Ногин: Великий Устюг — Ленинград — Донецк

Долгое время одна из ветвей моей семьи оставалась для меня «белым пятном». В силу семейных обстоятельств и старых обид тема предков по этой линии была под негласным запретом почти 40 лет. Информация выдавалась дозированно, а на многие вопросы ответом была тишина.

Всё изменилось, когда я сам вошел в тот возраст, в котором мои предки принимали свои самые важные решения. Стало понятно: чтобы разобраться в себе, нужно сначала разобраться в своей истории.

Эта ветвь оказалась самой сложной. За скупыми фамилиями в архивных справках приоткрылась дверь в настоящую драму. Моя семья прошла через всё, чем был отмечен прошлый век: Октябрьскую революцию и раскулачивание, каток репрессий 30-х годов и ужас блокадного Ленинграда. Была и война, и тяжелейшее послевоенное время, когда люди теряли друг друга и годами пытались найти дорогу домой.

Путь от «я ничего не знаю о своем деде» до получения огромного массива данных занял годы. Но именно сейчас, собрав информацию от Вологодских архивов до уральских приисков, я понимаю, через что им пришлось пройти, чтобы мы жили сегодня.

Постепенно я буду делиться своими находками и тем, как именно удалось «пробить» эту стену молчания и восстановить события тех лет. Возможно, мой опыт поможет и вам найти ответы на ваши семейные вопросы.

История Бориса Ногина: Детектив на стыке двух семей и трех регионов

В генеалогии есть темы, к которым подступаешься годами. Для меня такой стала ветка Ногиных. Это не моя прямая фамильная линия, но это история моего прямого предка, которая десятилетиями оставалась в тени.

До 19 лет я не знал об этом человеке практически ничего. В моей семье тема Бориса Фёдоровича Ногина была под негласным запретом почти 40 лет. После развода моя бабушка уехала с Урала в Беларусь, и связь была полностью оборвана. Борис прожил долгую жизнь в другой семье, в Донецке, и я понимаю, что для его близких он — их муж, отец и дед, со своей сложившейся историей.

Но для меня, как для исследователя, было важно понять, что за человек стоял за этим молчанием.

Жизнь как сценарий для драмы Восстанавливать биографию Бориса пришлось по крупицам, через архивы. Настоящим откровением стала его рукописная автобиография 1955 года. Представьте 18-летнего парня, который описывает свою жизнь как хронику выживания:

1941 год: Семья встречает войну в Ленинграде. Отец Бориса гибнет на фронте.

Блокада: В хаосе осажденного города маленький Борис теряет мать. беспризорничество ,детдом, — тяжелейшие годы, о которых мы можем только догадываться.

Спасение: Мать нашла его только в 1954 году, спустя 13 лет. К тому моменту он уже был усыновлен собственным дедом в Великом Устюге.


Архивные находки и «Инвалид» Поиск — это всегда удача и помощь неравнодушных.

Запрос в школу №10 Великого Устюга принес неожиданную зацепку: в журналах 50-х годов в графе «отец» значился Фёдор Петрович Ногин, а место работы — «инвалид».

Благодаря помощи вологодского генеалогического сообщества выяснилось, что «Инвалид» — это не физическое состояние, а название артели в Великом Устюге. Один из участников чата совершенно бескорыстно нашел в архиве личное дело моего прапрадеда на 21 лист. Именно этот документ подтвердил: Борис официально получил отчество «Фёдорович» от своего деда при усыновлении, чтобы вернуться в семью после войны.

Родовое гнездо в Югринской Этот же документ вывел меня на деревню Югринская. Как оказалось, это родовое гнездо Ногиных, где они жили как минимум с первой половины XVII века. Потрясающий масштаб: от блокадного Ленинграда и шахтерского Донецка до северной деревни 17ст