Краеведение

«Квартирный вопрос» в Российской империи на рубеже XIX-XX веков
«Квартирный вопрос» в Российской империи на рубеже XIX-XX веков
Роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» обогатил русский язык несколькими «крылатыми выражениями». Одно из них – пресловутый «квартирный вопрос». Утверждение о том, что именно он «испортил москвичей», писатель вложил в уста самого Воланда. С тех пор этот фразеологизм постоянно звучит в разговорах. Однако выросший во вполне обеспеченной семье Булгаков плохо знал и понимал, насколько острым этот «вопрос» был в дореволюционной России.

Нехватка жилья (тем более жилья хорошего) всегда остро стояла во всех странах и во все времена. Посмотрите, например, на снимок, сделанный в Оклахома-Сити (США) в 1939 году:




Этот человек — не маргинал, а один из тех двух с половиной миллионов бедолаг, что лишились своих домов и квартир в период Великой депрессии.

Но почему же именно в 30-е годы ХХ века эта проблема вдруг привлекла такое внимание не только Булгакова, но и многих других советских писателей, например, рассказавших о «Вороньей слободке» Ильфа и Петрова? Давайте поговорим об этом в двух небольших статьях.

«Россия, которую мы потеряли»

Даже в начале XX столетия Россия была аграрной страной, и именно в деревнях проживало тогда подавляющее большинство населения империи. При этом климатические условия в большей части губерний были таковы, что позволяли крестьянам разве что сводить концы с концами. Тезис о «зоне рискованного земледелия» — вовсе не пропагандистский штамп советских властей. В статье «Плавающая» граница Европы и Азии. Климатические критерии мы довольно подробно говорили об этом, и, я надеюсь, вы не оставили без внимания многочисленные климатические карты, размещенные в ней (они сами по себе говорят лучше всяких слов).

В исследовании от 1906 г. академик Тарханов утверждал, что среднестатистический российский крестьянин потребляет продуктов на 20,44 рубля в год, а английский фермер (в сопоставимых ценах) – на 101,25 рублей. Профессор медицины Эмиль Диллон, который в 1877-1914 гг. работал в различных университетах России, писал о состоянии дел в нечерноземных губерниях:

«Российский крестьянин ложится спать в шесть или пять часов вечера зимой, потому что не может тратить деньги на покупку керосина для лампы. У него нет мяса, яиц, масла, молока, часто нет капусты, он живет главным образом на черном хлебе и картофеле. Живет? Он умирает от голода из-за их недостаточного количества».
С ним согласен Л. Толстой, в 1902 году в своём письме он обращается к Николаю II:

«В деревнях… хлеба дают не вволю. Приварка – пшена, капусты, картофеля у большинства нет никакого. Пища состоит из травяных щей, забеленных, если есть корова, и незабеленных, если ее нет, – и только хлеба. У большинства продано и заложено всё, что можно продать и заложить».
Кстати, если уж мы заговорили о Льве Толстом – как вам такое откровение актёра Эдриена Эдмондсона, который сыграл роль графа Ильи Ростова в британской экранизации романа «Война и мир» (2016 г.):

«Мы были в Петербурге и снимали в потрясающих дворцах. Когда оказываешься в таких местах, невольно думаешь, почему революцию не устроили раньше? Наверняка любой крестьянин, работавший рядом с этими дворцами, думал: «Подождите, у них есть всё это, а у меня даже на ботинки не хватает?»
В 1901-1902 гг. из-за неурожая голод охватил 49 губерний, в 1905-1908 гг. – по разным данным, от 19 до 29, в 1911-1912 гг. – 60 губерний.


Девочка в селе Патровка, жующая сладковатую белую глину

Казаки не дают крестьянам покинуть деревню, чтобы «пойти с сумой» (то есть нищенствовать)
Царский генерал В. Гурко писал, что 40% российских призывников именно в армии в первый раз попробовали мясо, сливочное масло и сахар. При этом, в ущерб основному населению страны, из России вывозились огромное количество зерна. «Крылатой» стала фраза, приписываемая министру финансов И. А. Вышнеградскому (а также Столыпину и Витте), который, отвечая на обвинения в продаже хлеба за границу, якобы заявил:

«Сами недоедим, а вывезем!»
А на что же тратились доходы, получаемые от экспорта зерна? В 1907 г., например, выручка от его продажи за границу составила 431 миллион рублей. Из них 140 миллионов представители высших сословий потратили за границей – оставили их в Париже, Ницце, Баден-Бадене и других приятных местах. На 180 миллионов рублей было закуплено и ввезено в Россию предметов роскоши. И лишь 58 миллионов были инвестированы в различные промышленные предприятия на территории нашей страны. К сожалению, приходится признать, что компрадорская буржуазия современной России мало отличается от дореволюционной. Нынешние «олигархи», банкиры, чиновники-коррупционеры и разбогатевшие бандиты, которым посчастливилось уцелеть в «лихие 90-е», тратят деньги примерно так же, как богатые купцы-самодуры и презирающие «чернь» аристократы императорской России.

«Квартирный вопрос» в российских деревнях

Естественно, жилищные условия подавляющего большинства русских людей были просто ужасающими. Посмотрите, например, на избу некоего бобыля, который жил на территории современной Карелии на рубеже XIX и XX веков:


Это фотография М. Круковского 1899 года из вышедшей в 1904 году книги «Олонецкий край. Путевые очерки». Вспоминается песня главного героя художественного фильма «Бумбараш»:

«Моя хата маленька – печка да завалинка...»
А вот как выглядело подворье зажиточного крестьянина в селе Бородино (фотография 1867 г.):


Не слишком шикарно, не правда ли?

Семьи были очень большими, и даже в больших и богатых деревенских домах ни о какой приватности не могло быть и речи. В одном доме жила, например, вот эта семья крестьянина В. Попкова (фотография сделана около 1907 г.):


И вот так выглядели крестьянские избы изнутри:



В европейских странах, кстати, в домах тоже были проблемы с личным пространством, и потому использовались шкафы-кровати («закрытые кровати»), в которых приходилось спать практически сидя. Зато создавалось ощущение хоть какой-то приватности, к тому же было теплее.

Этот южнотирольский шкаф-кровать XVIII века можно увидеть в музее итальянского города Дитенхайм:


Даже Пётр I спал в таком шкафу во время пребывания в голландском Заандаме.

А зимой даже в начале ХХ века русские крестьяне часто брали в дом скотину – можно представить, какой там стоял запах.

«Квартирный вопрос» в городах Российской империи

С развитием промышленности в города потянулись крестьяне, с 1864 по 1917 гг. именно за их счет численность Петербурга возросла в 4,3 раза. 69,6% рабочих в 1913 году жили в бараках, построенных хозяевами заводов и фабрик, в которых просто стояли длинные ряды кроватей. Вот описание «рабочих казарм» Петербурга из книги К. А. Пажитнова «Положение рабочего класса в России», изданной в 1908 году:

«При всяком заводе имеются рабочие избы, состоящие из помещения для кухни и чердака. Этот последний и служит помещением для рабочих. По обеим сторонам его идут нары, или просто на полу положены доски, заменяющие нары, покрытые грязными рогожами с кое-какой одежонкой в головах… Полы в рабочих помещениях до того содержатся нечисто, что покрыты слоем грязи на несколько дюймов…. Живя в такой грязи, рабочие распложают такое громадное количество блох, клопов и вшей, что, несмотря на большую усталость, иногда после 15–17 часов работы, не могут долго заснуть… Ни на одном кирпичном заводе нет помойной ямы, помои выливаются около рабочих жилищ, тут же сваливаются всевозможные нечистоты, тут же рабочие умываются».
Впрочем, по свидетельству Пажитнова, «на большинстве фабрик для многих рабочих, по обыкновению, особых спален не делают» – то есть работники спали прямо на рабочем месте.

Семейные рабочие жили в тех же бараках, отгораживая свою кровать тонкими и невысокими перегородками. Вот что говорится об этом в уже цитировавшейся нами книге К. Пажитнова:

«Иногда фабриканты идут навстречу этому естественному стремлению рабочих… делают дощатые перегородки вышиною в полтора аршина (около метра), так что на нарах образуется ряд, в полном смысле слова, стойл на каждую пару».


А вот заключение, сделанное в 1880 году земской санитарной комиссией об условиях жизни рабочих на Егорьевской Хлудовской мануфактуре (это Московская губерния):

«При фабрике рабочие помещаются в громадном сыром корпусе, разделенном, как гигантский зверинец, на клетки или каморки, грязные, смрадные, пропитанные вонью отхожих мест. Жильцы набиты в этих каморках, как сельди в бочке... Каморка в 13 куб. сажен служит помещением во время работы для 17 человек, а в праздники или во время чистки машин — для 35–40 человек... Из общего числа рабочих 24,6% составляли дети до 14 лет, 25,6% составляли подростки до 18 лет. Утомление, сопряженное с трудом на фабрике, было так велико, что, по словам земского врача, дети, подвергавшиеся какому-нибудь увечью, засыпали во время операции таким крепким, как бы летаргическим сном, что не нуждались в хлороформе»..
На этой фотографии 1887 г. вы видите малолетних работников Даниловской мануфактуры:


Рабочий день у этих детей начинался в 5 часов утра, в 9 часов их отпускали на обед и для отдыха, а в час дня они возвращались на свои места и работали до 5 часов вечера.

А это квартира для учеников стекольной мастерской в Звенигородском уезде, около 1914 г.:


Распорядок дня взрослых рабочих был простой и однообразный: барак — заводской цех — барак. С 1897 года, когда в России запретили воскресный труд, этих полурабов отпускали на церковную службу, но часто вели их в храм строем — и строем же возвращали обратно: хозяева боялись, что они выпьют лишнего и утром не смогут выйти на работу. В «чистые» центральные кварталы городов рабочие почти не заходили — продолжительность рабочего дня была такова, что они не могли бы сделать это даже при очень большом желании.

Кстати, о российских «толстосумах-благотворителях»: упоминавшийся выше Хлудов, пожертвовав однажды деньги на содержание типографии, печатавшей богослужебные книги для его единоверцев-раскольников, в порядке «компенсации» тут же на 10% снизил жалованье рабочим своей мануфактуры.

А как жили те рабочие, что снимали квартиры самостоятельно? Об этом можно узнать из книги М. И. Покровской «По подвалам, чердакам и угловым квартирам Петербурга», которая была издана в 1903 году. Согласно приводимому в ней свидетельству С. Н. Прокоповича (будущий министр торговли и промышленности, а затем – продовольствия Временного правительства), в квартире из трёх комнат и кухни, которую занимали рабочие Невской бумагопрядильни, проживало 29 человек – 24 мужчин и 5 женщин. В первой комнате на 10 человек было 5 кроватей, во второй и третьей на шесть человек по три кровати в каждой, на кухне на семь человек – четыре кровати. То есть лишь один счастливчик спал на отдельной кровати, остальные – по двое. Воду жильцы этой квартиры брали прямо из Невы.

Отметим, между прочим, что в дореволюционном Петербурге был водопровод — правда, не везде и не для всех. Имелось электрическое освещение, хотя и было оно тогда очень дорогим удовольствием (большинство горожан обходилось керосиновыми лампами). Были проведены телефонные линии. Но не было... канализации! По ночам золотари выгружали нечистоты из выгребных ям в специальные бочки (в 1917 году в городе было около 40 тысяч выгребных ям). Жильцы домов, в которых не было и выгребных ям, содержимое ночных горшков (или заменявших их ведер) выливали в специально вырытые вдоль улиц канавки, из которых вода вместе с нечистотами стекала в реки и каналы.

К этому добавлялись еще и экскременты лошадей, и, согласно вполне обоснованному прогнозу конца XIX века, Москва, например, к середине ХХ века должна была просто задохнуться от конского навоза. Содержимое Невы и каналов медики тех лет называли «смесью воды с клоачною жидкостью». Екатерининский (ныне Грибоедовский) канал в начале ХХ века «благоухал» так, что его предлагали убрать в бетонную трубу и сверху засыпать землей. Напомним, что даже Чайковский в 1893 году умер от холеры, выпив в ресторане стакан некипяченой петербургской воды. И он был не единственной жертвой этой болезни, от неё в Петербурге массово умирали и в 1908-1910 гг. Летом даже на центральных улицах Петербурга вонь становилась невыносимой: именно по этой причине более или менее обеспеченные горожане покидали свои квартиры и выезжали на дачи.

Профессор Н. Чижов писал об этой проблеме в 1925 году:

«Наследие гнилого режима — наша гнилая сточная сеть».
Ещё в 1930 году 530 улиц Ленинграда (общей протяженностью более 300 км) не имели даже ливневой канализации.

Но вернемся к свидетельству Прокоповича 1903 года. Он сообщает о флигеле, в котором проживало 17 человек. В самой большой комнате, где жили 13 человек, вообще не было кроватей. В другой два человека спали на одной кровати, в третьей своя кровать была у супружеской пары.


А это свидетельство из упоминавшейся книги Пажитнова:

«В особенности ужасен подвал дома № 154: представляя из себя углубление в землю не менее 2 аршин, он постоянно заливается если не водою, то жидкостью из расположенного по соседству отхожего места, так что сгнившие доски, составляющие пол, буквально плавают, несмотря на то, что жильцы его усердно занимаются осушкой своей квартиры, ежедневно вычерпывая по несколько ведер. В таком-то помещении, при содержании убийственного самого по себе воздуха, я нашел до 10 жильцов, из которых 6 малолетних».
Согласитесь, при всех трудностях такие проблемы с жильем героям Булгакова и Зощенко даже и не снились.

Другим вариантом размещения были ночлежные дома – вроде этого в Петербурге, который мы видим на фотографии К. Буллы (1913 г.):


Фотография явно «облагороженная», постановочная. Вот «непричесанное» описание ночлежного дома, которое даёт в пьесе «На дне» М. Горький:

«Подвал, похожий на пещеру. Потолок – тяжелые каменные своды, закопченные, с обвалившейся штукатуркой. Свет от зрителя и сверху вниз – из квадратного окна с правой стороны… Везде по стенам – нары… Посредине ночлежки – большой стол, две скамьи, табурет, всё – некрашеное и грязное».
Некоторые ночлежные дома содержались за счет благотворителей, например, московская «Ляпинка» – по имени его владельцев, братьев-купцов Ляпиных. Ночлежный дом Ляпиных – это бывший склад, вначале здесь принимали студентов университета и учеников Училища живописи и ваяния, а затем – всех подряд: в «Ляпинку» пускали до тех пор, пока на полу не оставалось свободного места. Имелась столовая, в которой за пятнадцать копеек можно было получить щи и кашу.
Посетивший «Ляпинку» Лев Толстой приводит такое описание:

«Ночлежный дом огромный. Он состоит из четырех отделений. В верхних этажах — мужские, в нижних — женские. Сначала я вошел в женское; большая комната вся занята койками, похожими на койки 3-го класса железных дорог. Койки расположены в два этажа — наверху и внизу… С чувством совершенного преступления я вышел из этого дома и пошел домой. Дома я вошел по коврам лестницы в переднюю, пол которой обит сукном, и, сняв шубу, сел за обед из 5 блюд, за которым служили два лакея во фраках, белых галстуках и белых перчатках».
(отрывок из статьи «Так что же нам делать?»)

Самым известным «ночлежником» «Ляпинки» был известный художник А. Саврасов, который по причине злоупотребления алкоголем часто «оказывался на мели». Н. Д. Телешов пишет в книге «Записки писателя. Воспоминания и рассказы о прошлом»:

«В бытовой жизни старой Москвы то и дело встречались резкие контрасты, противоречия; рядом с блеском и роскошью — грязь и нищета… Например, величественная Третьяковская галерея, эта народная сокровищница искусства, с ее замечательными коллекциями картин первейших русских мастеров, и среди них знаменитое полотно одного из выдающихся художников-пейзажистов, академика Алексея Кондратьевича Саврасова «Грачи прилетели»... И в той же Москве, в то же самое время, когда картиной любуются тысячи зрителей, сам автор, художник и академик, голодный, больной, погибающий, с опухшими от мороза руками, ютится где-то в грязной, промозглой ночлежке по-своему знаменитой Хитровки. Его можно было встретить на улице, одетого зимой в старую рваную бабью кацавейку и худые опорки, подвязанные веревкой. Он — академик, крупный творец русского пейзажа — за бутылку водки, стоившую в те времена 25 копеек, пишет для «Сухаревки» — всемосковского воскресного рынка — на скорую руку, по памяти, пейзажи, подписывает их двумя буквами «А. С.», и рынок торгует ими, продавая по два-три рубля за штуку»..
Старшая дочь Саврасова писала:

«Отец не хотел учить меня рисовать или лепить, находя, что художники обречены на полуголодное существование, даже имея талант. Этот взгляд оправдался на нём самом».
На этой картине В. Маковского мы видим очередь в ночлежный дом Ляпиных (слева), в центре композиции – А. К. Саврасов (указан стрелкой):


Умер Саврасов тоже на Хитровке – в больнице для бедных. Таким мы видим его на последней фотографии, сделанной его зятем П. Павловым незадолго до смерти художника – в 1897 г.:


В 1913 году на месте «Ляпинки» был построен «доходный дом» Юлии Тимофеевны Крестовниковой – старшей сестры знаменитого Саввы Морозова.

«Ляпинка» была исключением из правил. Гораздо чаще за возможность переночевать в таком заведении нужно было платить. Так, в нижегородском «ночлежном приюте для людей, прибывающих на поденную работу», который построил купец Н. Бугров, переночевать на полу можно было за три копейки, на лавке — за пять. За эти деньги «ночлежники» получали также кружку кипятка и фунт хлеба. Находиться здесь «постояльцы» могли лишь с 9 часов вечера до 7 часов утра. Этот ночлежный дом был рассчитан на 490 человек (и мужчин, и женщин), однако принимал до 1250 человек. Поэтому вы, вероятно, не удивитесь, если узнаете, что каждый квадратный метр площади ночлежных домов в итоге приносил больше прибыли, чем квадратный метр больших квартир для «приличных господ». Любопытно, что в ночлежных домах жили и опустившиеся дворяне, которые зарабатывали составлением прошений либо брались написать письмо.

На другом «полюсе» находились люди, имевшие достаточно средств для того, чтобы иметь собственный дом (таковых в столичном Петербурге было не более 1%, зато у каждого из них в среднем было два дома), либо могли позволить себе снимать отдельную квартиру в «доходном доме». В некоторых из них квартиры сдавались «с дровами», в других — без них (уже дешевле), но жильцы должны были сами покупать их и хранить в дровяных сараях. Квартиры в доходных домах обычно сдавались без мебели, и у Достоевского, например, в двух комнатах из трёх мебели не было. Самыми дешевыми были квартиры на верхних этажах, на которые часто даже вела отдельная лестница с чёрного (не парадного) входа.


Петербург, доходный дом К. Шмидта
А это упоминавшийся выше московский доходный дом Крестовниковой (тот, что был построен на месте ночлежки Ляпиных):


Далеко не все жильцы доходных домов могли позволить себе снимать всю квартиру целиком. Объявления о сдаче жилья в доходных домах печатались на бумаге разного цвета: люди, желавшие жить в отдельной квартире, обращали внимание на синие листы, те, кого устраивала отдельная комната, смотрели объявления на белых листах.


Комната в доходном доме
А на зеленой бумаге печатались объявления о сдаче части комнаты (угла). Причем комнаты и «углы» обычно сдавали не владельцы доходных домов, а арендаторы, которые либо изначально предполагали так поступать, либо лишились части дохода и больше не имели средств на оплату целой квартиры.

Возможно, вы помните, что комнату «шагов шесть длиной» Родион Раскольников снимал «от жильцов» — то есть у основных арендаторов этой квартиры. А герой другого романа Достоевского («Бедные люди») Макар Девушкин снимал угол — за перегородкой в общей кухне.

Вот так выглядела квартира в доходном доме, в которой сдавались «углы»:


Так что и в дореволюционных доходных домах тоже были «коммуналки».

«Жилищный передел»

После Октябрьской революции рабочих стали расселять из бараков и ночлежных домов в квартиры аристократов и «буржуев», выделяя отдельные комнаты, а порой и половины больших комнат, которые разделялись перегородками (политика «жилищного передела»). И это было неслыханным счастьем – при царской власти никто из переселявшихся из рабочих казарм и семейных «стойл» о таком даже и мечтать не смел.

В 1919 году были установлены нормы жилплощади — 18 квадратных аршин (около 9 квадратных метров) на человека. В Москве, правда, допускалось снижение этой нормы до 8 квадратных метров. В результате до 1924 года в столице были переселены около 500 тысяч человек. Не в восторге, как вы понимаете, были те из граждан, кого лишили части прежней жилплощади, подселив непрошеных соседей. Однако советские власти при вынесении постановления об «уплотнении» согласно новым нормам давали хозяевам 2 недели на поиск подходящих соседей. Если не успевали — подселяли уже не спрашивая.

Любопытно, что квартиры в центре среди рабочих тогда не слишком котировались: дело в том, что заводы и фабрики располагались на окраинах, а общественный транспорт был ещё в зачаточном состоянии. Добираться из центра на работу и обратно было долго и дорого.

С началом индустриализации, которая привела к массовому переселению людей из деревень в города, особенно в крупные, «квартирный вопрос» снова резко обострился. О попытках его решения в СССР мы поговорим в следующей статье.
Рыжов В. А.
https://topwar.ru/259150-kvart...vekov.html

это не Карелия - это НАРЫМСКИЙ КРАЙ ВК REПЛИКА https://vk.com/wall-199313739_7483


ПОСЛЕ РУКОБИТЬЯ:
О СВАДЕБНЫХ ОБЫЧАЯХ РУССКИХ СТАРОЖИЛОВ
НАРЫМСКОГО КРАЯ: 1880-е гг.
… Со дня рукобитья просватанная девушка считается вполне невестой, и с нее слагаются все домашние работы; если она что и делает теперь, то только из своей воли, а не по обязанности. Теперь она одевается каждый день лучше обыкновенного, иногда в день переменяет на себе два – три платья и шьет для себя что-нибудь в приданное. Каждый день собираются к ней подруги – девушки или пособить ей сшить что-нибудь, или со своей работой. Прежде она носила на голове сетку, ныне же непременно должна заплетать волосы в одну косу и перевязывать их лентой. До настоящего времени невеста чесала свою голову только по праздникам, иногда через неделю, теперь она обязана это делать по несколько раз на дню. Каждый день невеста считает себя также обязанной
«повыть», т.е. поплакать о перемене своей девической жизни, и это «вытье» бывает при каждом плетении ее косы. Утром, расчесав волосы, она дает заплести косу своей матери, становится обернувшись к ней спиной на колени, когда та сидит на лавке, и начинает тихонько петь или причитать …
Во время причитания невеста порой плачет навзрыд, слезы бегут из глаз матери и все домашние едва сдерживают рыдания. Когда же приходят к невесте подруги – девицы, она и перед ними принимается плакать. Снова расплетает косу, становится перед кем-нибудь на колени, и вся сцена проигрывается вновь. Интересно, что привывания эти поются всякий раз неодинаково; здесь имеют значение способность к импровизации, настроение невесты, отношение ее к девушке, которая плетет ей косу. Странным кажется и то, что после «воя», едва закончив последний стих, невеста готова тут же смеяться. Причем улыбка и смех ее непритворны, как непритворны и рыдания. Довольным настроением невеста дает знать, что довольна брачным выбором родителей и не сомневается в своем будущем счастье.
… В воскресенье после обеденного сна к дому Лаврентия подъехал жених. Невеста в это время сидела с подругами в горнице без всякой работы, потому что день был праздничный. Когда ей сказали, она вышла встретить гостя и ввела его в дом. Жених поздоровался, помолился на иконы и потребовал у невесты принести тарелку для подарков: когда принесли он выложил на нее кирпич чая, кусок сахара фунта на два, два серебряных двугривенника, потом поцеловал невесту и сел рядом с нею на стул, который ему уступила одна из подруг. Для жениха поставили самовар, наполи его чаем и поднесли рюмку водки. Напившись чаю, жених встал со своего места и пригласил невесту прокатиться с собой по селу. Невеста одела шубу, завязала платок и, попрощавшись с подругами, поехала кататься. Подруги разошлись, а молодые катались до самых сумерек. Такие катания жениха с невестой бывают перед свадьбой во всякий праздничный день; и каждый раз они сопровождаются одним и тем же ритуалом: подарки, поцелуи, угощение чаем …
Приближалась последняя неделя мясоеда. Коротушкины (родители жениха) вернулись уже из Томска. В субботу сполошной недели старики посоветовались и порешили, чтобы в завтрашний день в воскресенье вечером быть хлебосолью и девичнику, а в понедельник – и самой свадьбе…
Источник:
Григоровский Н.П. Очерки Нарымского края// Отт. Записки Западносибирского отдела РГО. 1887. Т. IV.
Крестовоздвиженский собор в Нарыме. Начало XX в.

31 марта 1940 года.
Двенадцатой советской республикой стала Карело-Финская ССР, когда к Карельской АССР были присоединены захваченные в ходе советско-финской войны финские территории (просуществовала в этом статусе до 1956 года, ныне Республика Карелия в составе РФ).
После присоединения части приграничных территорий Финляндии, полученных СССР по Московскому мирному договору, завершившему советско-финскую «зимнюю» войну (1939—1940), 31 марта 1940 года в Москве состоялась VI сессия Верховного Совета СССР (Верховный Совет СССР 1 созыва).
На этой сессии был принят закон о преобразовании Карельской Автономной Советской Социалистической Республики РСФСР в Союзную Карело-Финскую Советскую Социалистическую Республику и о передаче КФССР большей части перешедших от Финляндии территорий.
В состав КФССР была включена большая часть Выборгской губернии (территории на Карельском перешейке и в Северном Приладожье), а также территория Салла-Куусамо (части общин Салла и Куусамо).
В соответствии с решением VI сессии Верховного Совета СССР, внеочередная сессия Верховного Совета Карельской Автономной ССР, состоявшаяся 13—15 апреля 1940 года, приняла закон о преобразовании Карельской АССР в Карело-Финскую ССР, о выборах высших органов власти, избрала конституционную комиссию для разработки проекта конституции Карело-Финской ССР.
Летом 1940 года на переданных в состав КФССР бывших финских территориях были образованы семь новых районов — Выборгский, Кегсгольмский, Куркиёкский, Питкярантский, Сортавальский, Суоярвский и Яскинский районы, а также три сельсовета — Алакурттинский, Кайрольский и Куолаярвский, включённые в состав Кестеньгского района.
Карело-Финская ССР стала на тот момент 12-й союзной республикой СССР, в связи с чем были внесены изменения в Конституцию СССР.
Столицей КФССР остался город Петрозаводск.
После этого Мурманская область стала полуанклавом РСФСР, не соединённым с остальной её территорией.


https://vk.com/wall-116764772_115077

ТРАДИЦИИ КОЛЛЕКТИВНОЙ ВЗАИМОПОМОЩИ ПРИ ОБРАБОТКЕ ЛЬНА И ПРЯДЕНИИ У РУССКИХ ПЕРМСКОГО ПРИКАМЬЯ
(автор статьи Александр Васильевич Черных)
"При множестве локальных традиций и обычаев, бытование которых было ограничено границами определённых уездов, существовали и те, что распространены были повсеместно. Одним из таких действ у наших предков являлись "помочи" - общинное выполнение работ на благо определённого хозяина. Порой они были вызваны несчастьями - пожарами, болезнями, когда соседи приходили на помощь обездоленной семье. Но обычно "помочи" устраивались для выполнения тяжелых работ: строительство дома, битие печи, заготовка леса...
Детально описанные в статье А.В.Чёрных женские "помочи" не только дают нам представление об этой интереснейшей традиции, но и знакомят читателя с технологией прядения и народными запретами, связанными с производством нитей.

"Обработка льняного волокна и прядение были одним из самых трудоемких и затратных технологических процессов в производстве текстиля. От посева льна до изготовления ткани и шитья одежды нередко проходил целый год, включающий полный производственный цикл. Самыми сложными и длительными при этом были процессы подготовки льняного волокна (кудели) и прядения, исполнявшиеся в русских традициях Пермского Прикамья исключительно женщинами. Именно этим обусловлено бытование коллективных женских помочей для выполнения подготовки льняного волокна, а в некоторых случаях и прядения.

Процесс обработки льна и приготовления льняной кудели начинался осенью, после того как лен был убран с поля, обмолочен и расстелен на полях. Эти технологические процессы проводились каждым хозяйством самостоятельно. Помочами, как правило, выполняли уже следующий цикл подготовки льняного волокна: лен мяли, трепали и чесали. В осеннем периоде обычно не было конкретной даты, с которой начинали уборку льна и подготовку кудели. Лишь в некоторых традициях эти процессы связывали с праздничными датами осени: «Рвали лён на Ильин, вешали на вешала сушить, в Спасы - колотили, в сентябре, когда дожди, слали на покосы» (Куединский р-н, д. Альняш).
Мять, трепать и чесать лен начинали в конце сентября или октябре. В некоторых случаях датой начала обработки льна выступает праздник Покрова (14.10): «Копотихи были осенью, уж после Покрова, когда начинают мять».

У русских в Пермском Прикамье для подготовки льняной кудели повсеместно устраивали помочи, наиболее распространенным термином для которых в пермских диалектах был "копоти'ха". «Копотихи были, лён трепали, чесали, пачесали, в сентябре делали»; «Раньше-то куделю делать соседей звали на помощь. Копотихой это называлось. Копотиху-то в бане делали. Пыли было столько! Копотиха-то только на лён. На копотихе-то лён чесали и трепали, мяли» (Соликамский р-н, д. Кузнецова.
Такое название помочи происходит от слова «копоть» - пыль, что осознается самими информаторами: «В банях по-чёрному больно пыльно было, вот, пыль, копоть, вот и копотиха» и подтверждается значительным объемом диалектного материала: «Потом начнешь трепать лён... Копоть такая - тебя не видно»; «Вчера пол мыла, а уж сегодня опять копоти полно»; «Сегодня сбрызнуло, дак только копоть смочило на дороге».
Копотихами именовали не только помочи, устраиваемые на добровольных началах, но и коллективную обработку льна по найму: «Копотиха, когда лён мяли. Хозяин для этого девок нанимал» (Суксунский р-н, с. Советна). Копотихами называли и самих участниц помочей по обработке льна: «Раньше копотихам-то шибко работы много было».

Другие термины, используемые для обозначения помочей, единичны.
"Су'прядка". «Супрядки были, собирались лён мять»; «С октября мять начинали, не в одном дому, друг другу помогают, супрядка говорят». Хотя этот термин чаще всего обозначает в Прикамье помочи, организуемые для прядения.
"Куде'льница, куде'льнича". «Кудельнича - собирались коноплю мяли, лён». Название, несомненно, происходит от номинации «кудель», что обозначает льняное волокно. С этим термином связано также использование термина кудельничать, в значении «готовить льняную куделю»: «Пойдешь кудельничать - лён мять, трепать»; «Раньше собирались кудёльничали в бане» (Суксунский р-н, с. Брёхово); «Я вот думаю, сейчас кудельничать надо и потом мять, лён мять».
Копотиха была исключительно женской помочью, на нее приглашали девушек и женщин. Существовали варианты и девичьих помочей, однако в этом случае обычно они не помогали друг другу, а работали на одного хозяина за плату или за другое вознаграждение. Копотихами мяли, трепали, реже и чесали лен. Каждая участница обычно шла на помочь со своим инструментом - мялкой и трепалом.
Копотихи, как правило, собирали по очереди: «Сёдня у одного, завтра у другого». Каждая женщина, отработавшая на помочи, устраивала затем свои: «Заминают - мнут тому, кто был у тебя на копотихе». Если же какой-либо участнице копотихи помочь не требовалась, с ней рассчитывались куделей: «Если у меня льна нет, я иду на копотиху, мне лён дают»; «За работу рассчитывались кто льном, кто дровами»; «Льном отдают, кому мять не надо, тем взамен кудели отдают»; «Которы куделей, которы деньгами возьмут».

Девичьи помочи по обработке льна обычно проводились за угощенье: «Приглашаемые на работу девицы работают не за плату, а за угощенье и возможность повеселиться, так как после работы получают избу в свое распоряжение на всю ночь и приглашают своих кавалеров».
Обычно копотиха проходила в таком порядке. Утром хозяйка вела работниц в ограду, рассаживала по скамьям, распределяла, кто какой работой будет заниматься, и раздавала лен. Количество льна, которое необходимо было переработать, считалось «банями». Накануне копотихи хозяйка топила баню, где сушила льняные снопы. Высушенные в одной бане снопы и составляли «норму» копотихи. Обычно помочь проводилась в один день. Однако в некоторых случаях часть работы оставлялась на следующее утро: «В один день изомнешь, отреплешь, а утром чесать идешь».
В процессе работы хозяйка один или несколько раз угощала занятых в помочи прямо на улице: «Копотихи делали, лён мять, трепать. Сидят, треплют. Баб кормят, тут принесут во двор масла чашку, сметаны, хлеб мягкий, им макали». В холодное время поили горячим пивом: «Горячим пивом поили, пиво согреют с сахаром, но и подают».
В некоторых районах копотихи обязательно сопровождались исполнением песен: «Как не пели, целый день сидишь, целый день поют песни». В 1920-е гг. полный репертуар песен, исполняемых на копотихе в деревнях по р. Вильва (Добрянский р-н), был зафиксирован и опубликован пермскими фольклористами. В репертуар входят плясовые, лирические, а также хороводные песни. Из хороводов на копотихе исполняются довольно известные «Во лузях...», «Во поле берёза стояла...», «Как ходил, гулял Ванюша...».

Обязательным атрибутом копотихи были угощение и вечер после работы. Иногда женщины собирались на вечер со своими мужьями. «Вечером поужинают, охота - песни попоют»; «Созовут девок, оне поработают, потом домой сходят, переоденутся и к хозяйке обратно идут. А в доме у ней уж угощенье стоит, вот гулянье и начинают» (Чайковский р-н, д. Ольховка).
Угощенье и вечер были важной частью и девичьей копотихи, превращаясь с приходом парней в настоящее молодежное игрище. Однако парней за стол обычно не садили, а приглашали в избу после застолья. «Когда уже девицы после ужина начнут выходить из-за стола, кто-нибудь (побойчее) выходит на крыльцо и говорит: ,Дожалуйте, удалые добрые молодцы, в избу!". Молодежь толпой и с шумом входит в избу». По наблюдениям, в 1930-е гг. репертуар песен и игр, исполнявшихся на вечере, включал плясовые и игровые песни, танцы «ланце».
По окончании полевых работ и подготовки льняной кудели начиналось прядение - самый длительный процесс во всей технологии обработки льна. Прясть начинали обычно с Покрова и заканчивали к началу Великого поста. Наиболее благоприятным периодом для прядения считался пост, наделенный символикой сакрального времени. Нитки, спряденные в период между постами, считались некрепкими, так как пряли их «молосными» руками. Про такие нитки часто говорили: «В Мясоед напрядёшь - нитки мыши съедят, они молосные». В период между постами, в тех традициях, где были распространены представления о запретности прядения в Мясоед, готовили только грубые нити на половики, мешки и полога. В календарном цикле Филипповский / Рождественский пост (с 26.11 до 7.01), чаще всего называвшийся в народе Филипповками, обычно был основным периодом прядения.
Существовали и особые календарные периоды, в которые было запрещено прясть: Святки и Масленица. Это можно объяснить не только широко распространенными представлениями о запрете на работу в праздничные дни, но и поверьями, что в эти периоды прядением занимаются мифологические существа. Среди русских и других восточнославянских народов запрет на прядение в Святки закреплен в многочисленных рассказах о его нарушителях. У русских Прикамья подобные представления известны не были. Старожилы объясняют, что не занимались прядением в это время, потому что в Святки разрешались молодежные игрища без работ «прясть-то некогда», хотя в некоторых традициях запрет на прядение не распространялся на Святки. Строгого запрета на прядение в Масленицу не существовало, однако повсеместно считалось, что спряденные в это время нитки впрок не пойдут.

В обычной неделе запрет на прядение распространялся на праздничные дни и воскресенье: «В праздники, в воскресенья не пряли»; «В воскресенье и праздники прясть нельзя». При этом «запретным» временем для прядения считался канун праздника и воскресенья, а также утро праздничного или воскресного дня: «На праздник не прядёшь, в субботу вечером и в воскресенье. В воскресенье вечером на понедельник уже можно». В Прикамье не сохранились представления о запретах на прядение в пятницу, известные в других регионах России, соответственно; не развились представления о Параскеве Пятнице как покровительнице прядения и ткачества. Сюжет о запрете на прядение в пятницу сохранился лишь в песенном фольклоре: «В воскресенье я на ярмарку ходила, веретёна, кудели купила... Эй, да в пятницу не прядут, не мотают...».
Можно предположить, что прежде все работы, связанные с прядением, и их распределение в ходе традиционного календаря, представляли более четкую структуру; что крестьяне и сами более строго придерживались сложившейся структуры в рамках традиционного календаря. Однако материалы рубежа XIX - нач. ХХ вв. свидетельствуют о значительной деформации представлений о связи того или иного периода с процессом обработки льна, прядением и ткачеством. В значительной части районов Прикамья не известен запрет на прядение в Святки и Масленицу, не зафиксированы представления о посте как наиболее благоприятном для прядения времени.

С особенностями регламентации времени для прядения связано также проведение коллективных помочей для прядения, которые известны в Пермском Прикамье как су'прядки, су'претки, су'пряди, а в единичных вариантах - как куде'льнича, посиде'лок. Помочи для прядения льняной кудели широко были распространены у русских и других регионов. В полевых материалах отмечены также супрядки, которые собирались не для прядения льняной кудели, а для переработки и прядения шерсти, хотя они были редки по сравнению с льняными: «Лён помогали друг другу прясть. Супрядкой это называлось. И шерсть-то тоже собирались вместе прясть» (Верещагинский р-н, д. Кузнецово).
Супрядки собирались, как и обычные посиделки, во время Филипповского поста или в мясоед до Масленицы. Основные причины, заставлявшие собирать помочь, - это нехватка рабочих рук (если в семье, например, одни парни), большое количество льняной кудели, зажиточность хозяев. Обычная супрядка во многом повторяла другие женские помочи. Приглашенные на супрядку собирались в доме хозяйки, каждая участница шла на помочь со своей прялкой, получала от хозяйки льняную куделю «...хозяйка раздаст куделю, каждый прядёт не своё, а хозяйкино.» ; «Супрядки -прядут вместе зимой женщины. Соседи, кого позовут, так брали с собой пряху». В продолжение помочи женщины и девушки сидели и пряли. Все спряденное в течение супрядки из кудели хозяйки, поступало в ее распоряжение.

Продолжительность супрядки варьировалась, что зависело не только от сложившихся традиций и объема работы (количества кудели, которую необходимо напрясть, и формы супрядки). Супрядку могли проводить в течение всего дня, с утра и до вечера, на супрядку могли пригласить только в вечернее время. Супрядка могла проходить в течение одного или нескольких дней. Часто супрядку, проходившую в один день, называли обыденной супрядкой. Этим термином называли также помочь, которая по ее итогам не заканчивалась угощением: «Обыденная супретка без пьянки, необыденная - с пьянкой». Супрядку, на которую приглашались одни девушки, называли девичьей: «Девичья супрядка - только девки собирались».
Для многих районов Пермского Прикамья характерен также вариант разносной супрядки, распространенный в русских традициях и других регионов: «Нередко участницы супрядок получают определенное количество волокна, прядут его у себя дома и лишь затем, принеся спряденные нитки, собираются для ужина и забав. Некоторые даже не берут волокно, а прядут моток ниток из собственного льна и, принеся его, получают право участвовать во всех развлечениях». Подобный вариант проведения супрядки характерен для многих районов Пермского Прикамья, а термин разносная супрядка бытовал в Суксунском р-не Пермского края: «Если хозяйке некогда самой делать, прясть, куделю делать, она разносила по домам. Дома делали, в воскресенье к ней приходили, отдавали работу, их угощали».

С напряденным дома мотом ниток женщины могли не только участвовать в разносной супрядке, но и прийти на вечер обычной супрядки, если по каким-то причинам не могли в ней участвовать: «Иногда дома напрядут - со своим мотом идут погулять, если хотят, хозяйке этот мот отдают, или у хозяйки лён берут, прядут дома и гулять идут. Вечером уже и мужики гулять придут. Не один вечер так пряли. Вечером на стол накрывали. Гости сядут. Кто в гармонь играет, прядут, шутят».
Длительный период прядения обычно заканчивался весной, к началу Великого поста. В Великий пост обычно супрядок уже не собирали, и начинали подготовку к ткачеству.

Таким образом, помочи, связанные с обработкой льна, прядения и ткачества, были приурочены к двум технологическим процессам: приготовлению льняного волокна и прядению. Обычаи, бытовавшие в Пермском Прикамье соотносятся в общих чертах, с обрядностью обработки льна, известной в других регионах проживания русских. Региональные особенности в Пермском Прикамье проявляются преимущественно в форме местных локальных вариантов."

(фотографии для иллюстрации статьи я собрал из разных регионов - дабы было интереснее их разглядывать)

РОЛЬ ПЕЧИ В ПОХОРОННО-ПОМИНАЛЬНОЙ ОБРЯДНОСТИ И НАРОДНОЙ МЕДИЦИНЕ КАРЕЛ
(авторы статьи: Каракин Евгений Валентинович - старший преподаватель кафедры прибалтийско-финской филологии ФГБОУ ВО «Петрозаводский государственный университет» и Пашкова Татьяна Владимировна - доктор исторических наук, заведующая кафедрой прибалтийско-финской филологии ФГБОУ ВО ««Петрозаводский государственный университет»)

"Обряды жизненного цикла, включая похоронно-поминальные традиции, а также народная медицина карел неоднократно становились предметом исследования отечественных, финских и эстонских ученых. Однако некоторые особенности этапов перехода из одного мира в другой, погребения, возвращения с кладбища, поминок, а также иррациональных способов лечения остались вне поля зрения исследователей. Авторы статьи предприняли попытку восполнить этот пробел. Речь идет об особенностях функционирования печи как проводника между земным и загробным мирами в похоронно-поминальных обрядах и народной медицине карел. Ранее к данной проблеме на карельском материале никто не обращался, что определяет научную новизну исследования.
В трудах отечественных и финских ученых содержится ценнейший фольклорно-этнографический материал по похоронно-поминальной обрядности и народной медицине карел. Из работ отечественных исследователей нами использовалась монография Ю.Ю.Сурхаско, внесшего значительный вклад в изучение духовной культуры карел, «Семейные обряды и верования карел: Конец XIX - начало ХХ в.». В монографии на карельском материале рассматриваются родильная и похоронно-поминальная обрядность, а также религиозно-магические элементы традиционной семейной обрядности. Большой интерес представляет также исследование выдающегося фольклориста У. С. Конкка «Поэзия печали. Карельские обрядовые плачи», посвященное карельским обрядовым причитаниям в похоронном и свадебном обрядах. Сборник текстов финского языковеда П Виртаранта "Vienan kansa muistelee" («Беломорский народ вспоминает») является энциклопедией народной жизни беломорских карел.

Похоронно-поминальная обрядность -важнейший комплекс обрядов, завершающих жизненный цикл человека и направленных на благополучный переход из земного в загробный, или иной, мир. Карелы называют похороны «второй свадьбой», «грустной свадьбой», но в отличие от свадебной похоронная обрядность является более консервативной и устойчивой к трансформациям. Это объясняется тем, что в похоронно-поминальных обрядах в качестве инициаторов и хранителей ритуала преимущественно выступают представители старшего поколения, в то время как свадебная и родильная обрядность связана с представителями младшего поколения.
Фигурирующим во многих обрядах карел предметам быта или представителям фауны приписывалась способность быть проводниками между земным и загробным мирами. Согласно данным по карельской народной медицине, собака, змея и ворона имеют связь с иным миром, в котором находятся болезни. Именно поэтому, например, собака использовалась в лечебных обрядах с целью перемещения заболевания посредством этого животного из мира людей в иной мир. Из предметов быта с культом предков ассоциировались печь и печная утварь, которые наделялись апотропейными функциями и играли важнейшую роль в заключительном обряде жизненного цикла человека. Иногда в одном обряде использовались и печь, и представитель животного мира.

Печь фигурировала на всех стадиях похоронно-поминального обряда, начиная с самой кончины человека. По народным представлениям, смерть наступает в тот момент, когда душа покидает тело. Случается, что человек не может умереть и мучается перед кончиной, бьется в агонии. Как говорят карелы: "смерть самая тяжелая работа". Для обозначения такого состояния в карельском языке существует выражение: "душа не может покинуть тело, застревает (букв.: убегает, пускается в бегство)". Согласно верованиям карел, если душа не может выйти, она возвращается в тело умирающего. Это может произойти, когда нарушается тишина в избе. Любой шум может «спугнуть» душу. Умирающего не оставляли одного, кто-то должен был «сторожить» его душу. Тем, кто оставался рядом с отходящим в иной мир, было запрещено разговаривать. Причиной тяжелого ухода могли быть незаконченные дела умирающего, о которых он думал и мучился. Чтобы облегчить кончину, незавершенное изделие или шитье сжигалось в печи. Однако в некоторых районах Карелии (например, в Сегозерье) незаконченные рукоделия доделывались за покойника, пока тот находился в избе. Грешная жизнь умирающего также могла стать причиной длительной и мучительной кончины.
Наступление смерти наблюдали по движению воды в миске, которую ставили рядом с умирающим: колыхание воды означало, что душа вышла. Если при выходе душа застревала, то умирающий начинал хрипеть. В таких случаях для облегчения кончины повсеместно на территории Карелии прибегали к элементам уподобительной магии с использованием печи. Открывали дымоволок, трубу, а с появлением печных вьюшек и их. Кроме того, на крыше над тем местом, где лежал умирающий, поднимали доски (иногда также открывали окна и двери). Это делалось для того, чтобы душа, вылетая, не снесла заднюю стенку дома. Данный обряд был широко распространен и у восточных славян и финнов. Открытые печная труба, окна и двери служили выходом для души. По народным представлениям, печная труба, как и сама печь, - это канал между земным и иным мирами. В переходе из одного мира в другой прослеживается мотив пути. Открывание трубы является устранением препятствий на пути души и раскрытием ворот в иной мир.

В некоторых карельских лечебных обрядах одновременно фигурируют печная труба и собака. Это связано с тем, что они ассоциировались с загробным миром, в который карелы пытались отправить болезни. Например, в Петрозаводском уезде при лечении рахита у ребенка знахарка брала с собой в баню младенца и щенка и парила их поочередно. Затем щенка бросали в печную трубу и при этом произносили: "Kunne kudzu, sinne koiran vahnus!" «Куда щенок, туда и собачья старость!» (koiran vahnus - 'рахит (букв.: собачья старость)').
После кончины покойник три дня находился в избе, и к нему приходили проститься родственники и соседи, принося с собой стряпню: рыбники, калитки, сканцы. Позднее ритуальную выпечку стали заменять буханки хлеба, печенье, пачки чая и т. д. По мнению У.С.Конкка, данный обычай может быть связан с запретом топить печь, пока в избе находится покойник. Объяснением этому может служить и польское поверье, согласно которому душа, прежде чем уйти на «тот свет», пребывает на покаянии в печи определенный срок, поэтому нельзя жарко топить печь.
По поверьям, душа, отделившаяся от тела, три дня находится в доме и, сидя на печном столбе, наблюдает за подготовкой тела к похоронам. Душа все видит и слышит, поэтому о покойнике говорят или хорошо, или ничего. Душа не случайно выбирает это место, ведь печь, как и подпол, в верованиях карел тесно связана с культом предков. Когда-то прародительницу рода было принято хоронить под печью в подполе жилища. В дальнейшем она становилась духом-покровителем для своих потомков.

Печь сопровождала человека на протяжении всего жизненного пути. Считалось, что он нуждается в ней и в мире ином. Подтверждением этому служит наличие очагов, сложенных из камней, в древних погребениях, обнаруженных во время археологических раскопок.
Гроб является последним пристанищем человека. Связь понятий «гроб» и «дом» наблюдается в одном из названий гроба в карельском языке: 'дом мертвых'. На это же указывают существовавшие у карел причитания, обращенные к гробовщикам, в которых содержалась просьба стесать гроб - вечное жилище покойника с элементами реального дома: с окном хоть с петушиный глазок и печью хоть с ласточкино гнездышко.

По народным представлениям, покойник будет мерещиться домочадцам, если солому, на которой он лежал, его постельные принадлежности, щепки от гроба и прочий мусор сжечь в печи. Поэтому все это сжигалось на улице до похорон. Согласно поверью: куда дым от сжигания щепок направлялся, там и следующий покойник.
Умерших от падучей болезни и покойников, страдавших при жизни психическими заболеваниями, не мыли и клали в гроб ничком. Поднимали тело в гроб с помощью кочерег, не прикасаясь руками. Использование кочерги здесь не случайно. Верили, что так болезнь уйдет с покойником и не останется в роду.
Перед выносом покойника из дома плакальщица от его имени причитала, прощалась с домом, в том числе с печью как одним из важнейших элементов избы. Просила прощения за свое возможное неуважительное отношение к ним при жизни, желая обеспечить себе покой в ином мире. Так, в причитании, записанном в д. Салменица Пряжинского района, у покойника спрашивают о том, как встретили его прародители, уложили ли на теплую печь, истопили ли баню. Все это свидетельствует о том, что печь являлась неотъемлемым атрибутом и земной, и загробной жизни.

С целью защиты домочадцев от влияния "калму" (букв.: могила, смерть) - болезни, которая, по поверью, приставала от кладбища или покойника, на то место в избе, где стоял гроб с покойником, клали или бросали железный предмет (кочергу, ухват, крюк с шестка) и сыпали горячую золу. Все эти предметы были не просто железными, они еще имели и прямое отношение к печи, что усиливало их оберегательную функцию. Отправляясь на кладбище, близкие родственники покойного для защиты от "калму" в качестве индивидуальных оберегов завязывали в концы головного или шейного платка мелкие камешки, найденные в печи. Вернувшись домой, эти камешки бросали под печь. У сегозерских карел существовал обычай заглядывать в подпол и подпечье со словами: «Как эта темень исчезает, так и ты исчезни из моего сердца, из моей головы...», чтобы меньше тосковать по усопшему.

Наиболее распространенным способом очищения от калму по возращении с похорон было очищение водой или огнем. На территории Карелии повсеместно зафиксирован такой элемент обрядности, как прикладывание рук к печи: ладонями или ладонями и их тыльной стороной. Касаясь печи, приговаривали: «Покойник остался в земле, мы ищем теплую печь». Вепсы, вернувшись с кладбища, первым делом касались руками печи, считая, что таким образом приобщаются к «теплому» миру живых и очищаются от соприкосновения с «холодным» миром мертвых. Среди карел бытуют разные мотивировки данного обряда: «чтобы покойнику было теплее», «чтобы передать привет с кладбища предкам, захороненным под печью», «чтобы не тосковать по усопшему, чтобы не бояться покойника, горестных воспоминаний и снов». Детям касание ладонями печи объясняли следующим образом: «чтобы руки не мерзли зимой». Этот обряд бытует в сельской местности Карелии и сегодня. За неимением печи в современных квартирах люди, соблюдая традиции, продолжают касаться руками батареи парового отопления, что указывает на архаичность обряда. Он известен и другим народам. Например, южные коми-пермяки для очищения от смерти и преодоления страха перед умершим, придя с кладбища, прикасались к печи и заглядывали в нее. Мордва заглядывала в печь, чтобы не бояться покойников. Обряд знаком и восточным славянам. По народным представлениям, человек, прикоснувшись к любым деталям очага, автоматически попадал под покровительство хозяев дома.
На поминки (сорочины и годовщину) покойнику стелили постель на теплой печи, думая, что ему будет приятно погреться после холодной могилы. На печи же накрывали импровизированный стол.

Заключение
В похоронно-поминальной обрядности карел переплелись языческие и христианские элементы. Фигурирующие в похоронно-поминальных обрядах и народной медицине предметы быта и некоторые представители фауны наделялись способностью быть проводниками между земным и загробным мирами. В некоторых карельских лечебных обрядах одновременно фигурируют печная труба и собака. Это связано с тем, что они ассоциировались с загробным миром, в который карелы пытались отправить болезни. У карел, как и у других финно-угорских и славянских народов, существовали культ огня и культ предков. Из элементов карельской избы с культом предков ассоциировались печь и подполье, которые наделялись апотропейными функциями и играли важнейшую роль в заключительном обряде жизненного цикла человека. Несмотря на трансформации, некоторые элементы похоронно поминальной обрядности сохранились и бытуют в сельской местности до сих пор."

Николай Телегин "Записки о Русском Севере"
https://vk.com/wall-167661875_20214