Головачевские - дворяне - тема для генеалогического и биографического поиска

«Любовь зла…» или грустная история девицы Софьи

Эта история описана в очерке известной писательницы 19 века Марии Федоровны Каменской (урожденной графини Толстой) «Знакомые», в главе «Семейство Головастовых». Прототипами Головастовых стали члены семьи К.И. Головачевского (прототип Пульхерии Васильевны – жена К.И. Головачевского Федосья Прохоровна, урожденная Гневушева; Александр Кирилыч Головастов – Александр Кириллович Головачевский, художник, Софья Кириловна Головастова - дочь Кирилла Ивановича Головачевского, Софья Кирилловна Головачевская).
Прототипом Лазина тоже был реальный человек Александр Федорович Лабзин (1766-1825), русский философ, мистик, представитель русского масонства, вице-предидент Академии художеств. Он являлся близким другом князя Александра Николаевича Голицына, министра народного просвещения (с 1816 г. по 1824 г.). Князь Голицын, холостяк, славился своими нетрадиционными связями с мужчинами, и известен поддержкой, которую оказывал Лабзину. Хотя Лабзин был женат (на женщине, намного старше себя), но детей не имел. После отставки князя в 1824 г. Лабзин был выслан в Сенгилей Симбирской губернии, где и умер в 1825 г.
В очерке действие происходило в г. Васильев (Васильевский остров Санкт-Петербурга).
Отрывок из очерка:

«У Кирил Иваныча от Пульхерии Васильевны было двое детей: сын Александр Кирилыч и дочь Софья Кириловна. Оба они удались умом не в мать, а в отца и получили прекрасное образование. Александр Кирилыч был хорош собой, силач, умница, увлекательный рассказчик, каламбурист, рифмоплет и замечательный рисовальщик легоньких вещей в аль¬бомы. …Словом, был душа общества. Софья — сестра его, интересное воздушное сенти¬ментальное созданье, была серьезного ума девушка, много читала, любила вдаваться в споры и прения с людьми учеными. Но, несмотря на это, была и кокетка, кружила головы и вербовала полки поклонников. По части искусства Софья не уступала брату: рисовала превосходно, писала стихи, отлично играла на форте¬пьяно, танцевала как сама грация, а пела, говорят,— так заслушаешься. Ко всем этим прелестям в семье Головастовых Пульхерия Васильевна со своей стороны обладала в совершенстве кухонным искусством и кормила гостей на убой. Что ж мудреного, что дом их был набит битком с утра до поздней ночи художниками, певцами, музыкан¬тами и толпой военной и статской молодежи? Где есть хорошенькая дочка, где бренчит фортепьяно и где из заповедного уголка аппетитно веет вкусным обедом, там этого добра не оберешься. У Софьи, говорят, было много женихов, из которых более всех пылал любовью юный художник Русони из обруселых итальянцев. Замечали, что и Софья отличала его от других обожателей. Так-то пели, любили, рисовали, любезничали, играли в доме Головастовых, и все шло хорошо. Но хорошо долго не бывает. Повадился часто заходить к ним старичок, началь¬ник Кирил Иваныча, известный мистик и масон Лазин. Только окружит, бывало, Софью молодежь, подсядет к ней Русони, а старикашка уже тут как тут. Как бы ни хохотала, ни дурачилась Софья, только завидит Лазина — и смолкнет, как испуганная пташка, и румянец сбежит, и смех оборвется. Иной раз и не видит его, спиной к дверям сидит, а только переступит он в залу, Софья вздрогнет всем телом, схватит первого, кто ей попадется за руку и, не оборачиваясь, прошепчет: «Пришел»,— а у самой-то рука точно лед. Обернутся, по¬смотрят — Лазин. И добро бы шумел — нет, точно кош¬ка ходил, и сапоги на бархатных подошвах носил. Спросят, бывало, Софью: «Что с вами?» — «Я сама не знаю!..» — ответит она, отойдет, сядет одна и задумается. Не пройдет минуты, а старик уж за ней сидит и шепчет... А что шепчет, никто не знает. Иной раз Софья точно как бы боролась с Лазиным, слышно было, что она то спорит с ним, то на смех его подымает, да вдруг и не выдержит — в слезы, да и убежит в свою комнату. Страшно разбирала молодых людей охота послушать тайную беседу Лазина с Софьей. Но как ни ухитрялись, как ни подходили близко — ни одного словечка не поймали: старик или смолкнет совсем, или громко заговорит о вещах самых обыкновенных. Мало-помалу все знакомые Головастовых начали за¬мечать, что Софья на себя не похожа, какая-то непривычная ей робость овладела ей, к фортепьяно при гостях и не подходит. А зато ночью или рано утром все соседи слышали, как певала она псалмы и молитвы... да как певала! Так, что всю душу надорвет. Старики слушают да плачут, а молодые уши затыкают и говорят: «Что это Софья точно отпевает кого-нибуль, страсть какая!..» Стали носиться слухи, что к Софье сватался тот-то — отказала, другой — отказала; наконец, будто бы сватался и Русони, и ему тоже отказ. Много толков бы¬ ло в училище рисованья об Софье, но никто понять не мог, что с ней стало. Переродилась девушка совершенно, не хохочет больше, не вьется по-прежнему, не ще¬бечет, все норовит одна сидеть. Забьется в широкую амбразуру окна и все думает... Как ни подойдет к ней Лазин, вздрогнет всякий раз, вспыхнет вся, а потом помертвеет, и руки опустятся, только одни глаза горят да глядят в глаза старика. А он за руку ее возьмет и заговорит шепотом... Все танцуют, вертятся около них, поют, играют! Смех, говор, шум. А старик все шепчет, а Софья все слушает да слушает... Пристают, бывало, к ней, тащат ее в круг молодежи, она только рукой махнет и скажет как бы в забытьи: «Оставьте меня!» — а сама все глядит на старика. Он ей за это ласково кивнет головой и улыбнется. И Софья улыбнется... только страшно она, говорят, улыбалась. Пойдет молодежь жаловаться отцу:
— Помилуйте, Кирил Иваныч! Наша царица нас покинула, ее отвоевал ваш противный старикашка Лазин. Явите свой суд, свою управу!..
— Не могу-с, ничего не могу-с... Ваша царица приносит дань уму-с! Прекрасная дань прекрасному победителю-с!.. Ученье свет-с, а неученье тьма-с!.. Ничего не могу-с, ничего...
Побегут, бывало, дамы к Пульхерии Васильевне с той же жалобой.
— Ну что ж, Бог с ней, пусть ее сидит, ведь он генерал: какое место занимает! Почем знать, где девушка судьбу найдет?
— Да ведь Лазин слывет монахом, он езуит, он никогда не женится.
— Ну, уж и монах, и езуит, и не женится!.. Да чем моя Софья ему не пара, я бы хотела знать?.. Ведь мать моего отца по женской линии происходила от старин¬ного боярского рода Морозовых... а прабабка моей матери из Польши взята была, тоже от чистой царской крови исходила... Ну, Кирил Иваныч — предки его все бояре были... Чего же ему больше, Лазину-то? Мы, слава Богу, никому собой стыда не принесем, хоть расперемарграф будь, а не то что генерал. Что же вы все — не женится да не женится!
Начали говорить в училище, что Софья к Лазину чему-то учиться ходит.
— Что ж, он человек божественный, это хорошо! — толковали старики и старухи.
— Он плут! — говорила молодежь.
Вдруг неожиданно умирает Кирил Иваныч, и двери Головастовых закрылись для гостей. Через шесть недель остальное семейство переехало к большому кладбищу, в серенький домик, куда впоследствии меня водила мать моя. Многие из училища по старой памяти ходили навещать старушку Пульхерию Васильевну: она была очень грустна и на чем свет стоит бранила Лазина. Софья выходила к гостям очень редко, а когда и выходила, то ее едва узнавали: так изменилась, исхудала она, и ни в говоре, ни в чем не была похожа на прежнюю Софью. Александр Кирилыч, душа и затейщик веселостей, никогда не был дома и исчезал неизвестно куда. Скука, траур... Скоро всем надоело ездить утешать Пульхерию Васильевну и смот¬реть на полумертвую Софью, все поотстали от дома Головастовых и даже начали забывать об них. Один только Русони не забывал Софьи, часто заходил к ним, но его никогда не принимали. Прошло года полтора. Раз как-то, засидевшись у товарища до заутрени, Русони возвращался домой. Тихо шел он, задумавшись, по коридору училища. Вдруг что-то мелькнуло вдали. Русони начал вглядываться, было еще темно, и рассмотреть было трудно: что-то странное, не зверь и не человек, ползало и поворачивалось у дверей Лазина. Русони пошел скорее... Вдруг раздался тихий, зауныв¬ный напев псалма... Острым ножом кольнуло в сердце молодого человека. Едва держась на ногах, пробираясь по стенке, чтоб не упасть, набрел он на знакомый го¬лос... Ближе, ближе — и рухнул всем телом на окно, закрыл лицо руками и зарыдал: не более как в трех шагах от него ползала Софья и мыла грязные плиты перед дверьми Лазина... Софья! нет, это была только тень Софьи: бледная, полунагая, остриженная клоч¬ками, с оловянно-мутными глазами... Только голос был все такой же, только в нем не умерла душа Софьи. Все звонче заливалась она, и громче, громче рыдал Русони... А Лазин спал... Спал сном праведника... Скоро по всему городу Васильеву заговорили, что Софью Головастову свел с ума масон Лазин. Часто видали ее на улице в том же наивном костюме. Сожалели, охали, ахали, но наконец привыкли и за¬молчали. Власти же города Васильева в прогулки Софьи по улицам в одной коротенькой фуфайке не вмешивались: если ей не холодно, им-то какое дело? Ходи себе сколько душе угодно! Патриархален был тогда город Васильев. Любопытство опять заманило старых знакомых в дом Головастовых. Но любопытство не удовлетвори¬лось: слышали только за дверями крик, пение, а Софьи никто не видал.
… Долго сумасшедшая Софья жила с полусумасшедшей матерью, и старушке довелось еще похоронить дочь. Перед смертью Софья пришла в себя, тотчас же потребовала, чтоб ее вымыли, одели; попросила позвать священника, исповедовалась в полной памяти, с верою и радостью приняла святые тайны и соборовалась. По окончании этого обряда Софья подозвала к себе мать, попросила благословить себя, и когда старушка это исполнила, Софья прошептала ей на ухо последнюю просьбу:
— Маменька! Когда я умру, наденьте на меня ватошный капот.
Бедная! Она помнила, как холодно ей было на земле!..»

Софья Кирилловна, дочь художника-живописца и инспектора Императорской академии художеств Кирилла Ивановича Головачевского, родилась 27 октября 1776 г. в Петербурге, крещена в Андреевском соборе на Васильевском острове. ЦГИА СПб. 19-111-77, Андреевский собор, л. 164.
Умерла 7 декабря 1831 г,, отпета в Андреевском соборе и похоронена на Смоленском клабдище (ЦГИА СПб. 19-111-243, Андреевский собор, кадр 143).

Головачевские - дворяне

Санкт - Петербург и губерния.