Головачевские - дворяне - тема для генеалогического и биографического поиска

«Любовь зла…» или грустная история девицы Софьи

Эта история описана в очерке известной писательницы 19 века Марии Федоровны Каменской (урожденной графини Толстой) «Знакомые», в главе «Семейство Головастовых». Прототипами Головастовых стали члены семьи К.И. Головачевского (прототип Пульхерии Васильевны – жена К.И. Головачевского Федосья Прохоровна, урожденная Гневушева; Александр Кирилыч Головастов – Александр Кириллович Головачевский, художник, Софья Кириловна Головастова - дочь Кирилла Ивановича Головачевского, Софья Кирилловна Головачевская).
Прототипом Лазина тоже был реальный человек Александр Федорович Лабзин (1766-1825), русский философ, мистик, представитель русского масонства, вице-предидент Академии художеств. Он являлся близким другом князя Александра Николаевича Голицына, министра народного просвещения (с 1816 г. по 1824 г.). Князь Голицын, холостяк, славился своими нетрадиционными связями с мужчинами, и известен поддержкой, которую оказывал Лабзину. Хотя Лабзин был женат (на женщине, намного старше себя), но детей не имел. После отставки князя в 1824 г. Лабзин был выслан в Сенгилей Симбирской губернии, где и умер в 1825 г.
В очерке действие происходило в г. Васильев (Васильевский остров Санкт-Петербурга).
Отрывок из очерка:

«У Кирил Иваныча от Пульхерии Васильевны было двое детей: сын Александр Кирилыч и дочь Софья Кириловна. Оба они удались умом не в мать, а в отца и получили прекрасное образование. Александр Кирилыч был хорош собой, силач, умница, увлекательный рассказчик, каламбурист, рифмоплет и замечательный рисовальщик легоньких вещей в аль¬бомы. …Словом, был душа общества. Софья — сестра его, интересное воздушное сенти¬ментальное созданье, была серьезного ума девушка, много читала, любила вдаваться в споры и прения с людьми учеными. Но, несмотря на это, была и кокетка, кружила головы и вербовала полки поклонников. По части искусства Софья не уступала брату: рисовала превосходно, писала стихи, отлично играла на форте¬пьяно, танцевала как сама грация, а пела, говорят,— так заслушаешься. Ко всем этим прелестям в семье Головастовых Пульхерия Васильевна со своей стороны обладала в совершенстве кухонным искусством и кормила гостей на убой. Что ж мудреного, что дом их был набит битком с утра до поздней ночи художниками, певцами, музыкан¬тами и толпой военной и статской молодежи? Где есть хорошенькая дочка, где бренчит фортепьяно и где из заповедного уголка аппетитно веет вкусным обедом, там этого добра не оберешься. У Софьи, говорят, было много женихов, из которых более всех пылал любовью юный художник Русони из обруселых итальянцев. Замечали, что и Софья отличала его от других обожателей. Так-то пели, любили, рисовали, любезничали, играли в доме Головастовых, и все шло хорошо. Но хорошо долго не бывает. Повадился часто заходить к ним старичок, началь¬ник Кирил Иваныча, известный мистик и масон Лазин. Только окружит, бывало, Софью молодежь, подсядет к ней Русони, а старикашка уже тут как тут. Как бы ни хохотала, ни дурачилась Софья, только завидит Лазина — и смолкнет, как испуганная пташка, и румянец сбежит, и смех оборвется. Иной раз и не видит его, спиной к дверям сидит, а только переступит он в залу, Софья вздрогнет всем телом, схватит первого, кто ей попадется за руку и, не оборачиваясь, прошепчет: «Пришел»,— а у самой-то рука точно лед. Обернутся, по¬смотрят — Лазин. И добро бы шумел — нет, точно кош¬ка ходил, и сапоги на бархатных подошвах носил. Спросят, бывало, Софью: «Что с вами?» — «Я сама не знаю!..» — ответит она, отойдет, сядет одна и задумается. Не пройдет минуты, а старик уж за ней сидит и шепчет... А что шепчет, никто не знает. Иной раз Софья точно как бы боролась с Лазиным, слышно было, что она то спорит с ним, то на смех его подымает, да вдруг и не выдержит — в слезы, да и убежит в свою комнату. Страшно разбирала молодых людей охота послушать тайную беседу Лазина с Софьей. Но как ни ухитрялись, как ни подходили близко — ни одного словечка не поймали: старик или смолкнет совсем, или громко заговорит о вещах самых обыкновенных. Мало-помалу все знакомые Головастовых начали за¬мечать, что Софья на себя не похожа, какая-то непривычная ей робость овладела ей, к фортепьяно при гостях и не подходит. А зато ночью или рано утром все соседи слышали, как певала она псалмы и молитвы... да как певала! Так, что всю душу надорвет. Старики слушают да плачут, а молодые уши затыкают и говорят: «Что это Софья точно отпевает кого-нибуль, страсть какая!..» Стали носиться слухи, что к Софье сватался тот-то — отказала, другой — отказала; наконец, будто бы сватался и Русони, и ему тоже отказ. Много толков бы¬ ло в училище рисованья об Софье, но никто понять не мог, что с ней стало. Переродилась девушка совершенно, не хохочет больше, не вьется по-прежнему, не ще¬бечет, все норовит одна сидеть. Забьется в широкую амбразуру окна и все думает... Как ни подойдет к ней Лазин, вздрогнет всякий раз, вспыхнет вся, а потом помертвеет, и руки опустятся, только одни глаза горят да глядят в глаза старика. А он за руку ее возьмет и заговорит шепотом... Все танцуют, вертятся около них, поют, играют! Смех, говор, шум. А старик все шепчет, а Софья все слушает да слушает... Пристают, бывало, к ней, тащат ее в круг молодежи, она только рукой махнет и скажет как бы в забытьи: «Оставьте меня!» — а сама все глядит на старика. Он ей за это ласково кивнет головой и улыбнется. И Софья улыбнется... только страшно она, говорят, улыбалась. Пойдет молодежь жаловаться отцу:
— Помилуйте, Кирил Иваныч! Наша царица нас покинула, ее отвоевал ваш противный старикашка Лазин. Явите свой суд, свою управу!..
— Не могу-с, ничего не могу-с... Ваша царица приносит дань уму-с! Прекрасная дань прекрасному победителю-с!.. Ученье свет-с, а неученье тьма-с!.. Ничего не могу-с, ничего...
Побегут, бывало, дамы к Пульхерии Васильевне с той же жалобой.
— Ну что ж, Бог с ней, пусть ее сидит, ведь он генерал: какое место занимает! Почем знать, где девушка судьбу найдет?
— Да ведь Лазин слывет монахом, он езуит, он никогда не женится.
— Ну, уж и монах, и езуит, и не женится!.. Да чем моя Софья ему не пара, я бы хотела знать?.. Ведь мать моего отца по женской линии происходила от старин¬ного боярского рода Морозовых... а прабабка моей матери из Польши взята была, тоже от чистой царской крови исходила... Ну, Кирил Иваныч — предки его все бояре были... Чего же ему больше, Лазину-то? Мы, слава Богу, никому собой стыда не принесем, хоть расперемарграф будь, а не то что генерал. Что же вы все — не женится да не женится!
Начали говорить в училище, что Софья к Лазину чему-то учиться ходит.
— Что ж, он человек божественный, это хорошо! — толковали старики и старухи.
— Он плут! — говорила молодежь.
Вдруг неожиданно умирает Кирил Иваныч, и двери Головастовых закрылись для гостей. Через шесть недель остальное семейство переехало к большому кладбищу, в серенький домик, куда впоследствии меня водила мать моя. Многие из училища по старой памяти ходили навещать старушку Пульхерию Васильевну: она была очень грустна и на чем свет стоит бранила Лазина. Софья выходила к гостям очень редко, а когда и выходила, то ее едва узнавали: так изменилась, исхудала она, и ни в говоре, ни в чем не была похожа на прежнюю Софью. Александр Кирилыч, душа и затейщик веселостей, никогда не был дома и исчезал неизвестно куда. Скука, траур... Скоро всем надоело ездить утешать Пульхерию Васильевну и смот¬реть на полумертвую Софью, все поотстали от дома Головастовых и даже начали забывать об них. Один только Русони не забывал Софьи, часто заходил к ним, но его никогда не принимали. Прошло года полтора. Раз как-то, засидевшись у товарища до заутрени, Русони возвращался домой. Тихо шел он, задумавшись, по коридору училища. Вдруг что-то мелькнуло вдали. Русони начал вглядываться, было еще темно, и рассмотреть было трудно: что-то странное, не зверь и не человек, ползало и поворачивалось у дверей Лазина. Русони пошел скорее... Вдруг раздался тихий, зауныв¬ный напев псалма... Острым ножом кольнуло в сердце молодого человека. Едва держась на ногах, пробираясь по стенке, чтоб не упасть, набрел он на знакомый го¬лос... Ближе, ближе — и рухнул всем телом на окно, закрыл лицо руками и зарыдал: не более как в трех шагах от него ползала Софья и мыла грязные плиты перед дверьми Лазина... Софья! нет, это была только тень Софьи: бледная, полунагая, остриженная клоч¬ками, с оловянно-мутными глазами... Только голос был все такой же, только в нем не умерла душа Софьи. Все звонче заливалась она, и громче, громче рыдал Русони... А Лазин спал... Спал сном праведника... Скоро по всему городу Васильеву заговорили, что Софью Головастову свел с ума масон Лазин. Часто видали ее на улице в том же наивном костюме. Сожалели, охали, ахали, но наконец привыкли и за¬молчали. Власти же города Васильева в прогулки Софьи по улицам в одной коротенькой фуфайке не вмешивались: если ей не холодно, им-то какое дело? Ходи себе сколько душе угодно! Патриархален был тогда город Васильев. Любопытство опять заманило старых знакомых в дом Головастовых. Но любопытство не удовлетвори¬лось: слышали только за дверями крик, пение, а Софьи никто не видал.
… Долго сумасшедшая Софья жила с полусумасшедшей матерью, и старушке довелось еще похоронить дочь. Перед смертью Софья пришла в себя, тотчас же потребовала, чтоб ее вымыли, одели; попросила позвать священника, исповедовалась в полной памяти, с верою и радостью приняла святые тайны и соборовалась. По окончании этого обряда Софья подозвала к себе мать, попросила благословить себя, и когда старушка это исполнила, Софья прошептала ей на ухо последнюю просьбу:
— Маменька! Когда я умру, наденьте на меня ватошный капот.
Бедная! Она помнила, как холодно ей было на земле!..»

Софья Кирилловна, дочь художника-живописца и инспектора Императорской академии художеств Кирилла Ивановича Головачевского, родилась 27 октября 1776 г. в Петербурге, крещена в Андреевском соборе на Васильевском острове. ЦГИА СПб. 19-111-77, Андреевский собор, л. 164.
Умерла 7 декабря 1831 г,, отпета в Андреевском соборе и похоронена на Смоленском клабдище (ЦГИА СПб. 19-111-243, Андреевский собор, кадр 143).

История жизни Александра Кирилловича Головачевского

Информации о младшем сыне инспектора ИАХ Кирилла Ивановича Головачевского в справочниках немного. В «Списке русских художников к юбилейному справочнику Императорской Академии Художеств» С.Н. Кондакова, в разделе «Живописцы» он лишь упомянут: «Головачевский, Александр Кириллович. Посторонний уч. Ак. Х. В 1809 г. получил 2 серебр. мед. В 1814 признан «назначенным» за портрет профессора живописи Угрюмова».
Небольшую информацию содержит «Словарь русских художников» Э.Г. Коновалова:
«Головачевский (Гловачевский) Александр Кириллович (начало XIX века) - живописец. Сын К. И. Головачевского. Работал в жанре миниатюрного портрета. Его произведения имеются в Государственном Русском музее».

Александр Кириллович родился 28 сентября 1791 г., был поздним сыном у своих родителей, любимцем матери.
Метрическая запись рождения и крещения А.К. Головачевского
ЦГИА СПб. Ф. 19, оп. 111, д. 119, Благовещенская церковь на Васильевском острове.
№ 87. Родился 28 сентября, крещен 5 октября 1791 г.
Академии Художеств Советника Кирилы Иванова Головочевского [фамилия «Головачевский» написана с ошибкой, с буквой «о»] сын Александр.
Восприемники: С.Петербургский купец Александр Гневашов, означенного Головачевского дочь девица Надежда.

В двенадцатилетнем возрасте Александр поступил на службу канцеляристом в Экспедицию Государственного Заемного банка. Через три года получил чин коллежского регистратора. Параллельно учился в Академии художеств, основной курс которой закончил в 1812 году. В том же году уволился из Экспедиции, 22.09.1812г. был определен в Особую канцелярию Министра Полиции, где 31.12.1812г. произведен в губернские секретари.
Через два года в ИАХ ему задается программа написания портрета профессора академии Григория Ивановича Угрюмова (РГИА, ф. 789, оп. 1, ч. 1, д. 2423, 1814 год). Из архивного дела РГИА: на Совете Академии художеств от 13 июля 1814 года принято решение:
«Назначенному по живописи миниатюрной Губернскому Секретарю Александру Глова-чевскому на звание Академика, задается программа написать поколенный портрет г. профессора Угрюмова».
Этот портрет Григория Ивановича Угрюмова, известного живописца и портретиста, учителя Ореста Кипренского, дошел до наших дней и хранится в Государственном Русском музее.
Помимо творческой деятельности, А.К. Головачевский продолжал службу в различных ведомостях. После увольнения из Канцелярии Министра Полиции он перешел в Канцелярию Военного Министра (21.01.1816), где прослужил до 1818 г., затем продолжил службу в ведомстве императрицы Марии Федоровны в Экспедиции Сохранной Казны при СПб Воспитательном доме, 17.01.1819 г. определен экспедитором Сохранной Казны по вкладам; в этом же году, 25.08.1819 г. произведен в титулярные советники.

В очерке «Семейство Головастовых» писательница Марья Федоровна Каменская характеризует А. Головачевского как способного, неординарного человека, обладавшего многочисленными талантами: «Александр Кирилыч был хорош собой, силач, умница, увлекательный рассказчик, каламбурист, рифмоплет и замечательный рисовальщик... Карикатуры его славились сходством и остротой. Изумительно подражал он гравюре пером. Танцевал неутомимо и выделывал ногами, как коклюшками, всевозможные антраша и ригодон; играл на гитаре и приятным баритоном распевал романсы. Словом, был душа общества».
После 1825 г. его имя исчезло со страниц Адрес-календарей, сохранилось очень мало упоминаний о его художественных работах. Что же с ним случилось? Об этом мы можем узнать из того же очерка М. Ф. Каменской. В очерке прототипом Пульхерии Васильевны является мать Александра, Федосья Прохоровна. «Громовым ударом поразило Пульхерию Васильевну, когда она узнала, что сына ее взяли под суд, разжаловали, надели серую куртку и приговорили сослать в арестантские роты». Оказывается, имея доступ к банковским документам, Александр Кириллович подделал несколько документов, в результате чего были похищены денежные средства из казны, за что и был наказан, заключен в С.-Петербургскую крепость, лишен дворянства и разжалован в рядовые. Подтверждение этому находим в деле РГИА Ф. 1280, оп. 1, д. 2: «О допуске следователя к Головачевскому, 1825 г.».
В этом деле немного информации. 27 августа 1825 г. С.-Петербургский обер-полицмейстер Шульц пишет рапорт А.Я. Сукину о необходимости по делу о фальшивых билетах взять письменные показания у титулярного советника Головачевского, и «в случае же разноречия дать очные ставки с теми, кто будет подлежать», а так как упомянутый Головачевский содержится в С.-Петербургской крепости, то он просит «допустить к нему следственного Пристава Лебединского вместе с Директором Опекунского Совета и Губернским стряпчим, дать ему Головачевскому очные ставки». 29 декабря 1825 г. Шульц докладывает, что арестанты, в том числе Головачевский, отправлены «на содержание в градскую тюрьму». Чего-то определенного, что произошло и в чем конкретно виноват Александр Кириллович, из этого дела узнать невозможно.
Вот как, очень живым языком, описывает ситуацию писательница Мария Федоровна Каменская в своем очерке.
После смерти отца, Кирилла Ивановича, «Александр Кирилыч … жил на отдельной квартире и почти не являлся на глаза матери. А когда и являлся, то не на утеху: приходил всегда какой-то мрачный, оборванный, прокли¬нал жизнь свою, просил денег и уходил. Сильно терзало это гордость Пульхерии Васильев¬ны: как, сын ее Саша в оборванном платье, сын ее Саша без денег! Вдруг старушка вся просияла. Александр Кирилыч разбогател и покатился на рысаках, в коляске с гербами, по городу Васильеву. Пульхерия Васильевна забыла все горя свои, начала ходить по знакомым и рассказывать, что Саша ее получил наследство, что он женится на бароньше, на самой знатной, из самой-то древней Курляндии; что бароньша приданое себе покупает у настоящих французенок, что Саша ее мебель купил всю с золотом. И точно, в домике, где жил Головастов, часто видали в окно хорошенькую головку женщины, и в дом носили новую мебель и картоны. Гордость Пульхерии Васильевны купалась в блаженстве. — Как? что? откуда? — шептали во всех углах города Васильева. Наконец, зашептали и в полиции, а из полиции весть об неожиданном богатстве бедного чиновника Головастова долетела и повыше, куда следует. Шу-шу — и начала подниматься туча, и понеслась на разукрашенный домик Александра Кирилыча. В одно прекрасное утро Александр Кирилыч, не чуя грозы, сладко почивал с баронессой в саду в беседке. Вдруг вбегает к ним хозяйка дома и кричит: «Спа¬сайтесь! Спасайтесь! Сейчас сюда будет полиция, вас взять хотят... Бегите, бегите!» Мертвая как полотно вскочила баронесса, еще мерт¬вей вскочил Александр Кирилыч. И засовались во все углы, бросились прямо в кабинет, да и ну деньги выта¬скивать из стола. И сами не знают, что с ними делать. — Нате, нате! — кричит баронесса и сует хозяйке целые пачки ассигнаций. Нищие подошли к окну: баро¬несса и им так в форточку пачки и кидает, а Александр Кирилыч схватил целую охапку, да в печь, и зажег. Не успел он заслонки захлопнуть, как у подъезда сильно дернули звонок, и мимо окон заходили городовые. Александр Кирилыч подбежал к столу, сунул себе что-то в карман, подхватил баронессу на руки и унес в беседку. Между тем полиция нахлынула в дом, обошли по всем комнатам— нет никого. Спрашивают, где чинов¬ник? Хозяйка, онемев от страха, могла только пальцем указать им в окно на беседку. Полиция туда. Дверь заперта... — Ломать! — крикнул полицеймейстер. Кварталь¬ные уперлись, и дверь слетела с петель. Вслед за этим раздались два выстрела — и густой дым покрыл все. Все бросились в беседку. Разлетелся дым. На диване, прижавшись в оба угла, друг против друга сидели Головастов и баронесса с пистолетами в руках. Оба были живы: пули пролетели мимо. Громовым ударом поразило Пульхерию Васильевну, когда она узнала, что сына ее взяли под суд, разжаловали, надели серую куртку и приговорили сослать в арестантские роты. А тому, что Александр Кирилыч разбогател воров¬ством, делая фальшивые ломбардные билеты, и что бароньша была не бароньша, а чухонка, солдатская дочь — этому Пульхерия Васильевна и не поверила. — Оговорили, подвели невинного человека злые люди! Зависть, зависть, и больше ничего. Да я это, вы думаете, так оставлю? Нет, я это все на чистую воду выведу! Я просьбу напишу, ужо им самим будет!.. Я Сашу оправдаю. Меня все послушают, меня все знают...».
Конечно, в очерке много неточностей и несоответствий. Однако, в отдельных чертах история Александра Головачевского близка к правде. Попробуем разобраться с помощью найденных архивных дел, насколько достоверна описанная история, и что не соответствует действительности, была ли попытка самоубийства, и кто же эта «чухонка» или «бароньша», которая, по мнению Пульхерии Васильевны (Федосьи Прохоровны), сподвигла ее любимого младшего сына на неблаговидные поступки.
Прежде рассмотрим архивное дело: РГИА, ф. 758, оп. 6, д. 131. «О противозаконных поступках бывшего экспедитора Гловачевского и учреждение по сему делу комиссии». Начинается дело с секретной записки Почетного опекуна Нелидова от 21.08.1825 г. о похищенных Гловачевским из Сохранной Казны сумм. Приводятся прошения разных лиц, которые сообщали, что по почте отправляли в Опекунский Совет СПб различные суммы ассигнациями по приращению капитала, но результата и ответа не получили.
Выяснилось, что с помощью подделки казенных билетов бывший экспедитор 1-го отделения Экспедиции Сохранной Казны по вкладам, титулярный советник Гловачевский похитил разные суммы, всего суммарно 25 225 руб.
Далее, по следствию открылось, что жившая с Головачевским иностранка Велланкур и племянник его, губернский секретарь Александр Андреевич Гловачевский, имели сведения о его поступках.
Решением от 21.10.1825 была учреждена Комиссия для рассмотрения противозаконных поступков Головачевского, комиссия была составлена из Почетных Опекунов: Нелединского- Мелецкого, Нелидова, Шулепова и главного контролера Эндена.
В следующем архивном деле РГИА, ф. 758, оп. 6, д. 129, «О законнопротивных действиях бывшего экспедитора Гловачевского, производившееся в Комиссии, Высочайше утвержденной 21 октября 1825 года», описывается широкий временной период следствия по делу Гловачевского, начиная с июля 1825 г. и заканчивая событиями, происходящими в 1840-е годы, когда Александр Гловачевский служил в Копорском полку.
В конце июля 1825 года Александр Гловачевский, потрясенный неожиданным арестом и заключенный в Петропавловскую крепость, пытается покончить жизнь самоубийством.
Полный отчаяния, в предсмертном письме он обращается к А.А. Саблукову (бывшему управляющему Экспедиции Сохранной Казны). В письме он пишет о своей невиновности, обвиняя членов Опекунского Совета в очернительстве.

Ваше Высокопревосходительство, Милостивый Государь!
Благодарю покорнейше за все милости, оказанные Вашим Высокопревосходительством, во время моей службы, которую Его Превосходительство Аркадий Иванович Нелидов, старался всячески замарать.
Я умираю жертвою его гонений, не будучи в силах перенести тех обид, коими он хотел очернить меня перед всеми.
Смерть расторгает все тайны и, следовательно, мне не было бы причины что-либо скрывать, но я невинен, и все подозрения тщетны.
Покорнейше прошу довести о сем до сведения Его Императорского Величества, имею честь быть, с глубочайшим высокопочитанием, Вашего Высокопревосходительства

Всепокорнейший слуга Александр Гловачевский

27 июля 1825г.

В тот же вечер, 27 июля, нетвердой рукой пишет последнюю записку своему племяннику, Александру Андреевичу Гловачевскому. На бумагу, видимо, капают капли крови…

Ради Бога, заряжай и стреляйся.
Порох есть еще, и есть время.
Александр, стреляйся, нас преследуют.
Пороху достанет, пули есть.
Племянник, я тебе оставляю пистолеты,
пороху на заряд и пули: последуй моему примеру.
Тереза тебе кланяется, ты с ней ссорился в жизни, а в смерти будете дружны.

Отец мой служил с лишком 75 лет беспорочно,
за что мать моя и получает 3200 руб. пенсиона,
я сам в службе беспорочно прослужил с 1803 года.
Подозрение меня убивает, притеснения Управляющего
Сохранной Казною наступили;
товарищи также пошли против меня, следствие завтра.
Не могу существовать далее!
Прошу отдать письма по адресу.

Лошади, дрожки и сани оставляю матушке, пусть она продаст их для себя,
ибо начету на меня нет никакого.

Гловачевский

27 июля 1825г.

В полночь пишет письмо к матери.

Дражайшая родительница!

Простите, я умираю, не будучи в силах перенести гонения своего начальства, - благословите меня! – Пошлите по адресу к уголовному стряпчему Петру Ивановичу Калиновскому, жительствующему в Измайловском полку, возле церкви в собственном доме, от него Вы получите принадлежащие мне тысячу рублей, которые Вам будут нужны.
Остаюсь преданный сын Александр Гловачевский

27 июля 1825
Понедельник
12 часов ночи

Деньги тысячу рублей отданы мною г-ну Яцыну, живущему в Моховой улице, для отдачи г-ну Путвинскому через г-на Калиновского, к кому при сем прилагаю письмо.

Таким образом, попытка самоубийства, о которой упоминает в очерке М.Ф. Каменская, действительно была, но все происходило по-другому – не в присутствии «бароньши», и не в беседке сада, а в стенах Петропавловской крепости, когда отчаявшийся человек, не мыслящий дальнейшей жизни после вопиющего позора и потери чести, решил свести счеты с жизнью.
Была ли «бароньша»? Действительно, у Александра Кирилловича была невенчанная жена, Мария-Терезия фон Велланкур, австрийская подданная, имя это он упоминает в записке племяннику («Тереза тебе кланяется…»). Происхождение этой женщины осталось невыясненным, однако приставка к фамилии «фон» может указывать на дворянское происхождение (в Австро-Венгрии в XIX веке частица «фон» прибавлялась к фамилии лица, которому было пожаловано дворянство). Во всяком случае, это была не «чухонка», причем, мать Александра, Федосья Прохоровна, хорошо относилась к этой девушке-сироте, которая приехала в Россию еще в 1816 г. С Александром Головачевским они планировали повенчаться, о чем Терезия Велланкур упоминает в своих показаниях.
РГИА, ф. 758, оп. 8, д. 129 (лл. 102-103об.).

06.08.1825г.
Показания Австрийской подданной Терезии фон Велланкур

В 1816 году приехала я в Санкт-Петербург без всякого о себе письменного вида, которого и теперь не имею, в предположении совершить обоюдное мое с Титулярным Советником Александром Гловачевским согласие, выйти за него замуж. Он взял меня на поручительство, по случаю требованного от меня Полициею письменного о звании моем документа в 1820 году, и с того времени живу с ним совместно в одном доме, и хотя имею там и особливою квартиру, но это для одной токмо благовидности, в действительности же я, имея с помянутым Гловачевским любовную связь, имею с ним одну и ту же спальню, и одну кровать. Его содержанием единственно я питалась и оставалась по днесь. Из вещей некоторые заложены мною в партикулярные руки в 735 руб., а прочие, составляющие гардероб мой и другие нужные для употребления вещи, находятся в месте жительства моего у Гловачевского. Находясь с Гловачевским всегда безотлучно и дружно, но никаких действий его касательно хищения билетов сохранной казны и объявлений никаких не знаю, и ежели он занимал сим составлением, хотя бы то ночью, в спальне, во время, когда я там же находилась, то отнюдь и мысли не могла допустить к себе, чтобы видимое тогда упражнение его было такая фальшь, а полагала, что занятие его есть обыкновенниое по службе, и не видала никогда у него ни билетов сохранной казны, ни объявлений и не заметила, когда бы он в ночное время какие печати прикладывал. Ночей вне дома он никогда не проводил, равно и у него никто, кроме меня, в спальне не ночевал. Денег у него в большом количестве, как, например, до тысячи рублей, я не видывала; а хотя он со мною и вел жизнь превосходнее, нежели сколько ограничивает жалованье его, разумея в продолжение последнего года, но я уверена в честности его, Гловачевского, и слыша от него, что он выигрывает в карты, как то случалось и при мне, он выигрывал у порутчика финляндского полка Валериана Миткова, у флотского офицера Стротона Болтина, у служащего по некоторому Министерству чиновника Виктора Базилевского, случалось, впрочем, что Гловачевский им проигрывал, а особливо Миткову, как сама я знаю, тысячу рублей. О производимых с ними, и равно и с теми, либо другими сверх известных мне играх, он сказывал мне, что играл и вне дома своего, о чем знает и племянник его Александр Андреев Гловачевский, который при том иногда находился. Не видывала я никогда, чтобы он какие бумаги рвал, сжигал или другим образом истреблял. О уплате им, Гловачевским, грузину Руадзе 700 р. я только слышала, что долг сей был племянника его, Гловачевского, по векселю, который Руадзе и обязался возвратить, а о залоге билета я вовсе и не знаю. В тот день, когда уплата оная сделана, я к Анисиму Егорову не ездила и никакого огорчения на Руадзе не сказывала, о никаких нанесенных им хлопотах не говорила, а была я у Егорова прежде того месяца за три, по надобности заложить у него серебрянные ложки, но не заложила, и другого раза у Егорова не бывала; ежели же и произносила где-либо и кому нарекание и неудовольствие на Руадзе, то потому единственно, что берет за даваемую им сумму проценты чрезвычайные, как то: за ссуду мне 50-и рублей он в два месяца взял с меня 25 руб.
От роду имею 27-й год, веру соблюдаю католическую, у исповеди и у святого причастия была в нынешнем году в великий пост в церкви на Невском проспекте, под судом и в наказаниях не бывала.

Подписано: Мария Тереза фон-Велланкур

Через два дня, 29 июля, после неудавшейся попытки самоубийства, Александр Головачевский пишет оправдательное письмо одному из членов Опекунского Совета Аркадию Ивановичу Нелидову, в письме он пытается объяснить причины своих поступков, о своем безвыходном положении и о невольном вовлечении в неблаговидные дела. При этом он признается в подделке лишь одного документа - билета в 700 руб., а также в подмене объявлений и в неправомерном получении денег по билетам на сумму около 1000 руб.
.
Ваше Превосходительство, Милостивый Государь!
Потерять честь, мне значило более жизни и, Ваше Превосходительство, сами изволите знать, что один только несчастный для меня случай отнял благодетельное оружие, которое бы могло прекратить мои страдания существования на свете сем.
Будучи лишен способов умертвить себя, мне больно видеть племянника своего и прочих людей, замешанных по подозрению и безвинно терпящих мучения тогда, когда я совершенно один всему виноват.
В 2000 руб. билет Сохранной казны действительно был заложен грузину Руадзе за 1000 руб., но не фальшивый, а настоящий, который следовало отправить на почту к неизвестному вкладчику, и по которому получены мною деньги для уплаты, а подложный билет отправлен по принадлежности не упомню за каким № и когда.
Что же касается до фальшивого билета в 700 руб., предъявленного в Совете Егоровым, то он был сделан мною и отправлен племянником моим к Руадзе для залога за 150 руб. Племянник не полагал его фальшивым, но Руадзе, давший племяннику незадолго пред сим подзаемное письмо и особенное условие под жалованные деньги, завладел присланным билетом в 700 руб. и для своих оборотов заложил его Егорову, который о сем умысле сведения не имел, так равно никто из домашних моих о том не был известен.
Дела мои шли слишком дурно. Между тем, Руадзе часто снабжал меня деньгами, за большие проценты, и жалование свое я ему предоставлял каждый месяц, и принужден был опять занимать, чтобы заменить жалование. Одним словом Руадзе разорил меня, и можно сказать заставил войти в проступки против воли.
Помнится мне, 24 апреля 1825г. прислано было через почту от неизвестного лица несколько Объявлений о перечислении денег. Я не удержался и забрал себе билеты, подменил объявления и получил сам по ним деньги в сумме чуть более 1000 руб. Этими деньгами я рассчитался с Руадзе и с другими людьми. Никто из чиновников Казны об этом не знал, тем более об этом не знали мои близкие, племянник и иностранка фон Велланкур, которая показала готовность не разлучаться со мной и за пределами гроба.
Вы изволите видеть Ваше Превосходительство искреннее и чистосердечное мое признание, ибо открыв сие, мне нет больше причины скрывать, будто бы получил еще из Казны какие суммы. И мною был сделан фальшивый билет только в одну сумму в 700 руб.
В заключение прошу Ваше Превосходительство сделать мне два снисхождения.
1-е – при доведении сего до сведения ЕИВ, испросить повеления, немедленного суда надо мною, дабы скорее избавить меня от страданий, и не томить заключением.
2-е – дозволить иностранке фон Велланкур, буде она пожелает, следовать со мною в ссылку, ибо клятва, связывающая меня с нею, и та привязанность, которую она в продолжении всего времени оказывала ко мне и ко всему дому, заставляет меня соединить с нею судьбу свою. Особенно ввиду тяжких болезней престарелой моей матери, и несчастной сестры моей.
Также прошу племянника моего, невинно вовлечённого в сие дело по незнанию, простить.
Сии милости я испрашиваю хоть за беспорочную 75-летнююю всегда усердную службу отца моего, бывшего Инспектором Академии Художеств.
Престарелую мать мою прошу взять под Ея Императорское покровительство.
Что же касается до 17.000 рублей, выданных по двадцатитысячному билету, то клянусь богом, мне о нем не известно.
С совершеннейшим почтением, Александр Гловачевский
29 июля 1825 г., среда, вечер в 11 часов.
С начала августа 1825 г. начались следственные допросы А.К. Головачевского, в результате которых выяснились следующие действия обвиняемого: из дела похищались подлинные объявления и вкладывались вместо них поддельные, им написанные, с приложением своих печатей. Затем после получения денег по фальшивым билетам, подлинные возвращались в дело, а поддельные из него изымались обратно и уничтожались. В деле РГИА ф. 758, оп. 6, д. 131 присутствует секретная записка Почетного опекуна Нелидова от 21.08.1825, где он пишет о том, что Головачевский якобы сознался в получении общей суммы 25.225 рублей. Однако, по документам Сохранной казны никаких похищений не произошло.
В том же архивном деле приведено объяснение А.К. Головачевского от 4 мая 1826 г.:
«Правда, мною действительно были получаемы из Сохранной Казны деньги, но не иначе, как по собственноручной резолюции Директоров о выдаче оных сумм, и действительно сами Директора, а не я за них подписывал платежные надписи на билетах, вместе с Бухгалтером, Экспедитором 2-го отделения и Казначеем, который и выдавал мне деньги без всякого препятствия.
Оные директора подписывали даже Государыне Императрице два раза в неделю фальшивые всеподданнейшие ведомости, которые подписывал Управляющий Нелидов и старший бухгалтер, и не могло быть никого виновных и соучастников в растрате тех государственных сумм.
Все сие хотел я сообщить Ея Императорскому Величеству, дабы предотвратить от дальнейшего похищения сумм из Сохранной Казны, но мне это не позволили сделать Калиниченко, Нелидов, Шульгин, отправившие меня в крепость, где я угнетен, стеснен, наказан еще без суда и следствия, и все для того, чтобы скрыть от взора ЕИВ настоящую истину и виновных чиновников Опекунского Совета, и сделать токмо меня одного виновным в хищениях».
Таким образом, крупная растрата и подлоги предположительно произошли по разработанной схеме верхнего эшелона чиновников, куда входили директора Сохранной Казны и др. чиновники; когда это вскрылось, всю вину возложили на мелкого чиновника А.К. Головачевского, который действительно подделал казенный билет в 700 руб., но это сделал для временного использования, заложив его для получения небольшой суммы денег, но его подвел предприимчивый Руадзе. Другие же подмены он производил, по-видимому, с подачи своего начальства.
Большим несчастьем для Головачевского явился тот факт, что в дело были вовлечены близкие ему люди, чья вина была только в том, что они могли что-то знать; они были арестованы - его племянник, Александр Андреевич Головачевский, сын его старшего брата Андрея, молодой человек, 22 лет, только что начавший самостоятельную жизнь, служивший губернским секретарем в Канцелярии ЕИВ; кроме того, была арестована любимая женщина Александра – Терезия фон Велланкур. Ее нахождение в стенах крепости подействовало губительно для нее: у нее открылась чахотка.
Через год после ареста, в сентябре 1826 г. мать А.К. Гловачевского, Федосья Прохоровна, написала прошение на имя императрицы с просьбой освободить Велланкур, отдать её на поруки (РГИА, ф. 758, оп. 6, д. 131, лл. 132-132об.). При этом она упоминает, что иностранка-сирота была у нее «вместо дочери».

Прошение на Имя Государыни Императрицы
28 июля 1825 года по делу сына моего, Экспедитора Сохранной Казны Гловачевского, заточена в гражданскую тюрьму, бывшая у меня вместо дочери Иностранка Велланкур. В тюрьме она уже получила чахотку и кровохарканье гортанью.
Входя в горестное положение сей сироты, прошу отдать ее мне на поручительство.

Сентябрь 1826 г.

Федосья Гловачевская, вдова Коллежского Советника.
Жительствую в Васильевской части, в 5 квартале, под № 633.

После чего была получена резолюция (л. 133):

Резолюция
Иностранку Марию-Терезию Велланкур освободить из тюрьмы, и выдать на поруки вдове Колл. Советника Гловачевской.

29.09.1826 г.

Приблизительно в то же время аналогичное прошение было написано матерью Александра Андреевича Гловачевского, Сусанной Матвеевной Головачевской, относительно своего сына. В результате чего Александр Андреевич был отпущен под поручительство своей матери, но при этом он, как и Александр Кириллович, был исключен из списка чиновников (л. 43-44).

Заключение

Оба чиновника: Экспедитор, Титулярный Советник Александр Гловачевский и чиновник Канцелярии ЕИВ, Губернский Секретарь Гловачевский исключены из списков чиновников.
Губернского Секретаря, содержащегося в 4-ой Адмиралтейской части, отдать на поруки матери его, вдове Коллежского Советника Сусанне Гловачевской.

Если дальнейшая судьба Александра Андреевича Гловачевского, племянника, сложилась относительно благополучно (он, хотя и был исключен из списка чиновников, тем не менее, не был лишен прав дворянства, поступил на службу в СПб банк и дослужился там до коллежского советника, в чине которого и вышел в отставку), то жизнь Терезии фон Велланкур закончилась трагически. Заключение в крепости не прошло для нее бесследно, после освобождения она прожила всего пять месяцев, и умерла от чахотки 3 марта 1827 г., похоронена на Смоленском кладбище.
Метрическая запись смерти Марии-Терезии де Веланкур ЦГИА СПб. Ф. 347, оп. 1, д. 33, Римско-католическая церковь Святой Екатерины, 1827 г., л. 248.
№ 394. 3 марта умерла Мария Терезия де Велланкур от чахотки, двадцати пяти лет от роду, шестого числа этого же месяца похоронена на Смоленском кладбище.

В 1827 г. А.К. Головачевскому был вынесен окончательный приговор. Из дела РГИА, ф. 1151, оп. 1, д. 69, 1827 г.:
«От роду ему, Гловачевскому, 33 года, из дворян. Состоял на службе с 1803 года, имеет орден Святого Князя Владимира 4 степени.
СПб Уголовная Палата постановила:
Гловачевского лишить чинов, дворянства и ордена, послать в каторжные работы, имение, какое у него отыскано и впредь откроется, обратить на пополнение похищенной суммы. Калиневского от суда освободить, как ни в чем не виновного.
С этим приговором согласился Военный Генерал-Губернатор.

ПС определил:
За указанное преступление Гловачевскому по силе закона положена смертная казнь, но ПС полагает заменить ее, и Гловачевского лишить чинов, дворянства и ордена, послать в каторжные работы. Каковое заключение повергнуть на Императорское благоволение».

Дальнейшая судьба Александра Кирилловича оказалась безрадостной. Он был лишен прав дворянства, лишился чина, ордена Святого Владимира, был разжалован в рядовые. Кроме того, он должен был выплатить сумму расстраты в полном объеме, не смотря на то, что штрафам подверглись и некоторые ответственные лица, работавшие в Экспедиции Сохранной Казны. Через двенадцать лет после приговора долг оставался очень крупным – около 23 тысяч рублей.
В одном из прошений его жена, Софья Васильевна Головачевская (урожденная Костина, дочь инженер-капитана), на которой он женился после смерти Терезии Велланкур, писала:
«В 1825 году, муж мой за растрату суммы был сослан в Сибирь, в каторжные работы, но по Всемилостивейшему ЕИВ повелению возвращен, и зачислен в рядовые. С Высочайшего Государя Императора дозволения, я вступила в брак с ним, ибо мать его, Коллежская Советница Гловачевская, дала обязательство содержать меня по смерти, и таковое обязательство было доведено до сведения Его Величества и апробовано.
Мать моего мужа умерла 12 февраля 1836 года, - половинная часть доходов, следовавших с имения, оставшегося после нея мужу моему, захвачена племянником его, отставным Коллежским Секретарем Головачевским…».
А.К. Головачевский был лишен не только прав дворянства, но и лишен прав наследования. К 1837 г. еще не была погашена сумма расстраты, небольшие доходы, получаемые им от службы в полку, вычитались в счет долга, и это обрекало его семью на нищенское существование. После смерти матери Головачевский надеялся доходы от половины дома, оставленного матерью в наследство, использовать на содержание жены и детей, но и эти надежды не оправдались, т.к. дом унаследовал его племянник Александр Андреевич Головачевский.
Софья Васильевна Головачевская так пишет о своем бедственном положении:
«Не смею говорить, что нет законов, два раза наказывать за один и тот же проступок, но муж мой наказывается вторично по прошествии 12-ти лет отнятием собственности, через то я с двумя малолетними сиротами [так в тексте], лишаюсь дневного пропитания».
Это прошение С.В. Головачевской датируется 20.01.1838 г., было написано в г. Гельдингене, по месту службы ее мужа в Копорском Егерском полку. И в нем Головачевская просит о прекращении взыскивания долга с мужа путем вычета из его зарплаты, однако эта просьба не была удовлетворена.
Тогда она пишет прошение государю императору. Вот часть этого прошения:

«Ваше Императорское Величество, муж мой уже 12 лет тому назад получил должное наказание лишением чинов, дворянства, орденов, продажею всего имущества, и ссылкою в Сибирь, в каторжную работу, но милосердным ходатайством матушки Вашей, ныне в Бозе почивающей, по Высочайшему повелению, - был возвращен в Кронштадт, - в 1828 году зачислен рядовым, и потом был переведен в Главную Квартиру Действующей Армии в Царство Польское. Получа Величайшую сию милость, я не могла и думать, что Опекунский Совет, по прошествии стольких лет, требовал вторичного наказания, отнятием ничтожного наследства, и тем лишил бы меня с двумя сиротами дневного пропитания, которое мне оставила свекровь моя.
Государь, доходы мои с той части обветшалого, деревянного дома едва ли оплатят 23 тысячи и за 50 лет, и если я и доживу до этого, чего и не надеюсь, то вряд ли можно будет найти на том месте дом, останутся одни щепы. Тогда как доходы с дома дали бы мне с детьми все-таки средство к существованию.
Великий Государь, прошу повелеть Опекунский Совет не отнимать у меня часть дома.

София Гловачевская, урожденная дочь Капитана инженерного Ведомства Костина.

15 февраля 1838 года
г. Гельдинген»

О дальнейшей жизни А.К. Головачевского после 1838 г. мне ничего не известно. В прошениях его жены упоминаются двое малолетних детей. Кроме того, найдены метрические записи рождения двух дочек в начале 1830-х годов, но обе они умерли в младенчестве:
Антонина, род. 10.10.1831 (ЦГИА СПб. Ф. 19, оп. 111, д. 243, Андреевский собор, л.107об.).
№214. Антонина. Рождена 10 октября, крещена 11 октября 1831 г.
У рядового Александра Кирилова Головачевского и законной его жены Софии Васильевой от 1-го их брака родилась дочь Антонина.
Восприемники. Умершего Коллежского Советника Андрея Кирилова Головачевского жена, вдова Сусанна Матвеева и Коллежский Секретарь Александр Андреев Головачевский.
Людмила, род. 15.09.1832 (ЦГИА СПб. Ф. 19, оп. 111, д. 250, Андреевский собор, л. 25).
№115. Людмила. Рождена 15 сентября, крещена 20 сентября 1832 г.
Сентября пятнадцатого числа Проходной команды рядового Александра Кирилова Гловачевского и законной его жены Софии Васильевой, от 1-го их брака родилась дочь Людмила.
Восприемники. Чиновник 9-го класса Петр сын Николаев и вдова, Коллежская Советница Феодосия Прохорова Гловачевская.

Возвратился ли Александр после службы в Копорском полку в Петербург? Когда и где он умер? Дожили ли его двое малолетних детей до зрелого возраста, и было ли у них потомство? Об этом мне ничего не известно.
Очень мало данных о художественных работах А.К. Головачевского дошло до наших дней. Одна из работ – эстамп портрета Марии, принцессы Гессен-Дармштадской, созданный в начале 1840-х годов, хранится в РНБ, несколько живописных работ находятся в Государственном Русском музее.
В 1842-1843 гг. в С.-Петербурге издавался «Театральный альбом» в виде тетрадей с иллюстрациями и нотами, литографиями, черно-белыми и цветными. В.Г. Белинский в обзоре «Русская литература в 1842 году» отмечал: «Театральный альбом» истинно великолепное издание». Планировалось издание шести тетрадей, однако вышло только четыре.

Невышедшие две тетради отчасти были изданы в виде отдельных листов. Популярностью пользовались не только первые четыре тетради, но и эти отдельные листы, которые были быстро раскуплены и стали редкостью. В материалах невышедших тетрадей среди рисунков упоминается под №4 работа А.К. Головачевского: «А.М. Степанова (в опере «Бронзовый конь», в роли Пеки) – с нат. Гау, на камне, Головачевский (Iл. черн. и I крашен.)».
По времени создания этого рисунка можно судить, что А.К. Головачевский в 1842-43 гг. был еще жив.

В очерке М.Ф. Каменской есть любопытный эпизод, где Пульхерия Васильевна упоминает о путешествии ее сына на корабле Нельсона.
«А вот Саша мой так умеет сливки из яйца делать, так что и не узнаешь, что не сливки. Помнишь, графинюшка, как он на корабле был, ведь Нельсон без него жить не мог... Все кричит: где Головастов? Головастов, сделай мне сливки!.. Саша и сделает. Да ты помнишь, графинюшка, это было тогда, как Американец выучил обезьяну Крузенштерну журнал замарать, еще этого Американца на остров высадили ... Такой был проказник!...».
Насколько правдоподобна возможность такого путешествия? Да еще в то время, когда «…Американец выучил обезьяну Крузенштерну журнал замарать…». Здесь надо пояснить, что Американец – прозвище Федора Ивановича графа Толстого, двоюродного брата отца Марьи Федоровны Каменской. Этот величайший авантюрист своего времени, прославившийся своими чудачествами и выходками на весь Петербург, как-то раз плыл в Америку на корабле, капитаном которого был Крузенштерн. «Американец» изнывал от скуки и придумал такое развлечение. На корабле была ручная обезьянка, которая отличалась чрезвычайной сообразительностью. Федор Иванович пробрался в каюту Крузенштерна вместе с обезьянкой, вынул путевые записи капитана, положил сверху чистый лист бумаги и показал обезьянке, как можно ставить кляксы на бумагу. После этого убрался восвояси. Недолго думая, маленькая шалунья сделала в прямом смысле «грязное дело», измазав чернилами ценные путевые журналы капитана. Крузенштерн до такой степени рассердился, что высадил шутника на каком-то острове, где жили дикари. И на этом острове графу пришлось прожить несколько месяцев, пока его не подобрал проплывавший мимо корабль. На острове авантюристу было, видимо, не так уж плохо. Времени зря он не терял, с помощью местных умельцев разукрасил все свое тело экзотическими татуировками, которыми позднее поражал петербургское общество, особенно петербургских дам, которые чуть в обморок не падали при виде такой экзотики. И этим эпатажем он «баловался» до конца жизни.
Но путешествие с Крузенштерном происходило в 1803 г., на корабле «Надежда». Мог ли Александр Головачевский путешествовать в то время, ведь ему только-только исполнилось двенадцать лет? Едва ли! Но вполне могло быть такое, что он плавал с Нельсоном позднее, когда служил в военном министерстве (до 1818 г.) Ведь, как показало рассмотрение архивных дел, все те легенды, что вплетены в повествование очерка графини, созданы не на пустом месте, они соответствуют действительности, но частенько не совпадают по времени.

А.К. Головачевский.Эстамп с литографии Марии, принцессы Гессен-Дармштадской, начало 1840-х годов, РНБ

А.К. Головачевский. Портрет Григория Ивановича Угрюмова, 1814 год, Государственный Русский музей.

Головачевские - дворяне

Санкт - Петербург и губерния.