История про сапоги

Мой дед Максим жил перед войной на небольшом украинском хуторе. Всего две
крепких крестьянских семьи. Соседи шили мешки (сидоры) и фамилия у них
была Сидоренко. А мои предки лудили жестяные емкости - ночвы - по типу
детских ванночек. Фамилия соответствовала продукции - Ночвай.
В июле 1941 года деда призвали в армию. Ему повезло не сгнить в котлах
первых военых неудач, а еще он успел узнать, что бабушка уже носит под сердцем его
первенца, которому спустя двадцать три года предстоит стать моим отцом - но, тогда он,
конечно, не мог заглядывать так далеко. Все, что он знал и умел в то время,
могло привести его только в одно место - действующую армию, и только в одном
качестве - простой пехотный рядовой красноармеец.
Для пехотинца, который пешком идет до Берлина, одним из самых важных
инструментов военного ремесла являются его собственные ноги. Их нужно беречь и в атаке,
и на марше. Ехать на попутном танке тоже можно не всегда. Известны случаи, когда вконец
обессилевшие трудяги войны падали сонными на дорогу и погибали под гусеницами. Самый
простой способ позаботиться о ногах - это иметь удобную и надежную обувь. У деда
где-то нашелся земляк (или просто природная предприимчивость сработала), в общем,
разжился он шикарными, добротно сделанными, хромовыми "офицерскими" сапогами.
На Курской дуге были не только лобовые танковые сшибки, но и планомерное
перепахивание немцами наших пехотных позиций. К 1943 году немец уже пуганый был и знал,
что одиночный окоп может грозить "молотовским коктейлем" в корму. Поэтому бравые
панцеры старались любую угрозу свести к минимуму. Разворачивались над окопом пару
раз, закапывая гусеницами бойца. Так и с моим дедом случилось. Но потом наши отбили
танковую атаку и пошли санитары собирать раненых и убитых. Идут два таких лба по
"лунному пейзажу" и вдруг видят хороший сапог... А санитары ведь тоже пехота, им тоже
обувка качественная нужна. Стали раскапывать второй сапог, а боец-то дышит, хоть и
израненый весь... В общем, принесли деда в медчасть, а сапоги ему к шее привязали
и записку оставили, мол, береги, солдат, свои сапоги, они тебе жизнь спасли!
Дед Максим дошел до Берлина, вернулся на Родину к сыну, которого не видел
четыре года, поставил свои сапоги в угол и зажил простой крестьянской жизнью без подвигов
и геройских поступков.
Дети в деревне не знают городских развлечений. Если человек ходит, то он уже
работает. Этому человечку еще нормальных штанов не положено, но он уже гусей хворостиной
погоняет и выполняет общественно значимые поручения. Вот так и моему отцу пришлось со
временем заняться пастушеским ремеслом. У пастуха, которых на селе немало, есть
возможность социально выделиться - заиметь самое крутое, по сельским меркам,
"орудие производства", т.е. яркое, запоминающееся, вызывающее острую зависть у
коллег. Для пастуха таким предметом является кнут. Если его сплести из ярких и
блестящих кожаных полосок, которые можно нарезать из ненужных и давно неиспользуемых
хромовых сапог, стоящих в углу, то есть неплохой шанс сразу приобрести ощутимый вес
в местном обществе!
Когда дед Максим обнаружил святотатственное уничтожение семейной реликвии,
мой отец был бит кочергой и бежал из дома аж до самого Павлодара, где поступил в техникум,
потом, отслужив в армии, окончил военое училище и, будучи молодым лейтенантом ждал
поезда на перроне крупного ж/д узла, чтобы уехать в отпуск и, наконец, помириться с отцом.
Как известно, в советских вагонах имелись четырехместные купе. Одно место занял мой отец,
а на трех остальных разместилась семейная пара с семнадцатилетней дочерью. Ехать было трое
суток. В общем, через полтора года родился я.
Дед Максим умер незадолго до 65-летия Победы. Ему было 95 лет.