Генеалогия для начинающих

edu.famiry.ru/edu/courses/ca0bc421-bafb-4124-8752-fe551aa1e49b


Генеалогический онлайн-курс для школьников от фонда «Семейная история»
Итак, переходим по ссылке edu.famiry.ru/ и проходим регистрацию.

Я была удивлена масштабом и серьёзностью проработки тем на этом детском бесплатном курсе. Никакого "детсадовского" уровня, а некоторые темы и вообще проработать так, что и взрослые генеалогические курсы могут позавидовать.

Причем юным участникам, например, предлагается ответить на важнейший вопрос: "Зачем мне это нужно?" (Я постоянно говорю на своих курсах и марафонах, насколько важно каждому из нас найти ответ на этот вопрос внутри себя):

Генеалогический онлайн-курс для школьников от фонда «Семейная история», изображение №1
На курсе есть много хороших творческих заданий, которые мне самой захотелось выполнить:


edu.famiry.ru/edu/courses/ca0bc421-bafb-4124-8752-fe551aa1e49b
(m : b ..... G)

Советские награды прошли три этапа обесценивания – 1944, 1947 и 1985 годы, и первый этап, как это не покажется странным, пришёлся на заключительный период Великой Отечественной войны.
В течение 1941 – 1944 годов офицеры, служившие в военкоматах в глубоком тылу, во фронтовых и отдаленных от фронта штабах, а также в разного рода тыловых снабженческих частях и учреждениях, писали многочисленные рапорты в Главное Управление кадров (ГУК) Наркомата обороны (НКО) СССР. Их вопрос касался выслуги лет и наград. Однако длительное время было не до них, и лишь под занавес войны в Наркомате решили обратить на это внимание.
14-го апреля 1944 года Начальник Главного Управления кадров (ГУК) Наркомата обороны (НКО) СССР генерал-полковник Ф. И. Голиков доложил товарищу Сталину о необходимости введения в Красной Армии награждений орденами за выслугу лет, что, по его мнению, было бы «очень важным моральным и деловым стимулом в работе всех звеньев и категорий офицерского состава». Как оказалось, среди не имеющих вообще наград оказалось 204 генерала!
В результате на свет появился указ Президиума Верховного Совета СССР от 4-го июня 1944 года, которым было установлено награждение боевыми орденами и медалями СССР за выслугу лет в Красной Армии генералов, офицеров и сержантского состава сверхсрочной службы:
а) за 10 лет службы — медалью «За боевые заслуги»;
б) за 15 лет службы — орденом Красной Звезды;
в) за 20 лет службы — орденом Красного Знамени;
г) за 25 лет службы — орденом Ленина;
д) за 30 лет службы — вторым орденом Красного Знамени.
В случае отрицательной характеристики или взыскания по службе награждение за выслугу лет не производилось («могло быть задержано»), а представление к награждению производилось два раза в год – к 1 мая и 7 ноября.
Этот указ действовал до 1-го января 1958 года, т.е. все награждения шли по 1957-й год включительно.
На практике встречались случаи, когда человек был награждён четырьмя боевыми наградами за выслугу лет. К примеру, на 1944-й год у офицера было 14 лет выслуги. Он награждался медалью «За боевые заслуги» за 10 лет (а на самом деле у него 14 лет выслуги); через год, в 1945 году, он награждался уже орденом Красной Звезды за 15 лет выслуги; в 1949 году он получает орден Красного Знамени и, наконец, в 1954 году он получает орден Ленина.
Старший офицер при удачном стечении обстоятельств, если у него не было перерывов в сроках службы, он мог быть удостоен за выслугу лет 3-х высоких наград: ордена Красной Звезды – Красного Знамени – Ленина, или Красного Знамени – Ленина - Красного Знамени, если человек, как правило, полковник или генерал-майор. Такие ситуации встречались очень часто.
Если младший офицер, допустим, пошёл в 1941 году в военное училище, то в 1951 году он мог получить медаль «За боевые заслуги» и в 1956 году – орден Красной Звезды.
В 1941 - 1942 г.г. боевые награждения по понятной причине давались крайне редко. А к концу войны могла возникнуть любопытная ситуация. Например, за тот же самый подвиг, за который в 1941 году человек получал лишь медаль «За боевые заслуги», в 1944 году он уже мог получить орден Красного Знамени, или орден Отечественной войны I или II степени.
Главным критерием на момент представления к награде за выслугу лет, было отсутствие дисциплинарного взыскания. Если на момент 10-летней выслуги у офицера имелся выговор, то награду получить было невозможно до тех пор, пока выговор не был снят. Как только выговор снимался, офицера могли через полгода или год представлять к награде.
Если один человек получал орден Красного Знамени за какой-нибудь героический подвиг, то другой – точно такую же награду за 20 лет выслуги. Совершенно разное отношение к награде, а внешне отличить было невозможно.
Награждения боевыми наградами за выслугу лет приняли массовый характер. Так, например, орден Красного Знамени (один из самых почётных боевых орденов) за выслугу лет был вручён несколько тысяч раз. Такие массовые награждения сильно снизили престиж почётных боевых наград.
В 1957 году эта практика была отменена. Жизнь стала более размеренной и мирной, и, по сути, награждать было уже не за что. К тому же стали появляться специальные «выслужные» награды за 10, 15 и 20 лет. Власти поняли, зачем давать боевые ордена, когда можно спокойно жаловать медали «за безупречную службу» - за 10 лет 3-й степени, за 15 лет – второй и за 20 лет – 1-й.
Так, совместным приказом Министра обороны СССР, Министра внутренних дел СССР и Председателя Комитета государственной безопасности СССР от 25-го января 1958 года была учреждена медаль «За безупречную службу».
Однако особым уважением в войсках и органах КГБ и МВД СССР эта медаль не пользовалась. Сами военнослужащие зачастую называли её «За безуспешную службу». Саму медаль называли «песочной» или «медаль за песок», имея в виду процесс естественного старения награждённого, а медаль 1-й степени – «пропуском в женскую баню».
С 1936 по 1947 год вручение государственных орденов сопровождалось материальным поощрением.
7-го мая 1936 года ЦИК и СНК СССР утвердили Общее положение об орденах Союза ССР, устанавливающее размеры и порядок выплаты денежного вознаграждения кавалерам советских орденов. Государство ежемесячно выплачивало:
по ордену Ленина — 25 руб.;
по ордену Красного Знамени — 20 руб.;
по орденам Красной Звезды и Трудового Красного Знамени — 15 руб.;
по ордену «Знак Почета» — 10 руб.
Позже другими законодательными актами были утверждены вознаграждения для обладателей орденов Отечественной войны (15 руб.) и Славы (15 руб.), медали «За отвагу» (8 руб.), медалей «За боевые заслуги», Нахимова, Ушакова и некоторых других государственных наград (5 руб.).
За Героя Советского Союза выплачивалось 50 руб. Такую же сумму получал и приравненный к этому званию полный кавалер орденов Славы.
Возникает вопрос: почему награждение выплачивалось именно за эти награды, а не, например, за ордена Суворова или Кутузова? Потому, что деньги выплачивались только за личный подвиг, а вышеуказанные ордена были полководческими. Орден Суворова мог получить, в частности, командир батальона, который организовал свой батальон на какое-нибудь полезное деяние. Личный же героизм – это подвиг конкретного человека. Например, подбил танк или самолёт, или убил 20 гитлеровцами, а за руководство войсками денежные премии не полагались.
В окопах деньги тратить было не на что. Иногда военные затаривались в лавках военторга, покупая всякую мелочь - конверты, ручки, расчёски и зеркала, кисеты, нитки, петлицы и пуговицы, погоны и эмблемы, шоколадные конфеты, папиросы и спиртное. Получали мелкие услуги, например, стриглись, брились, покупали домашнюю еду у местных крестьянок. Но большая часть денег хранилась на вкладах Государственного банка. Военные оформляли «аттестаты» и отсылали их жёнам, матерям и родным, чтобы те могли снимать деньги. В результате к 1945 году количество вкладчиков у Госбанка СССР выросло до 3769 тысяч человек, которые хранили на счетах 3,961 миллиарда!
На рынках булка хорошего хлеба стоила до 200 рублей, одна сигарета — пять рублей, пачка папирос «Казбек» обходилась в 80 рублей, кило картофеля — в 100, кило сала — в 1500, цена бутылки водки доходила до 800 рублей.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10-го сентября 1947 года с 1-го января 1948 года выплаты за ордена, а также льготы для орденоносцев в виде бесплатного проезда на городском транспорте и раз в год по железным и водным путям были отменены. В тексте указа говорилось о «многочисленных предложениях» награждённых орденами и медалями СССР и о «направлении освобождающихся средств на восстановление и развитие народного хозяйства».
Это был, по выражению писателя-фронтовика Григория Бакланова, болезненный «ударом по части» самых уважаемых в обществе людей, тех, кто вернулся с фронта. Всё, мол, отвоевали, ребята!
Деньги были хоть и небольшие, но по выражению фронтовиков, «на курево всегда хватало». Так, после войны на 20 руб. можно было купить 1 кг краковской колбасы или чуть меньше 1 кг сливочного масла, или три пачки сигарет «Казбек» высшего сорта или одну пару галош. В т. н. коммерческих магазинах цены были намного выше: буханка ржаного хлеба стоила 24 рубля.
Возьмём, к примеру, Героя Советского Союза Илью Филипповича Андрианова (1918 – 1997), командира эскадрильи 153-го гвардейского истребительного авиационного полка 12-й гвардейской истребительной авиационной дивизии 1-го гвардейского штурмового авиационного корпуса 5-й воздушной армии 2-го Украинского фронта, гвардии капитана. К концу войны он был награждён орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны I степени, орденом Красной Звезды и орденом Александра Невского. За три ордена Красного Знамени он получил 60 руб., орден Ленина (25 руб.) был не в зачёт, т.к. он прилагался к званию Героя Советского Союза (50 руб.), орден Отечественной войны (15 руб.) и орден Красной Звезды (15 руб.). Итого – 130 руб. Для понимания - мой дед, 23-го апреля 1942 года был зачислен в отдел снабжения 1-го Главного Управления Наркомата боеприпасов СССР на должность руководителя группы стройматериалов с окладом 900 руб.
Попытки ввести очередную специальную награду за выслугу лет относятся к середине 70-х годов XX века. Так, самым редким орденом в СССР по количеству награждений был орден «За службу Родине в Вооружённых Силах» 1-й степени (всего 13 награждений). Даже более редкий, чем орден «Победа» (20 награждений) и орден Ушакова I степени (47 награждений). Справедливости ради, стоит отметить, что он был учреждён лишь в 1974 году, а полные кавалеры появились спустя 8 лет. Однако офицеры (особенно в Афганистане) больше ценили орден Красной Звезды, чем 3-ю степень ордена «За службу Родине в Вооружённых Силах». «За глаза» эту награду за восьмиугольную форму офицеры пренебрежительно величали «звездой шерифа».
Третий этап обесценивания наград был связан с празднованием 40-летия Победы в Великой Отечественной войне (1985). Это были самые многочисленные награждения за всю историю СССР. Причем, за войну орденом «имени войны»! Орден был возрождён как памятная награда для ветеранов войны. Это был именно первый орден, учрежденный в годы Великой Отечественной войны, и это необходимо было подчеркнуть.
Было принято решение о награждении ветеранов орденами Отечественной войны I и II степени. Изначально решили вручать I-ю степень всем тем, кто имел и ранение и государственную награду (медали «За отвагу» или «За боевые заслуги» или медали Ушакова или Нахимова). Если у фронтовика была или награда или он имел ранение, он получал II-ю степень.
Для награждения составлялись списки военными комиссариатами. Согласно этим спискам награждение производилось указами Президиума Верховного Совета СССР от 11-го марта и 6-го апреля 1985 года.
Естественно, что больше всех ветеранов из 15-ти союзных республик проживало на территории Российской Федерации, поэтому было решено начать награждение именно с РСФСР. Когда процесс был в самом разгаре, возникла любопытная ситуация.
Допустим, фронтовика в 18 лет призвали в начале 1945 года, и он брал ряд столиц европейских стран и даже Берлин. Фронтовик, имеет медаль «За взятие Кёнигсберга» или «за освобождение Праги», но ничем себя героически не проявил, и не получил медали «За отвагу» или «За боевые заслуги». Он является ветераном войны, причём активным (участвовал в боях). Однако награды нет, ранения нет, и орден Отечественной войны II степени ему не положен.
И тогда критерий награждения пересмотрели.
Первая категория. Если у человека имелось или ранение или государственная награда, он получал орден Отечественной войны I степени. Иными словами, раньше было «и – и», а теперь «или – или».
А вторая категория – все участники Великой Отечественной войны, находившиеся в Действующей Армии, награждались орденом Отечественной войны II степени.
Всего орденом Отечественной войны I степени были награждены свыше 2-х миллионов человек, орден II степени получили более 6-ти миллионов граждан
Бывали и в семьях такие ситуации, когда, например, у главы семейства, боевого офицера, полковника, был орден Отечественной войны I степени, орден Александра Невского (награждён в 1945 году) и орден Красной Звезды (награждён в 1944 году), плюс он имел медаль «За отвагу». А ранения он не имел. К 40-летию Победы полковника награждают орденом Отечественной войны II степени. А его жена, бывшая в составе Действующей Армии, но не имевшая ни ранений, ни наград, по первоначальному критерию не подлежала награждению, а по второму – получала орден Отечественной войны II степени. Таким образом, муж, который имел боевые награды, но не имел ранения, в 1985 году получил II-ю степень, и жена, которая не имела ни наград, ни ранений, в 1986 году также получила II-ю степень. При этом вклад в Победу у этих людей был абсолютно разный.
В союзные республики ордена стали поступать в конце 1985 – начале 1986 г.г. и процентное отношение кавалеров ордена Отечественной войны I-й степени здесь оказалось гораздо выше, если сравнивать с Российской Федерацией, жителей которой стали награждать гораздо раньше.
Некоторые ветераны крайне отрицательно отнеслись к тому, что уважаемые боевые ордена обесценились столь массовыми награждениями. Например, чтобы заслужить орден Отечественной войны I степени в истребительной авиации, надо было сбить до 4-х самолётов противника! А тут их стали выдавать по большому счёту, как обыкновенные значки! И были случаи, что ветераны отказывались от такой награды, заявляя, что им такой орден не нужен!

https://dzen.ru/a/Y-RvD3EIOHnBdxDV

О некоторых поводах к расторжению церковного брака в Русской православной церкви

#семейнаяреликвия_интересные_факты

На протяжении всей своей истории церковь хранила основной повод к разводу, сформулированный еще Христом в Нагорной проповеди и в ответе на вопрос фарисеев: «По всякой ли причине позволительно человеку разводиться с женою».

«Моисей, — ответил Христос, — по жестокосердию вашему позволил вам разводиться с женами вашими, сначала не было так. Но Я говорю вам: кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует».

Этот повод в христианской церкви укоренился и оставался единственным вплоть до 331 года. Император Юстиниан Отступник сформулировал в своих законах поводы к разводу (117 новелла). Например, под прелюбодеянием стало трактоваться нахождение женщины в бане с посторонними мужчинами, пребывание женщины в течении ночи вне дома, держание мужчиной любовницы в одном доме с женою, а также приравниваемые к гражданской смерти поводы: физическая неспособность к браку, плен, политическая (гражданская) смерть. Это правило вышло из римского частного права когда лицо теряло статус гражданина и члена семейства, но физически было живо.

С приходом православия на Русь, пришли и византийские (ромейские) правила расторжения брака. Они были закреплены в Кормчей книге. В синодальный период эти 4 повода дополнялись или изменялись. Так под прелюбодеяние в конце 18 века попала бигамия (многоженство). К физической неспособности к браку добавились психические расстройства добрачного характера. В случае если расстройство явилось в течении брака, то такой брак не расторгался.

Также подпадало под неспособность к браку близкое физическое и духовное родство. Безвестное отсутствие и ссылка (политическая смерть) перешли практически без изменений, а также добавилось покушение одного супруга на жизнь другого. Такие поводы мы можем увидеть в фондах Святейшего правительствующего Синода.

Несмотря на святость брака в период до 1917 года, веяния нигилизма и дух свободы постепенно проникли и в Россию, и если в XVIII веке за 30 лет было около 4 тысяч разводов, то к концу XIX века только за 1 год Синод рассматривал порядка 7 тысяч дел.

https://vk.com/feed?w=wall-131156888_2999

https://dzen.ru/a/Y_MDpsw-gmrRuTwO
В документах нам иногда попадаются такие данные – 4-й резервный или 6-й запасной батальон?
Возьмём для примера послужной список и жёлтый билет на бессрочный отпуск, который полагался нижним чинам Империи прослужившим менее 15-ти лет, Фёдора Александрова сына Александрова. Он происходил из крестьян села Борок, Рязанского уезда, Рязанской же губернии, и был принят в рекруты 11-го ноября 1853 года. В этих документах отмечено, что 14-го апреля 1854 года Фёдор Александров зачислен в 6-й батальон Тенгинского пехотного полка.
Что это такое, и какое значение они могут иметь для архивного поиска?

****

Реформы, произведённые по окончании Восточной войны 1853 – 1856 г.г., были направлены, в том числе, и улучшение управляемости и мобильности войск.
Как говорилось в препроводительной записке ко всеподданнейшему докладу Д. А. Милютина по Военному министерству от 15-го января 1862 года:
«… Опыт нескольких последних войн достаточно указал уже, что пехотные корпуса суть слишком крупные громоздкие тактические единицы, для постоянного употребления на театре войны в целом их составе…» .
Безусловно, не только размер крупных самостоятельных тактических соединений, главный смысл которых состоял в обеспечении тесного взаимодействия всех родов войск в бою, был причиной всех бед русской армии.
Крымская кампания, в частности, выявила и оптимальный состав полка русской армии.
Так, с 25-го января 1842 года каждый армейский полк в мирное время имел 3 действующих батальона и 4-й резервный; 5-й и 6-й существовали лишь в кадренном составе и относились к запасным войскам.
4-го декабря 1853 года по случаю Восточной войны 5-й и 6-й батальоны были укомплектованы бессрочноотпускными.
А с 10-го марта 1854 года в уже и без того неповоротливый полк добавились еще два батальона – 7-й и 8-й запасные, а 6-й стал резервным. Таким образом, в каждом пехотном полку стало 8 батальонов: 1-й, 2-й и 3-й – действующие, 4-й, 5-й и 6-й – резервные, а 7-й и 8-й – запасные.
Такая организация (8-ми батальонный полк) просуществовала чуть более 2-х лет – до конца Восточной войны.
Реформы начались с того, что состав пехотного полка был сразу уполовинен: Высочайшим приказом от 23-го августа 1856 года 5, 6, 7 и 8 батальоны были расформированы , а 4-й резервный батальон и вовсе отделен от него в состав резервной дивизии - т.е. стал полностью самостоятельной единицей.
Согласно новому Положению, резервные батальоны получили отдельных командиров и свои постоянные квартиры, отличные от действующих.

****

Служба солдата состояла из 3-х этапов, не одинаковых по времени этапов.
1-й. Рекрут первоначально направлялся для обучения в запасные батальоны, которых, как уже было сказано выше, в полках было 2 – 5-й и 6-й. Там обучение азам военной службы занимало порой несколько лет. Желающим узнать больше об этой теме, рекомендую посмотреть передачу № 83 на моём канале, посвящённую как раз этому вопросу.
2-й. После чего наступал 15-ти летний период военной службы. Если человек находился «в строю», т.е. был готов физически к строевой («фрунтовой») службе, то его армейская жизнь протекала в одном из трёх действующих батальонов полка.
Положением от 30-го августа 1834 года были установлены новые 20-летние сроки службы нижних чинов одновременно в Гвардии и Армии (вместо старых, 25-летних) .
Согласно новому порядку, в действующих частях нижние чины отныне обязаны были служить первые 15 лет, а оставшиеся 5 – в резервах. «Совершив беспорочно 20-летнюю службу», нижние чины ежегодно могли быть увольняемы (если пожелают сами), «в бессрочный отпуск на родину или в другие места, где изберут свое жительство».
Заодно с новыми сроками службы, было опубликовано Высочайше утвержденное Положение об увольнении нижних чинов военно-сухопутного ведомства в бессрочный отпуск .
3-й. После 15 лет службы, солдат переводился в 4-й резервный батальон, где находился следующие 5 лет, после чего отправлялся в бессрочный отпуск на родину.
Таких образом, архивный поиск в данном случае совершает полный круговорот.

Коммерсантъ История
21.10.2023, 21:15
28K
13 мин.
7








«Охота вам думать о корме для этих скотов»
Как появилась протестная благотворительность
125 лет назад, осенью 1898 года, после второго подряд неурожайного лета во многих губерниях России начался голод; однако власти утверждали, что есть только обычный недород в некоторых местностях, а слухи о голодных смертях распускают антиправительственные элементы; вот только в последующие месяцы пришлось запоздало бороться с вызванными голодом болезнями, и ведущую роль в помощи страждущим играли отнюдь не официальные органы.

Развернуть на весь экран
«Лежат с почерневшими, отечными ногами и трупным запахом»
«Лежат с почерневшими, отечными ногами и трупным запахом»

Фото: МАММ / МДФ

«Лежат с почерневшими, отечными ногами и трупным запахом»

Фото: МАММ / МДФ

«Это новость в русской жизни»
Голод в России испокон веку был делом обычным и привычным. Так что на первые сигналы об очередном надвигающемся бедствии — проскользнувшие в печати в начале 1898 года сообщения статистиков о том, что «в некоторых губерниях прошлогодний урожай ниже среднего, а по местам неудовлетворительный» — встревожили только сведущих людей. К примеру, тульский губернатор тайный советник В. К. фон Шлиппе, известный своей деятельностью по предотвращению неурожаев в бытность екатеринославским губернатором, решил обратить внимание правительства на создавшуюся ситуацию.

Он попытался обсудить проблему с министром внутренних дел империи действительным тайным советником И. Л. Горемыкиным, от которого в первую очередь зависела помощь голодающим, и о результатах этого обращения супруга члена Совета министра внутренних дел генерала от инфантерии Е. В. Богдановича — А. В. Богданович — со слов мужа писала 8 февраля 1898 года в дневнике:

«Е. В. сказал, что с губернаторами Горемыке нет времени говорить, их выслушать.

Когда тульский Шлиппе ему сказал, что его заботит голод в этой губернии, Горемыкин ему отвечал: "Охота вам думать о корме для этих скотов", т. е. мужиков».

Тульский губернатор и другие чиновники поняли, что вопросом о голоде начальству досаждать не следует. Мало того, наличие проблемы нужно отрицать. Какое наказание может последовать для проявляющих инициативу, объяснять никому не требовалось. Во время предыдущего масштабного голода 1891–1892 годов саратовский губернатор генерал-лейтенант А. И. Косич энергично взялся за организацию помощи голодающим, привлек к делу общественность и, помимо этого, приказал местным землевладельцам поделиться хлебными запасами с крестьянами. В итоге он был объявлен верноподданнической прессой «вторым Пугачевым» и, как писали тогда, «лишен губернаторства».

Однако голод никуда не исчез, и о его разрастании начали писать во все инстанции выборные земские деятели. Но к земству и его активистам в правительственных кругах относились как к одному из худших последствий реформ Александра II, и от ходатайств чаще всего просто отмахивались. Вот только не обращать внимания на требования графа В. А. Бобринского, потомка Екатерины II, богатейшего помещика и председателя земской управы Богородицкого уезда Тульской губернии, было непросто. А в самом затруднительном положении оказался тульский губернатор. Во исполнение указаний главы МВД он должен был отрицать очевидное и доказывать, что никакого голода нет. И в результате разразился скандал, о котором литератор и общественный деятель В. Г. Короленко 12 мая 1898 года писал в дневнике:

«Бобринский печатал в газетах воззвания о помощи голодающим его уезда.

Шлиппе донес министру, что эти и другие сведения о нужде в Тульской губ.— неверны, а случаи, указанные Бобринским, проверены и опровергнуты комиссией: ни голода, ни тифа эта комиссия не нашла.

Горемыкин — эта тряпица, на которую российские обыватели когда-то возлагали какие-то упования,— счел возможным и нужным напечатать это сообщение в виде "опровержения" в "Нов. Времени" и обязал перепечатать это офиц. опровержение во всех других изданиях, заимствовавших первоначальные сведения Бобринского. Таким образом последний был, так сказать, административно ошельмован на всю Россию лжецом».

Но в России было издание, которое позволяло себе публиковать не совпадающие с мнением правительства статьи,— «Санкт-Петербургские ведомости». Ведь издателем газеты был князь Э. Э. Ухтомский, приближенный императора Николая II. И именно в ней появилось открытое письмо графа В. А. Бобринского тульскому губернатору, о чем В. Г. Короленко писал:

«Теперь, благодаря особому положению "Спб. Ведомостей", его письмо появилось в этой газете. Оно производит впечатление настоящей пощечины официальным лгунам: Бобринский опровергает сообщение Шлиппе по пунктам. Оказывается, между прочим, что в донесении его сделаны ссылки на врача и священника, которых комиссия даже не опрашивала и которые ничего подобного приписанному им не говорили! Весь интеллигентный и официальный Петербург читает это письмо. Это новость в русской жизни: газетная полемика частного лица с ложью правительственного сообщения».

Общество было взбудоражено еще и тем, насколько примитивно и грубо его пытались ввести в заблуждение. Масла в огонь подлило наказание, наложенное на газету, перешедшую, по мнению высших чиновников, да и самого императора, все мыслимые границы:

«Министр внутренних дел определяет воспретить розничную продажу номеров газеты "Петербургские Ведомости"».

Фундамент общественного недовольства был заложен. И, чтобы не дать пожару разгореться, проправительственные издания пытались успокоить читающую публику, уверяя, что вскоре наступит лето, и новый урожай накормит крестьян. Однако надежды, как известно, юношей питают, а отнюдь не массы крестьян.

Развернуть на весь экран
«У многих из этих лачуг крыши были совсем сняты вместе со стропилами; крыши пошли на корм скоту, а стропила— на топливо»
«У многих из этих лачуг крыши были совсем сняты вместе со стропилами; крыши пошли на корм скоту, а стропила— на топливо»

Фото: РИА Новости

«У многих из этих лачуг крыши были совсем сняты вместе со стропилами; крыши пошли на корм скоту, а стропила— на топливо»

Фото: РИА Новости

«Норма в 35 фунтов»
Уже в начале лета 1898 года в Поволжье и прилегающих губерниях выгорела трава, и скот остался без кормов. Неудачным оказался урожай озимых хлебов. Не уродились никакие овощи. Ничем не порадовали и яровые. Осенью того же года редактор «Самарской газеты» А. А. Дробыш-Дробышевский констатировал:

«В нынешнем году был полнейший неурожай как хлебов, так и овощей».

Но реакция властей на это, по его словам, оставалась неизменной:

«Мы не только не могли печатать то, что нам присылалось лицами, живущими в уездах Самарской губернии и лично наблюдавшими положение населения,— мы лишены были возможности даже перепечатывать из столичных изданий то, что касалось Самарской губернии.

Долгое время слова "голод", "голодающие", а потом слово "цинга" подвергались систематическому вычеркиванию и ни под каким видом не допускались на страницах "Самарской Газеты"».

Любого нарушителя немедленно причисляли к врагам престола и строя.

От цензуры страдали не только местные издания, но даже «Санкт-Петербургские ведомости». Во избежание повторения бьющих по карману издателя мер воздействия там наряду с заметками из страдающих от голода губерний печатали статьи проправительственных публицистов, доказывавшие, что никакого голода нет, а крестьяне преувеличивают свои трудности, чтобы получить помощь от государства.

При этом власти вели речь не о помощи в прямом смысле слова, а только о ссудах, которые затем предстояло вернуть. Известный публицист и общественный деятель, секретарь Самарской губернской земской управы А. С. Пругавин описывал, что просило и что получало земство от правительства для голодающих. К просьбе о зерновой ссуде для будущих посевов, отправленной в столицу 23 сентября 1898 года, в МВД отнеслись с пониманием:

«Ходатайство земства о ссуде на обсеменение озимых полей встречается сочувственно, и чрез два-три дня было получено уже разрешение министра относительно отпуска самарскому губернскому земству ссуды в 957 147 р. из сумм имперского продовольственного капитала на приобретение 1 472 534 пудов ржи для обсеменения озимых полей крестьянского населения губернии, сроком на семь лет».

Но совершенно иной прием встретили просьбы о помощи в борьбе с голодом:

«Многие из этого рода ходатайств,— писал А. С. Пругавин,— и притом наиболее важные и наиболее существенные из них, были встречены бюрократией с явным недоверием и отклонены самым решительным образом. Такую судьбу потерпело между прочим ходатайство относительно размера продовольственной ссуды, необходимой, по мнению земства, для населения того или другого уезда, а также размера месячной продовольственной нормы, необходимой на каждого едока».

Правительство предлагало ежемесячно выделять по 35 фунтов (14,3 кг) продовольствия на едока. Причем в число едоков не включались дети до года. А также лица мужского пола от 10 до 50 лет, которые должны зарабатывать себе на хлеб собственным трудом. Не могли получить продовольствие и те, за кого крестьянское или мещанское общество, к которому они приписаны, не поручится в возврате ссуды.

Поэтому из числа получающих продовольствие были исключены все те, кто находился за пределами своих деревень и городов, вместе с малоимущими, которые заведомо не могли вернуть продовольственную ссуду.

Самарское земство просило увеличить размер месячного пайка хотя бы до одного пуда (16,381 кг), но получило из МВД ответ:

«Норма в 35 фунтов определена бывшим в июле месяце особым совещанием, заключения коего удостоились Высочайшего одобрения».

Самарские земцы надеялись, что об остро необходимом количестве продовольствия удастся договориться с министром внутренних дел во время его пребывания в Самаре в середине октября 1898 года. Но итог встречи оказался неутешительным:

«Из общего размера заявленной ссуды на продовольствие министр внутренних дел признал необходимым исключить почти целый миллион пудов, которые губернское собрание испрашивало для выдачи на работников и на дополнительную ссуду остальному населению до одного пуда на едока».

А когда чины МВД установили размеры продовольственной ссуды для уездов, оказалось, что даже после применения всех установленных правилами ограничений на едока приходится гораздо меньше оговоренных 35 фунтов в месяц.

Чтобы работники, которым было отказано в продовольственной ссуде, не умерли с голода, земцы просили министра внутренних дел организовать общественные работы — строительство небольших водоемов, позволявших пережить засуху, рытье колодцев, прокладку дорог и т. д. На что просили денежную ссуду на 25 лет. Но и на это получили категорический отказ.

Земцы прикладывали массу усилий для того, чтобы эта крайне урезанная помощь, несмотря на затянувшиеся согласования, пришла к крестьянским семьям. Но, как оказалось, правительственные продовольственные ссуды стали поступать к получателям слишком поздно.

Развернуть на весь экран
«Очутившись в безвыходном положении, крестьяне начали сами резать скот, но и тут их ждала, конечно, беда: вследствие теплой осени мясо все сгнило»
«Очутившись в безвыходном положении, крестьяне начали сами резать скот, но и тут их ждала, конечно, беда: вследствие теплой осени мясо все сгнило»

Фото: Historica Graphica Collection / Heritage Images / Getty Images

«Очутившись в безвыходном положении, крестьяне начали сами резать скот, но и тут их ждала, конечно, беда: вследствие теплой осени мясо все сгнило»

Фото: Historica Graphica Collection / Heritage Images / Getty Images

«Совершенно не имело запасов»
Санитарный врач самарского губернского земства Ф. В. Яблонский, командированный в Ставропольский уезд для борьбы с последствиями голода, констатировал:

«Население, за весьма редкими исключениями, совершенно не имело запасов от предыдущих годов. Вследствие этого к осени народ очутился в крайне критическом положении: во многих семьях хлеба могло хватить не более чем на месяц, а у значительного большинства и совсем его не было. Скот кормить было нечем. Все кинулись продавать его, конечно, за бесценок. Сельские базары были переполнены скотом; коровы, лошади, овцы, свиньи продавались чуть не за гроши,— тем не менее, покупателей не было…

Корма были чудовищно дороги, а для убоя брать было нельзя, так как стояла теплая, дождливая осень. Очутившись в безвыходном положении, крестьяне начали сами резать скот, но и тут их ждала, конечно, беда: вследствие теплой осени мясо все сгнило. С октября месяца начали выдавать земскую ссуду, но при этом, как известно, все лица рабочего возраста лишены были права на получение ссуды. При этих условиях ссуда, особенно в семьях со многими работниками, оказалась более чем недостаточной и отнюдь не спасала население от недоедания и голодовки.

Крестьяне начали продавать и закладывать все мало-мальски лишнее: более ценную одежду, самовары, перины, и т. п.

Между тем нужда с каждым днем росла и становилась все острее. Нужно думать, что в декабре месяце появились первые случаи заболевания цингой, но они оставались необнаруженными».

В январе 1899 года для правительственных чиновников стало очевидно, что положение с продовольствием в деревнях и селах становится все более опасным, и было принято решение все-таки выдавать ссуду всем жителям. Однако, по словам Ф. В. Яблонского, эта помощь пришла слишком поздно:

«С февраля начали выдавать продовольственную ссуду и на работников, но время уже было упущено, здоровье населения было подорвано, и потому цинга начала косить, начала широко распространяться по селам».

Течение болезни ужасало даже опытных врачей. Заведующий санитарным бюро самарского губернского земства доктор М. М. Гран на Пироговском съезде в Казани рассказывал:

«Наблюдая цинготного больного,— обессиленного, малокровного, с отекшими ногами, с ужасными кровоподтеками по телу и во внутренних органах, с изъязвленными, кровоточащими деснами, с разращениями во рту, с изъязвлениями на разных частях тела,— вы, опытный врач и практик, ужасаетесь.

Отчего? Только от сознания, что весь ужасный вид этого больного, все его страдания, вся беспомощность имеют одну причину — голод».

Казалось бы, помощь страдающим от голода и болезней помимо правительства и земства должен был оказывать Красный Крест. И с формальной точки зрения именно так оно и было. Еще в сентябре 1898 года Главное управление Красного Креста разослало в пострадавшие губернии циркуляр, которым губернским управлениям организации предписывалось «образовать для подания помощи пострадавшим от неурожая временные уездные, участковые и сельские попечительства».

Однако инструкция, позволявшая начать их создание, была утверждена только 2 ноября 1898 года, затем начался выбор членов попечительств. И для ускорения и упорядочения процесса руководству российского Красного Креста, как говорилось в его официальном отчете, пришлось прибегнуть к дополнительной мере:

«Главное Управление Красного Креста в начале ноября 1898 года командировало в качестве уполномоченного Главного Управления в Самарскую и Уфимскую губернии, для выяснения размеров нужды и дальнейшей организации помощи, штабс-ротмистра Александровского с помощниками».

Но, как писал А. С. Пругавин, эти «ротмистры и поручики гвардейских полков» не спешили на помощь голодающим:

«Получая огромные оклады и гонорары и располагая разными "подъемными", "прогонными" и "суточными", эти господа, приехав в Самару спасать население от голода, ознаменовали свое пребывание здесь гомерическими кутежами, разгулами и оргиями.

Память об этих кутежах и оргиях до сих пор еще сохраняется в Самаре».

Лишь в феврале 1899 года уполномоченный Красного Креста и его офицеры взялись за дело. «Цинга их испугала не на шутку»,— отмечали мемуаристы. Осознали всю тяжесть ситуации и в Главном управлении Красного Креста:

«Отряд в начале февраля, когда появилась большая заболеваемость населения цингой, был усилен присылкою туда лиц медицинского персонала: врачей, студентов, сестер милосердия и т. д.».

Но прибывших медиков не хватало даже для минимального укомплектования создававшихся в деревенских избах больничек для цинготных. А управление столовыми Красного Креста, предназначенными для питания ослабленных детей, офицеры зачастую поручали крепким хозяевам — кулакам, которые перераспределяли получаемые продукты в свою пользу.

Просачивавшиеся в печать сообщения о страданиях голодающих, удручающем состоянии пациентов с цингой и постоянно запаздывающей и недостаточной помощи правительства и Красного Креста, без преувеличения, всколыхнули все российское общество.

Развернуть на весь экран
«Они поселялись в деревнях и селах, наиболее потерпевших от неурожая, устраивали столовые, открывали больнички»
«Они поселялись в деревнях и селах, наиболее потерпевших от неурожая, устраивали столовые, открывали больнички»

Фото: Getty Images

«Они поселялись в деревнях и селах, наиболее потерпевших от неурожая, устраивали столовые, открывали больнички»

Фото: Getty Images

«Губернатор это понял и замолчал»
«Газетам,— вспоминал земский деятель и журналист А. С. Панкратов, во время событий бывший еще студентом,— "не дозволялось сгруппировывать под общей рубрикой известия о неурожае и явлениях, происходящих от оного", "воспрещалось печатать какие-либо воззвания в пользу голодающих"… Но в 1899 году волна прорвала плотину запрещений. Робко был поставлен вопрос о частной помощи. Газеты осторожно завели речь, что правительству, мол, трудно, средств у „Красного Креста" мало. Почему бы, в самом деле, не допустить русскую интеллигенцию, нашу отзывчивую учащуюся молодежь в деревню?».

Власти, не забывшие о хождении революционеров-народовольцев в народ, были категорически против. Возражали они и против создания каких-либо новых общественных организаций для помощи голодающим. Но в Самаре губернатор, видя ухудшающуюся день ото дня ситуацию, не смог отказать местным уважаемым гражданам, в числе которых был даже управляющий банком, в создании «Частного кружка» для сбора средств в пользу страждущих.

«„Кружок", вспоминал А. С. Панкратов,— согласились легализовать под условием, чтобы он не печатал ничего о себе. Но комитет кружка собрал 25 тыс. пожертвований и нашел место для своих воззваний в субсидируемых правительством органах: „Котлине" и „С.-Петербургских Ведомостях". Губернатор, увидав воззвания, напомнил об обещании комитета ничего о себе не печатать. А комитет ответил: "Тогда мы отошлем назад все пожертвования жертвователям".

Это был бы грандиозный скандал. Губернатор это понял и замолчал».

Деятельность кружка поддержал граф Л Н. Толстой, передав ему деньги на помощь голодающим. Примеру писателя последовали многие деятели культуры и представители всех слоев российского общества. Собственно, это была своеобразная форма протеста против существующих порядков. А то, что протест удался, как вспоминал А. С. Панкратов, «было понято обществом, как победа над "старым строем"»

Участие в работе частной организации давало возможность молодежи обойти запреты на работу в деревне. Так что у «Частного кружка» появилось немало бескорыстных помощников.

«Пожертвования деньгами и вещами,— писал А. С. Пругавин,— стекались со всех сторон. Один наш самарский частный кружок успел собрать более 270 000 рублей. Независимо от этого, сотни лиц из разных слоев общества явились на места, пораженные голодовкой, явились с горячим желанием помочь народу. Они поселялись в деревнях и селах, наиболее потерпевших от неурожая, устраивали столовые, открывали больнички, ясли, „дома трудолюбия", кормили детей, стариков и старух, лечили больных, ухаживали за ними, раздавали неимущим белье, платье, обувь, ситец, холст, помогали выкупать вещи, заложенные бедняками, выдавали деньги погорельцам, покупали лошадей и коров, давали семена для посевов и т. д.».

Только в Самарской губернии насчитывалось около 30 тыс. больных цингой.

Не меньше больных было и в каждой из остальных пораженных голодом губерний. К цинге местами добавился тиф. Но медики и волонтеры работали не покладая рук. Окончательно помог справиться с голодом и болезными хороший урожай 1899 года. И, когда пришло время подводить итоги, представители власти и Красного Креста утверждали, что сделали для голодающих гораздо больше общественников. Те, кто вносил пожертвования или сам бескорыстно участвовал в помощи, с ними не спорили. Активные общественники получили опыт, который немногим позже пригодился при создании новых политических организаций.

Разницу в отношении к ним власти и общественников осознали крестьяне, которые, судя по воспоминаниям, провожали студентов и барышень со слезами на глазах. И когда антиправительственные силы подтачивали, а затем сокрушили самодержавный строй, крестьянам явно было неохота думать о сохранении власти этих скотов.