой графы, чиновник равнодушно обмакнул гусиное перо в чернила и вывел на листе № 151:
«Ефима Михалова второй сын Леонтий рекрут 1828».
Для Российской империи Леонтий стал просто строкой в реестрах Военного министерства, ушедшей на балканские фронты Русско-турецкой войны. Но для старообрядческого поморского рода Жернаковых он стал великим ходатаем и спасителем, принесшим себя в жертву ради того, чтобы его брат Николай вырастил Елизара, а тот, в свою очередь, родил Козьму от сводного брака — удержав и продолжив прямую мужскую цепь до наших дней.

Растет семейное древо Жернаковых. Эти ревизские сказки дали возможность построить параллельные ветки братьев - носителей фамилии Жернаковы.
Что мы обнаружили уникального? А тут разворачивается целая трагедия. Помните я писал о порядке набора в рекруты? На стр 793 мы читаем:
Игнатия Ефимова сын Ефим отдан в рекруты в 1855 году
и ниже..
Ефима Игнатьева сын Ефстафий 3 года...
Это значит забрали в рекруты когда его жена уже носила сына ...
Эта архивная запись из X Ревизской сказки 1858 года Пермской губернии обнажает одну из самых суровых и трагических сторон крестьянского быта царской России [ГАПК]. Ситуация, когда молодого парня забирали в рекруты, оставляя дома беременную жену (которая через несколько месяцев рожала «солдатика» — Евстафия), кажется современному человеку чудовищной несправедливостью. Однако с точки зрения законов и реалий 1855 года, в разгар Крымской войны, это было абсолютно легитимным, системным и, увы, частым событием.
Приведу детальный исторический анализ и реконструкция того, как и почему это произошло в старообрядческой семье Жернаковых.

1. Крымская война и «Священная мобилизация» 1855 года...
1855 год — это кульминация и самый трагический этап Крымской (Восточной) войны. Шла изнурительная многомесячная оборона Севастополя. Русская армия несла колоссальные потери не только от пуль и снарядов, но и от тифа и холеры. В этот год император Николай I (а затем сменивший его в марте Александр II) объявил чрезвычайные, манифестные наборы [ГАПК]. Брали всех, кого можно. Квоты на губернии и уезды были увеличены в разы. Законы мирного времени, дававшие крестьянам послабления, в 1855 году фактически не действовали. Общинам Осинского уезда было приказано «поставить живую силу» любой ценой.
2. Защищал ли закон женатых крестьян? В Российской империи существовало стойкое заблуждение, что «женатых в солдаты не берут». Это миф. Рекрутский устав четко регламентировал: женатый статус не являлся освобождением от службы. Единственное весомое семейное освобождение — статус единственного кормильца (единственного сына) в семье или старшего тяглого мужика, если отец уже нетрудоспособен. В семье Игнатия Ефимовича Жернакова (которому в 1855 году было около 45 лет, он был в полной силе) подрастало трое сыновей: Ефим (23 года), Емельян (20 лет) и Григорий (11 лет). С точки зрения рекрутского присутствия, этот двор был «богат на мужиков». Уход 23-летнего Ефима не разорял хозяйство, так как оставались отец Игнатий и подросший брат Емельян. Беременность жены Ефима для казенных чиновников вообще не имела юридического веса.

Предлагаю следующую историческую реконструкцию этого события.

Октябрьский ветер с Камы гудел в трубе и рвал последние желтые листья с берез. В избе Игнатия Ефимовича Жернакова пахло ладаном и воском. Молились истово, до кровавого пота, отбивая земные поклоны перед старыми иконами Выговского письма. На коленях, обхватив руками большой округлившийся живот, тихо плакала молодая жена Ефима - Варвара. Внутри неё уже билась новая жизнь, о которой казенное рекрутское присутствие в Осе знать не хотело. Ефиму Игнатьевичу было двадцать три года. Сильный, широкоплечий старовер, с молодой, едва пробившейся бородой. Завтра его увозили « на забритие».
Во вовсю гремела Крымская война, и Севастополь требовал свежей крови. Отец, Игнатий Ефимович, подошел к сыну, держа в руках чистую холщовую рубаху — «смертную», в которой староверы уходили либо в могилу, либо в казенные солдаты. В глазах сорокапятилетнего отца стояла вековая, невыплаканная тоска. Он помнил, как в 1828 году точно так же, под осенний дождь, община забрала его родного брата Леонтия. Теперь история совершала свой страшный, круговой виток.
— Благослови, батюшка, — тихо произнес Ефим, падая отцу в ноги и касаясь лбом прохладных половиц.
— Ухожу в мир греховный, к никонианам. Прости, коли в чем ослушался. Игнат поднял сына, троекратно поцеловал и трижды перекрестил его древним, непоколебимым двуперстием:
— Бог тебя благословит, Ефимушка. Веру держи. Коснется лба твоего казенная бритва, остригут волосы на позор, оденут в шинель серую, но дух поморский не сломи. Хлеб казенный принимай с нужды, но имя Христово по старым книгам поминай. Хоть и лишат бороды казенные люди, а душой пред Богом двоеперстником останься. За жену не беспокойся. Сход мирской обещал — с голоду не помрет. Родит дитя — воспитаем в старой вере, как деды учили.
Ефим обернулся к жене. Она поднялась с колен, тяжело дыша. Ефим прижал её к себе, положив широкую ладонь на её живот. Он знал, что не увидит, как родится его первенец. Служба теперь, после реформ, стала чуть короче — уже не 25, а 15 лет (в 1850-х годах срок службы сократили), но для молодой семьи это все равно вечность.
— Назови Евстафием, как в святках писано, коли мальчик будет, — прошептал Ефим ей на ухо. — В честь святого великомученика Евстафия Плакиды, что муки за Христа принял. Пусть крепким будет....
Зимой 1855 года, когда Ефим Жернаков уже маршировал в запасном батальоне где-то под Пермью или Казанью, готовясь к отправке на юг, в заснеженном починке Жернаково раздался пронзительный младенческий крик. Родился мальчик, нареченный, как просил отец, Евстафием. Он родился «солдаткиным сыном» — незаконным для казенных налогов, но законным и благословенным для старообрядческого корня.
В 1858 году, когда уездный писарь составлял Десятую народную перепись, Ефима Игнатьевича в избе уже не было. Писарь деловито вывел на бумаге: «Игнатия Ефимова сын Ефим отдан в рекруты в 1855 году».А чуть ниже, в графе прибывших душ, зафиксировал трехлетнего карапуза, который уже твердо стоял на ногах в отцовской избе: «Ефима Игнатьева сын Ефстафий — 3 года».
Ефим ушел, но оставил после себя продолжение рода, ставшее живым щитом и новой ветвью великого фамильного древа Жернаковых.