Занкевичи и породненые с ними. Страница: 2

Продолжение

М,И. ЗАНКЕВИЧ. СИБИРЬ. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА. КОЛЧАК.

После того, как А.В. Колчаком было образовано Верховное Правительство Государства Российского, которое должно было координироват все боевые операции сибирских армий в Сибирь из Франции был приглашен генерл-лейтенант Н.Н. Головин в прошлом профессор Военной Академии Генерального Штаба. Колчак и его правительство рассчи тывали, что Головин получит должность военного министра и штаба Верховного главнокомандующего. Н.Н. Головин прибыл с пятью офицерами Генерального штаба, служившими в частях Русского Легиона во Франции, генерал-лейтенантом М. И. Занкевичем и полковниками Котовичем , Ракитиным , Базаревским и Григорьевым. В Сибирь Россию они плыли из Гавра (12 августа 1919) через Соединенные Штаты на пароходе "La Touraine"
В это время в Омске была тяжелая обстановка и многие верили, что прибывшие смогут стабилизировать положение. Н.Н. Головин не решился принять назначение и отбыл в Японию, ва оттуда назад во Францию. Пять офицеров, прибывших с ним были оставлены в распоряжение адмирала А.В. Колчака. Все они получили назначение во вновь созданное квартирмейстерское управление при Верховном правителе, во главе управления был назначен М.И.Занкевич, а его помощником В.В.Ракитин. Сначала Занкевич
Занкевич М. И. возглавлял штаб Колчака с 17.11.1919 по 04.01.1920. Штаб размещался в одном из вагонов специального поезда, в котором убыл из Омска адмирал Колчак. В это же время он приказал генералу Лохвицкому Н. А. подготовить и обеспечить прием и размещение в Иркутске правительства и своего штаба, включая и подбор помещений как для самого адмирала, так и для сопровождающих его членов правительства и штаба Главнокомандования. Одновременно генералу Лохвицкому было приказано предварительно подготовить переезд адмирала Колчака, его правительства и штаба в Читу, в Забайкалье, под защиту войск атамана Семенова, в случае если войска Русской (Сибирской) армии не остановят катящийся вал наступления Красной армии и им (войскам) также придется искать убежища в Забайкалье.

№ 2. Телеграмма генерала М.И. Занкевича Главнокомандующему союзническими войсками в Сибири генералу М. Жанену
Поезд Верховного прави теля 14 декабря 1919 года
Верховный правитель приказал мне поставить Вас в известность, что движение наших поездов продолжает встречать на каждом шагу препятствия со стороны чехов. За последние 24 часа мы прошли 90 верст. Одна из основных причин медлительности движения состоит в том, что нам не позволяют двигаться несцепленными поездами. Верховный правитель приказал мне попросить Вас дать распоряжения разрешить нам движение несцепленными поездами. № 239/р.
Начальник штаба генерал Занкевич.
Grondjis L. H. Le Cas-Koltchak, p.80.

№ 4. Телеграмма генерала М.И. Занкевича Главнокомандующему союзничскими войсками в Сибири генералу М. Жанену
поезд Верховного правителя 24 декабря 1919 г.
Докладывая о беспокойной ситуации на линиях железной дороги и о невозможности обеспечить достаточные меры охраны поезда Верховного правителя, который продолжает сохранять основы государства, я прошу Вас отдать приказ срочно следовать на восток от Красноярска поездам, обозначенным в моем письме, начиная с тех, которые названы как «Viedi» и «Ons». № 21500.
Генерал Занкевич.
Grondjis L. H. Le Cas-Koltchak, p. 112.
Сибирская заимка Шишкин В.И. 18.02.2013 Арест адмирала А.В. Колчака (декабрь 1919- январь 1920 г.)

М.И. Занкевич оставил воспоминания "Обстоятельства, сопровождающие выдачу адмирала Колчака революционному правительству в Иркутске"
Белое дело. Берлин, 1927, т. 2. С.148–157.
"«К началу ноября 1919 года армия правительства Колчака фактически уже перестала существовать, потеряв всякую способность к дальнейшему сопротивлению. Совершенно деморализованная, плохо одетая, она стихийно катилась назад, оставляя в руках противника богатую военную добычу и большое число солдат, передававшихся красным. Резервов, способных восстановить бой, не было.
Положение на фронте было совершенно безнадежно. Не лучше было оно и в тылу.
Вся огромная страна между Омском и Владивостоком находилась в состоянии сильнейшего революционного брожения, а целые ее области, расположенные вдали от магистрали, как то Барнаульский, Кузнецкий и Минусинский районы, северные уезды Забайкалья и часть Приамурья уже перешли в руки большевиков.
Ясно было, что революция на магистрали и захват ее с важнейшими центрами Сибири большевиками — вопрос самого короткого времени. Правительство адмирала Колчака доживало свои последние дни.
12 ноября, поздно вечером, верховный правитель, адмирал Колчак, покинул город Омск. 14 ноября утром Омск, после непродолжительного боя, был занят большевиками.
На протяжении от Омска до Тайги поезд адмирала Колчака двигался в непосредственной связи с армией, с штабом Главнокомандующего. На всех больших станциях поезд останавливался на продолжительное время. Адмирал совещался с командным составом армии, с местными властями. Все это до чрезвычайности замедляло движение поезда.
На ст. Тайга адмирал решил отделиться от армии и возможно скорее продвинуться в Иркутск, дабы предупредить надвигавшуюся в этом городе революцию.
Но было уже поздно.
За ст. Тайга пошли новые затруднения, поезда адмирала вошли в район эвакуации чехов, фактически захвативших всю железнодорожную линию в свои руки. Чехи спешили возможно скорее уйти из угрожаемой большевиками зоны. На почве открытого отказа чехов пропустить вне очереди поезда адмирала вышел целый ряд острых конфликтов с чешскими военными властями и войсками, что имело результатом огромные задержки в движении поезда адмирала. Так, в Красноярске чехи задержали адмирала на 6 дней, в течение которых шли бесконечные переговоры с ними о дальнейшем пропуске адмиральских поездов вне очереди; на 6-й день чехи, наконец, согласились пропустить вне очереди поезд с адмиралом и поезд с золотым запасом, остальные же поезда адмирала всего числом до 5-ти так и застряли где-то за Красноярском.
Адмирал, жестоко страдая морально от постоянных недоразумений с чехами, приказал атаману Семенову воздействовать на них угрозой не пропуска их эшелонов через Забайкалье; атаман Семенов, не отдавая себе отчета в слабости своих сил, слишком энергично принялся за воздействие на чехов и, к сожалению, довел впоследствии дело до вооруженного с ними столкновения, окончившегося неудачно для войск Семенова. Чехи, неправильно отождествляя действия Семенова с адмиралом, прониклись большой к нему неприязнью. Атаман Семенов своими действиями адмиралу не помог, а только сильно восстановил против него чехов, а частью и союзников, что и послужило одной из роковых причин его гибели.
Прибавлю к этому, что отношения между адмиралом и чехами давно уже имели весьма натянутый характер.
Недостаток угля, паровозов и постоянные недоразумения с чехами продолжали донельзя тормозить движение адмирала и за Красноярском, и только в 20-х числах декабря его поезд, равно как и поезд с золотым запасом, подошли к станции Нижнеудинск (1100 верст от Иркутска).
К этому времени обстоятельства уже приняли чрезвычайно трагический оборот для адмирала.
Через три дня после отъезда адмирала из Красноярска им была получена телеграмма от командира 1-го Сибирского корпуса, генерала Зиневича, в которой этот генерал, захватив с группой эсэров г. Красноярск, требовал от адмирала немедленного созыва Земского Собора и отречения от власти. Вместе с тем, распоряжением Зиневича была прервана связь адмирала с армией. Через несколько дней после этого события 1-я Сибирская армия, находившаяся в районе Красноярска, почти в полном составе перешла к большевикам. Армии правительства адмирала Колчака уже не было.
Не могу не упомянуть здесь еще об одном обстоятельстве, тоже имевшем тяжелые последствия для адмирала.
В начале октября началась эвакуация чехов от ст. Тайга. В конце сентября было приступлено к эвакуации Омска, откуда было выпущено около 300 эшелонов. За ст. Тайга головные эшелоны омской эвакуации уперлись в хвостовые эшелоны чехов, которые, стремясь скорее уйти на восток и совершенно уже перестав считаться с правительством адмирала и с самим адмиралом, отказались пропустить вперед русские эшелоны; это вызвало сначала приостановку движения русских эшелонов, а потом захват их большевиками; лишь около половины этих эшелонов были заполнены материальной частью — остальные эвакуировали, главным образом, семьи офицеров, а частью и солдат. Многие из этих семей погибли в ужасных условиях от голода, холода и сыпного тифа еще до захвата их большевиками. Гибель эшелонов с семьями нанесла огромный моральный удар офицерству армии и была одной из главных причин быстрого и окончательного ее разложения. Офицерство открыто роптало на адмирала. Адмирал обвинял чехов в предательстве. Чехи обвиняли адмирала в непредусмотрительности, заявляя, что еще в конце июля они довели до сведения правительства, что их эвакуация, которая должна была поглотить всю ничтожную провозоспособность жел. дор., начнется с 1 октября. Адмирал же говорил мне, что о предстоящей эвакуации чехов он узнал только в начале сентября.
Катастрофа с русскими эшелонами еще больше обострила и без того уже вконец испорченные отношения между адмиралом и чехами.
Остается пожалеть, что эвакуация Омска была начата столь поздно. Мне известно, что адмирал хотел начать эвакуацию Омска еще в конце июля; однако эта мысль встретила решительную оппозицию в Совете Министров, который в своей слепоте, совершенно не отдавая себе отчета в обстановке, вынес приблизительно такую формулу по сему вопросу: «Эвакуация Омска дурно отразится на моральном состоянии армии, к тому же в ней не встречается и необходимости, ибо Омск не может быть сдан и не будет сдан».
К сожалению, адмирал, вопреки своему убеждению, подчинился мудрому решению сих государственных мужей.
Не менее трагичны были и события внутри страны.
Иркутск, после нескольких дней боя, перешел в руки новой революционной власти, именовавшей себя правительством политических бюро, по существу то были эсеры, но уже дышавшие на ладан под угрозой скорого захвата власти большевиками; все города и важнейшие поселения на магистрали к западу от Иркутска перешли во власть местных правительств, явно большевистского типа. Самая же магистраль в это время всецело находилась в руках чехов, единственной организованной вооруженной силы, с которой все эти новоявленные правительства очень и очень считались.
При такой обстановке рано утром, в 20-х числах декабря, поезд адмирала подходил к ст. Нижнеудинск. В версте от ст. поезд был остановлен сигналом. Дежурный офицер с паровоза доложил мне, как начальнику штаба адмирала, что ко мне явился чешский майор в сопровождении 2-х офицеров и сообщил, что согласно полученному им из штаба союзных войск в Иркутске приказанию поезд адмирала и поезд с золотым запасом должны быть задержаны на ст. Нижнеудинск до дальнейших распоряжений.
На мой вопрос, как надлежит понимать это распоряжение и что предполагает он предпринять во исполнение полученного приказания, чешский майор (командир чешского ударного батальона, майор Гассек) заявил мне, что он намерен разоружить конвой адмирала. Я ответил ему, что абсолютно не согласен на эту меру и предложил майору запросить по прямому проводу дополнительных указаний и разъяснений штаба союзных войск.
Адмирал, которому я немедленно доложил о происшедшем, одобрил мои распоряжения. Через несколько часов майор Гассек явился ко мне и сообщил дополнительные инструкции, полученные им из штаба союзных войск от генерала Жанена. Инструкции эти заключались в следующем:
1) поезда адмирала и с золотым запасом состоят под охраной союзных держав;
2) когда обстановка позволит, поезда эти будут вывезены под флагами Англии, Северо-Американских Соединенных Штатов, Франции, Японии и Чехословакии;
3) станция Нижнеудинск объявляется нейтральной. Чехам надлежит охранять поезда адмирала и с золотым запасом и не допускать на станцию войска вновь образовавшегося в Нижнеудинске правительства;
4) конвой адмирала не разоружать;
5) в случае вооруженного столкновения между войсками адмирала и нижнеудинскими разоружить обе стороны; в остальном предоставить адмиралу полную свободу действий.
Последний пункт ясно указывал, что союзники уже не рассматривали адмирала как Верховного правителя.
Одновременно с этим майор Гассек передал мне телеграмму генерала Лохвицкого на имя адмирала, в которой генерал Лохвицкий советовал адмиралу приостановить дальнейшее движение в Иркутск. (Вскоре по оставлении Омска, генерал Лохвицкий был послан адмиралом в Иркутск с поручением организовать войска Иркутского гарнизона.)
Начался период нижнеудинского сидения, продолжавшийся около двух недель.
Чехи окружили станцию своими караулами, непосредственная же охрана поездов адмирала и с золотым запасом неслась чинами адмиральского конвоя. К этому времени никакой связи ни с фронтом, ни с тылом, ни с союзниками у нас уже не было, и все сведения о происходившем, весьма притом скудные, получались нами от охранявших нас чехов. Высокие комиссары были еще в Иркутске. Там же находились французская и японская военные миссии, все же остальные военные миссии уже уехали на Дальний Восток.
Еще до прихода в Нижнеудинск, адмирал, получив сведения о восстании в Иркутске, отдал атаману Семенову приказание занять город Иркутск и ликвидировать восстание. Бои в Иркутске шли сначала с переменным успехом, потом успех окончательно склонился на сторону восставших.
В это-то именно время чехами была получена новая инструкция из Иркутска из штаба союзных войск, а именно: если адмирал желает, он может быть вывезен союзниками под охраной чехов в одном вагоне; вывоз же всего адмиральского поезда не считается возможным. Относительно поезда с золотым запасом должны были последовать какие-то дополнительные указания.
Это новое распоряжение поставило адмирала в чрезвычайно трудное положение.
В поезде адмирала находилось около 60 офицеров (конвоя, штаба, чиновники) и около 500 солдат конвоя. Ясно, что разместить всех людей в одном вагоне возможным не представлялось...
При создавшемся положении оставался еще один выход — правда проблематичный — уйти в Монголию. От Нижнеудинска к границе Монголии идет старый почтовый, ныне почти заброшенный, тракт длиною в 250 верст; границу этот тракт переходит по перевалам, высотою до 2,5 тысяч метров, — почти непроходимым в зимнее время: по ту сторону границы на тысячи верст простирается огромная пустыня Гоби, где нет ни сел, ни городов, а лишь изредка встречаются кочевья монголов. Возникла мысль искать спасения в походе в Монголию. Адмирал был горячим сторонником этой идеи. Я должен был принять на себя начальствование этой экспедицией. Переговорив конфиденциально, по поручению адмирала, с майором Гассеком, я получил от него заверения, что со стороны чехов никаких препятствий нашей экспедиции сделано не будет; мало того, чехи дали нам сведения о силах большевиков, занимавших тракт, в предвидении нашей попытки пробиться на Монголию.
Адмирал глубоко верил в преданность солдат конвоя. Я не разделял этой веры тем более, что большевики Нижнеудинска засыпали конвой прокламациями, требуя его перехода на их сторону. Адмирал собрал чинов конвоя и в короткой речи сказав им, что он не уезжает в Иркутск, а остается здесь, предложил желающим остаться с ним, остальным он предоставляет полную свободу действий.
На другой день все солдаты конвоя, за исключением нескольких человек, перешли в город к большевикам. Измена конвоя нанесла огромный моральный удар адмиралу, он как-то весь поседел за одну ночь.
Решено было пробиваться на Монголию с одними только офицерами. Поздно вечером я собрал старших офицеров в вагоне адмирала, чтобы отдать распоряжения для похода, который был решен на следующую ночь.
Когда распоряжения были отданы и я уже хотел отпустить офицеров с разрешения адмирала, один из старшин морских офицеров (моряки обслуживали броневик, охранявший поезд адмирала) обратился к адмиралу со словами: «Ваше Высокопревосходительство, разрешите доложить». «Пожалуйста». «Ваше Высокопревосходительство, ведь союзники соглашаются Вас вывезти». «Да». «Так почему бы Вам, Ваше Высокопревосходительство, не уехать в вагоне, а нам без Вас гораздо легче будет уйти, — за нами одними никто гнаться не станет, да и для Вас так будет легче и удобнее». «Значит, Вы меня бросаете», вспылил адмирал. «Никак нет, если Вы прикажете, мы пойдем с Вами».
Когда мы остались одни, адмирал с горечью сказал: «Все меня бросили». После долгого молчания он прибавил — «Делать нечего, надо ехать». Потом он сказал: «Продадут меня эти союзнички». Я ответил адмиралу, что отданные союзниками до сего времени распоряжения не дают оснований для таких предположений, но что, если у него есть сомнения, я самым настойчивым образом советую ему этою же или ближайшею ночью переодеться в солдатское платье и, взяв с собою своего адъютанта лейтенанта Трубчанинова, скрыться в одном из проходивших чешских эшелонов. (Эвакуировавшиеся чехи беспрепятственно принимали и вывозили в своих эшелонах спасавшихся от большевиков наших офицеров.)
Для большей верности, я предлагал адмиралу в течение 48 часов скрывать от всех его исчезновение. Адмирал задумался и после долгого и тяжелого молчания сказал: «Нет, не хочу я быть обязанным спасением этим чехам».
Я ответил адмиралу, что, если у него есть сомнения, я еще раз настойчиво советую ему прибегнуть к указанному мною способу уйти от большевиков. Но после долгого внутреннего колебания, адмирал все же решил ехать в вагоне.
Я составил телеграмму на имя г-на Като, что адмирал ввиду изменившейся обстановки согласен на выезд в одном вагоне.
Дабы разместить адмирала и 60 офицеров пришлось взять пульмановский вагон 2-го класса, в коем адмиралу было отведено маленькое купе, а в остальных купе по 8—10 человек помещались офицеры; некоторым пришлось за неимением места разместиться в коридоре на полу. Вагон с адмиралом был прицеплен к эшелону 1-го батальона 6-го чешского полка. К этому же эшелону был подцеплен и вагон председателя Совета Министров В. Н. Пепеляева, который по пути со ст. Тайга присоединился к нам в Нижнеудинске.
Перед отъездом из Нижнеудинска, я получил от Като телеграмму, в ответ на посланную мной, с просьбой адмирала о вывозе всего его поезда, а не одного только вагона. Телеграмма Като гласила, что Высокие Комиссары сделали все, что могли; большего сделать они не могут ввиду все осложняющейся обстановки, громадности расстояний и общего возбуждения в Иркутске, вызываемого действиями войск Семенова.
В заключение своей телеграммы г-н Като сообщал, что вместе с сим Высокие Комиссары выезжают из Иркутска на Восток. Перед самым отходом поезда в Иркутск, начальник чешского эшелона, к которому был подцеплен вагон адмирала (майор Кровак), сообщил мне следующие, полученные им из штаба союзных войск, инструкции:
1) вагон с адмиралом находится под охраной союзных держав;
2) на этом вагоне будут подняты флаги Англии, Северо-Американских Соединенных Штатов, Франции, Японии и Чехословакии;
3) чехи имеют поручение конвоировать вагон адмирала до Иркутска;
4) в Иркутске адмирал будет передан Высшему Союзному командованию (т. е. генералу Жанену).
Действительно, битком набитый людьми вагон с адмиралом вскоре изукрасился флагами перечисленных наций и, в таком виде, в хвосте чешского эшелона, двинулся в Иркутск.
Путешествие до Иркутска длилось 6 или 7 дней и сопровождалось большими трудностями. На всех главнейших станциях большевики собирались в значительных силах, требуя от чехов выдачи адмирала, угрожали взрывом железнодорожного пути и нападением на эвакуировавшиеся чешские эшелоны. Железнодорожники грозили забастовкой. По мере приближения к Иркутску возбуждение на линии и в самом Иркутске все росло и росло. При таких условиях было ясно, что чехи не повезут нас дальше Иркутска. Но мы знали, что в Иркутске находятся два батальона японцев и твердо рассчитывали, что дальнейшее конвоирование вагона с адмиралом будет возложено на японцев. Так же думали и чехи, нас сопровождавшие.
15 января, по прибытии на ст. Иннокентьевская, чехи объявили нам, что поезд пойдет в Иркутск только на следующий день, так как ст. Иркутск забита и принять нас не может.
Я написал письмо генералу Жанену, в котором благодарил его за оказанные им услуги по охране адмирала и сообщал, что по приезде в Иркутск не премину зайти к нему. Должен сказать, что еще в Нижнеудинске адмирал просил меня проехать к генералу Жанену для выяснения обстановки.
Адмирал был очень обижен тем обстоятельством, что Жанен прекратил всякую связь с нами, адмирал неоднократно говорил, что сам он первым к Жанену не пойдет. Я обратился тогда к чехам с просьбой устроить мне поездку к Жанену, но они почему-то тянули ответ и так и не дали его мне до самого нашего отъезда из Нижнеудинска. Написав письмо, я просил чехов тотчас же отправить его Жанену.
Поздно вечером чехи вернули мне это письмо обратно, сказав, что оно не могло быть передано Жанену, так как он еще на рассвете уехал из Иркутска на Восток. Когда я передал об этом адмиралу, он выразил свое сожаление, что мне не удастся видеть Жанена.
Хотя чехи нас сопровождавшие и относились к нам в высшей степени любезно, но далеко не всегда держали нас в курсе того, что происходило, приходилось каждый раз обращаться к ним с просьбами об ориентировке, посылая к ним офицера.
Ввиду приближения к Иркутску и все усиливавшейся нервозности среди лиц, окружавших адмирала, я лично зашел к чехам и просил начальника эшелона немедленно сообщать мне все распоряжения штаба союзных войск, касающиеся адмирала. (Вагон штаба эшелона находился в голове длинного 120-осного поезда чехов, вагон адмирала — в хвосте.)
Уже к ночи начальник эшелона прислал ко мне офицера, который сказал, что в данное время происходят какие-то переговоры по прямому проводу между генералом Сыровым (командиром корпуса чехов), находящимся на ст. Иркутск, и Жаненом; переговоры идут об адмирале, но их суть пока неизвестна.
Я отнесся спокойно к этому заявлению, полагая, что переговоры эти связаны вопросом о передаче вагона адмирала японцам, и спросил чеха, не известно ли им, куда будет направлен вагон с адмиралом — в Харбин или во Владивосток, — вопрос этот очень интересовал как адмирала, так и его окружающих; чех ответил, что по слухам, во Владивосток и прибавил: «Но мы вообще не знаем, пойдет ли вагон с адмиралом дальше Иркутска».
Тогда я попросил чеха сказать мне с полной откровенностью, имеются ли у них какие-нибудь данные, указывающие на возможность выдачи адмирала. Чех, по-видимому, с большой искренностью ответил, что таких данных у них нет, но что ввиду моей просьбы держать нас в курсе всего происходящего, они считают необходимым довести до моего сведения им вышеизложенное.
Я спросил чеха — где находится Жанен. «На ст. Байкал». (60 верст от Иннокентьевской.) «Можете ли вы устроить мне теперь же поездку к генералу Жанену». «Думаю, что можем». Я просил чеха зайти ко мне по выяснении этого вопроса и отправился к адмиралу.
В его купе сидела в это время одна дама, ехавшая в нашем вагоне и находившаяся в очень нервном состоянии. В кратких чертах я передал адмиралу мой разговор с чехом. Адмирал просил меня проехать к Жанену и прибавил: «А вдруг он Вас не примет, — всего можно теперь ожидать». Я ответил адмиралу, что раз мне удастся доехать до генерала Жанена, я не сомневаюсь в том, что он меня примет.
Спустя короткое время, улучив момент, когда адмирал остался один, я снова зашел в его купе и текстуально передал ему мой разговор с чехом. Адмирал был вполне спокоен. Было условлено, что я буду ждать адмирала на ст. Байкал...
Уже поздно ночью за мной зашел чешский офицер, с которым мы отправились в штаб эшелона. В штабе я узнал, что генерал Жанен находится не на ст. Байкал, как мне ошибочно сообщили чехи, а на ст. Танхой, т. е. не в 60-ти, а в 260-ти верстах от Иннокентьевской.
Ехать к генералу Жанену этою же ночью смысла уже не имело.
Я спросил чехов, кончены ли переговоры между Жаненом и Сыровым. Мне ответили, что переговоры еще не окончены, но что Сыровой обещал тотчас же по их окончании подозвать к прямому проводу начальника эшелона; вызов ожидается с минуты на минуту. Я решил выждать окончания переговоров; чехи обещали мне сейчас же сообщить об их результатах.
Прошел час, два; я задремал. Когда я проснулся, было уже совсем светло; передо мной стоял начальник эшелона, который сказал мне, что Сыровой только что вызывал его к прямому проводу и сообщил ему, что вопрос об адмирале решен, но в каком смысле он сообщит по прибытии поезда в Иркутск; начальник эшелона добавил также, что только что со станции Иркутск запросили номер вагона адмирала.
Я спросил, когда мы выезжаем в Иркутск; начальник эшелона ответил, что тотчас же.
Слова начальника эшелона не вызвали во мне беспокойства; мне представлялось, что если бы было решено выдать адмирала, Сыровой мог бы свободно сообщить об этом начальнику эшелона по прямому проводу, не опасаясь огласки, так как если бы это решение и стало известным на линии, оно могло бы вызвать только успокоение умов, это было бы именно то, чего так жаждали враги адмирала; наоборот, решение передать адмирала японцам требовало соблюдения строжайшей тайны, во избежание самых острых конфликтов с большевиками и железнодорожниками, номер же вагона адмирала был необходим станции при любом из решений, которые могли быть приняты.
Подумав, однако, я написал генералу Мартьянову, начальнику гражданской канцелярии адмирала, такую записку: «Положение неопределенное, но крайне тревожное».
Когда эта записка была уже передана мною начальнику эшелона, я просил его вернуть ее мне обратно, мне казалось, что я слишком сгустил краски и мне хотелось ее перередактировать, но записка была уже отправлена по назначению.
Сейчас же вслед за сим, поезд медленно двинулся вперед, задерживаемый по пути загруженностью линии.
Было уже почти темно (вероятно, часов около 4—4,5 дня), когда поезд пришел на ст. Иркутск.
Начальник эшелона почти бегом направился к Сыровому. Спустя короткое время он вернулся и с видимым волнением сообщил мне, что адмирала решено передать Иркутскому революционному правительству; сдача назначена на 7 часов вечера. Я настойчиво просил начальника эшелона сейчас же предупредить об этом адмирала и его окружающих. Он ответил, что это им уже сделано, немедленно по выходе от Сырового он послал в вагон адмирала своего адъютанта.
Между 5—7 часами вечера многим офицерам, сопровождавшим адмирала, удалось уйти из его вагона, пользуясь темнотой и тем обстоятельством, что окружавшие вагон адмирала чехи беспрепятственно пропускали всех выходивших из вагона офицеров; вооруженные большевики держались в это время еще поодаль и от них было нетрудно скрыться на забитой вагонами станции.
Иркутское правительство просуществовало не больше десяти дней, после чего, в сознании своей слабости, добровольно передало свою власть большевикам, в руках которых и оказался таким образом адмирал Колчак.
Распоряжения, отданные Высшим союзным командованием перед вывозом вагона адмирала давали, казалось бы, твердую уверенность, что адмирал не будет выдан своим врагам на жестокую расправу, а напротив будет вывезен под охраной союзников из Сибири.
Принимая близко к сердцу трагическую участь адмирала, я приложил много стараний, чтобы выяснить причины неожиданной для нас всех выдачи адмирала. Опросом ряда лиц — русских, французов и чехов — мне удалось до известной степени восстановить картину этого печального события, но не имея никаких документальных подтверждений приводимым мною ниже фактам, я не могу ручаться за их достоверность.
Вот что мне удалось выяснить.
Вопросом о спасении адмирала занялись Высокие Комиссары под председательством японского представителя г-на Като. Решив принципиально спасти адмирала, Высокие Комиссары возложили вывоз адмирала из Сибири на Главнокомандующего союзными войсками генерала Жанена, которому были подчинены все союзные войска в Сибири, кроме японцев. (К осени 1919 года из союзных войск в Сибири, кроме японцев, находились только чехи, поляки и сербы, на Дальнем Востоке были небольшие контингенты американцев.)
Генерал Жанен отдал чехам приказание сначала охранять (в Нижнеудинске), а потом вывезти адмирала в Иркутск.
Еще до выезда адмирала из Нижнеудинска генерал Жанен вошел в переговоры с Иркутским правительством о беспрепятственном пропуске адмирала.
7 января (за верность этой даты не ручаюсь) в 2 часа дня было достигнуто соглашение и в 6 часов вечера акт о беспрепятственном пропуске адмирала за пределы Сибири должен был быть подписан обеими сторонами. Но в 6 часов вечера представители Иркутского правительства заявили, что ввиду изменившейся обстановки, каких-то недоразумений с войсками Семенова и зверств ими произведенных, они берут первоначальное свое решение назад и акта не подпишут, что они и исполнили.
Самый факт вывоза чехами адмирала вызвал сильное против них движение среди большевиков и железнодорожников.
Эвакуировавшиеся чешские эшелоны тянулись в это время лентой почти от Красноярска до Иркутска, причем хвостовые их эшелоны уже вели арьергардные бои с наступающими большевиками. (Бои эти не могли быть серьезными, — потери чехов были совершенно ничтожны.)
Сильно озабоченные участью своих эшелонов и обуреваемые одним только желанием возможно скорее и без новых боев уйти из Сибири, чехи не пожелали осложнять своего положения дальнейшим вывозом адмирала за Иркутск. Огромную роль при этом, конечно, сыграла и явная неприязнь чехов к адмиралу, отношения с которым приняли у них особенно острый характер в последнее время.
Встретив отказ чехов, генерал Жанeн счел себя вынужденным санкционировать решение о выдаче адмирала.
По прибытии вагона адмирала в Иркутск, помощник генерала Жанена полковник Марино, находившийся тогда еще в Иркутске, обратился к японцам с предложением принять адмирала от чехов; японцы ему в этом отказали, ссылаясь на неимение на то инструкций.
Если изложенные мною факты верны, остается пожалеть, что союзники (или генерал Жанен) с самого начала не заявили адмиралу просто и прямо, что меры к его спасению ими принимаются, но они далеко не уверены, что им удастся спасти адмирала.
Это открыло бы глаза адмиралу и его окружающим. При принятом же союзниками образе действий и при полном отсутствии связи с ними, адмирал, несмотря на овладевавшие им сомнения, все же имел вполне, как казалось, обоснованную надежду, что он не будет выдан своим врагам.
Генерал-лейтенант — ЗАНКЕВИЧ»

Похоже, что Сергей Иванович Метальников - это дядя по матери Наталии Владимировны Анненковой-Занкевич.

После октябрьского переворота одним из первых среди биологов в Париже появился СЕРГЕЙ ИВАНОВИЧ МЕТАЛЬНИКОВ (1870—1946), несколько раз работавший в Пастеровском институте еще при Мечникове26. Известный отечественный биолог, выпускник ИСПбУ, Метальников родился 23 апреля 1870 года в Симбирской губернии, в семье потомственного дворянина. Его биографии посвящены несколько моих статей, поэтому я лишь вкратце, как и для остальных протагонистов, остановлюсь на российском периоде жизни и научной деятельности этого ученого.

В ИСПбУ Сергей Иванович специализировался в Зоотомическом кабинете и начал исследовательскую работу под руководством академика А. О. Ковалевского, одним из немногих учеников которого в Петербурге он был. Определенное влияние (в смысле выбора направления ряда исследований) на Метальникова оказал протозоолог (специалист по одноклеточным организмам), тогда еще приват-доцент В. Т. Шевяков30, под руководством которого Метальников начал свою научную деятельность в Особой зоологической лаборатории Академии наук (ОЗЛ). Параллельно Сергей Иванович работал, еще будучи студентом, и в Биологической лаборатории профессора П. Ф. Лесгафта.

Окончив университет, Метальников, оставленный на два года для подготовки к профессорскому званию при ИСПбУ, поработал в Зоологическом институте Гейдельбергского университета у протозоолога профессора О. Бючли (1897), на Русской Вильфраншской зоологической станции (1895) и дважды (с октября 1897-го по январь 1898-го и с ноября 1898-го по апрель 1899 года) на Неаполитанской зоологической станции. После этого он стажировался у Мечникова в Институте Пастера, а по возвращении поступил в ОЗЛ. В этой лаборатории Метальников состоял штатным лаборантом с 1901-го по 1910 год. Кроме того, он активно работал в Биологической лаборатории П. Ф. Лесгафта (с 1900 года как член совета лаборатории), преподавал (с 1902 года) на курсах воспитательниц и руководительниц физического образования (Лесгафтовских), на Высших женских (Бестужевских) курсах, где был избран профессором зоологии в 1911 году. Значительное время Метальников посвятил работе в Институте экспериментальной медицины, в качестве стажера проводил исследования в лабораториях Н. О. Зибер-Шумовой (1856—1916) и М. В. Ненцкого (1847—1901).
Помимо научной и преподавательской деятельности Метальникова всегда волновали общефилософские вопросы бытия и, в частности, проблема бессмертия. В период работы в Биологической лаборатории Метальников стал масоном. Он вел активную общественно-научную деятельность: сотрудничал с популярными научными изданиями; был редактором отдела журнала «Природа», главным секретарем «Санкт-Петербургского Биологического общества», организованного при его участии в 1912 году.

Начав свою научную карьеру как зоолог-физиолог, Метальников в 1900—1908 гг., как уже отмечалось выше, неоднократно работал в лаборатории профессора Мечникова в парижском Институте Пастера. Эта работа определила его интерес к новому направлению научных изысканий — иммунологии. После смерти Лесгафта в 1909 году Метальников возглавил Биологическую лабораторию, где развернулись его работы по сперматотоксинам, иммунитету у насекомых и физиологии пищеварения у инфузорий, а также изучению условно-рефлекторного механизма иммунных реакций (1909—1916). В эти же годы он был избран заместителем директора Высших лесгафтовских курсов. То есть к моменту революционных событий 1917 года профессор Метальников был уже состоявшимся ученым (магистерская диссертация была защищена им в 1908 году), имевшим значительный вес среди коллег-зоологов и определенную международную известность. Однако он хорошо понимал, что при новой власти все это может ему «не пригодиться».
Летом 1917 года Сергей Иванович писал своему другу профессору Ю. А. Филипченко: «Конечно, у меня слишком много связей с Петербургом и Биологической лабораторией, и я не знаю еще, смогу ли порвать эти связи <…>. Дело в том, что мои финансовые дела при новом республиканском или даже социалистическом строе могут значительно измениться, да уже изменились <…>. Пока я оставил решение этого вопроса до осени. Вообще очень трудно сейчас загадывать. Может быть, я уеду даже в Америку, в Рокфеллеровский институт, где я мог бы продолжать свою работу над туберкулезом. И об этом я думаю. Если в России воцарится вместо Николая II, Нахимкисы и Троцкие, то по всей вероятности, нам придется эмигрировать куда-нибудь. Кронштадт показал нам, что можем мы ждать от Советов рабочих депутатов, руководимыми такими деятелями как Рахья, Луначарский, Ленин и др.»

Захват власти большевиками Метальников воспринял как катастрофу. Сразу после октябрьского переворота, в ноябре 1917 года, Сергей Иванович уехал в Крым, где у него возле Аю-Дага было солидное имение Артек. В открытке своему другу и однокурснику по университету Н. Я. Кузнецову37 он писал: «Милый и дорогой друг, Николай Яковлевич, вот уже 3 недели, как я в Артеке. Уехал из Петрограда, т. к. боялся, что проклятые бандиты-большевики перервут сообщение с Югом и я не буду в состоянии поехать к своим. Живем мы в Артеке. Здесь пока что очень спокойно, но людей почти не видим, о событиях узнаем дней через 10 после того, как они свершились».
Однако и Крым скоро перестал быть спокойным местом. В конце января 1918 года Сергей Иванович писал в Петроград: «9-го в Ялту явились большевицкие суда из Севастополя и началось форменное сражение матросов и татар… 6 суток город бомбардировали с моря. Можешь себе представить, что испытывали все мирные жители. Теперь весь город находится во власти матросов и хулиганов-красногвардейцев. Очень мечтаем эмигрировать куда-нибудь: в Америку или Австралию. Но как это сделать!? Вот вопрос…»

Очевидно, профессору Метальникову было ясно, что из страны надо уезжать; когда — это был вопрос, связанный с обстановкой в Крыму. В Петербург он больше не вернулся. Ученый принял деятельное участие в организации Таврического университета, который открылся в Симферополе в октябре 1918 года, и какое-то время состоял там профессором. В 1919 году вместе с семьей через Константинополь Метальников уехал в Париж, куда был приглашен директором Института Пастера профессором Э. Ру возглавить одну из лабораторий. В октябре 1920 года Сергей Иванович на месяц вернулся в Крым для участия в съезде ученых Таврии и чудом попал на французский дредноут «Вальдек Руссо», который последним ушел из Севастополя на Запад.
Во французский период своей жизни профессор Метальников стал одним из основоположников психонейроиммунологии. Он занимался изучением иммунитета беспозвоночных (прежде всего насекомых), связью иммунитета с деятельностью нервной системы, а также разработкой биологических способов борьбы с вредными насекомыми. По всем перечисленным направлениям исследований им были опубликованы многочисленные статьи. Среди них такие работы как «Роль нервной системы в иммунитете», «Использование микробов в борьбе против вредных насекомых», «Роль рефлексов для иммунитета», «Действие радиоактивных лучей на структуру микроорганизмов».
Пока это было возможно (до 1940 года), профессор Метальников поддерживал переписку с некоторыми своими коллегами в СССР. Прежде всего это были ученые, вместе с ним работавшие в разных научных организациях Петербурга и несколько близких друзей еще по совместному обучению в университете. В письме профессору Н. А. Морозову от 14 марта 1926 года Метальников, например, сообщал: «Я работаю по-прежнему в Пастеровском Институте с увлечением. У меня есть там своя лаборатория, есть несколько молодых учеников, с которыми я живу и работаю душа в душу. Работа эта наполняет всю мою жизнь, и почти ничего не остается на другое. Сейчас мы работаем по вопросам иммунитета и пытаемся создать новую теорию иммунитета. В скором времени я пришлю Вам для Известий Научного Института Лесгафта, статью „Иммунитет как реакция защиты“, которая даст Вам некоторое представление о работе».

В начале 1930-х гг. эта тематика получила логическое завершение: «Через месяц я выпускаю книжку, которая представляет резюме всех работ, сделанных мною по иммунитету, — писал Сергей Иванович своему товарищу по ИСПбУ профессору М. Н. Римскому-Корсакову. — Пришлю ее Вам. Много всяких начинаний и планов новых работ, но, к сожалению, у меня слишком маленькая лаборатория и мало сотрудников, чтобы осуществить все эти планы. Да и старость приходит с ее недугами. Очень хотелось бы повидать Вас всех. Как жаль, что Вас не было на энтомологическом Конгрессе»47. В работе «Биологические и психические факторы иммунитета» ученый отмечал: «Иммунитет представляет собой проблему не только биологическую и физико-химическую, но и психологическую. <…> Нельзя отрицать, что ослабление психических сил является не только результатом, но <…> часто и причиной различных заболеваний»48.

Начиная с 1930-х гг. Метальников все больше внимания уделял проблемам эволюции и бессмертия. «Борьба против смерти» (1937) и «Роль психических факторов в эволюции» (1940) — его последние крупные произведения.

Несмотря на постоянную работу до 1940 года и значительные доходы (в том числе несколько премий Парижской Академии наук), семья Метальниковых, как и большинство эмигрантов, жила весьма скромно. У Сергея Ивановича и Ольги Владимировны Метальниковых было трое детей. Хотя старшие, Анна (1897—1964) и Екатерина (1902—?), были уже замужем и жили отдельно, отцу приходилось им помогать. Помимо сына Сергея (1906—1981) в семье в это время жила теща, внучка Сергея Ивановича и сын его друга Николая Лосского. «Здесь масса русских эмигрантов (более 200 000) и нами начинают тяготиться, — писал Метальников своему самому близкому другу Н. Я. Кузнецову. — …Темная сторона — это недостаток материальных средств. Приходится всегда думать о приработках и даже коммерческих предприятиях <…>. Семейство у меня огромное, а средств очень мало…»

Вначале, как у многих эмигрантов, у Сергея Ивановича были надежды на скорое возвращение в Россию, но они быстро рассеялись. В 1926 году он писал в Ленинград: «Я не знаю, почему Стрельников52 вывел заключение о моем намерении приехать на родину. По временам я скучаю, и мне очень хотелось бы побывать у вас, повидаться со всеми друзьями и близкими, но я понимаю, что это пока невозможно». В 1930-е гг. в сфабрикованном НКВД деле о контрреволюционном движении в СССР профессор Метальников числился одним из эмигрантов, финансировавших антисоветское подполье. Несмотря на нелепость такого утверждения, путь на родину Сергею Ивановичу был заказан.

Профессор Метальников, несомненно, был не только видным, но и креативным ученым, он опубликовал около двухсот пятидесяти научных трудов (более половины — после 1917 года), прежде всего в области сравнительной физиологии беспозвоночных, прикладной микробиологии и иммунологии. Некоторые из его работ открыли новые направления исследований и имели значительный потенциал для практического использования в промышленности и сельском хозяйстве.
В 1937 году он писал Римскому-Корсакову: «В последнее время я болел немного и очень переутомился. Теперь я усиленно работаю над применением микробов против вредных насекомых. Сейчас ставим большие опыты в разных частях Франции над вредными насекомыми на винограде, фруктовых деревьях и огородах. Результаты получаются очень хорошие, и я надеюсь, что этот метод будет применяться в скором времени всюду».

Вместе со своими учениками профессор Метальников отбирал бактерии, патогенные для насекомых-вредителей (кукурузного мотылька, непарного шелкопряда, вредителей хлопчатника и т.д.); с использованием этих микроорганизмов были созданы бактериальные препараты, которые использовались во Франции и в других странах. Для проведения полевых испытаний Сергею Ивановичу приходилось выезжать в разные районы Франции, а также в Польшу, Германию, Венгрию, Сербию и Египет.
Работой Сергея Ивановича в области прикладной микробиологии перед Второй мировой войной активно интересовались в Германии и Соединенных Штатах Америки. «Получил приглашение в Америку, где очень интересуются этими работами, — писал Метальников Римскому-Корсакову в начале Мировой войны. — Возможно, что я уеду через месяц или полтора». Если бы не война, вероятно, эти исследования ученого получили бы международную поддержку и имели бы значительный экономический эффект. Увы, этого не случилось.

Много позднее, в конце XX века, одно из семейств антимикробных пептидов, участвующих в иммунном ответе насекомых, было названо в честь первооткрывателя гуморального иммунитета насекомых метальниковинами60. В знак признания заслуг ученого в 1993 году Международное научное общество по нейроиммуномодуляции учредило медаль имени Метальникова, присуждаемую за выдающиеся достижения в этой области.
В Париже у Метальникова было около ста учеников разных национальностей; многие из них впоследствии сделали карьеру в науке. Среди учеников, оставшихся в советской России, наиболее известным стал И. Д. Стрельников, крупный специалист по эволюционной морфологии и физиологии животных и экологии насекомых.
Помимо научной работы в Институте Пастера С. И. Метальников активно участвовал в общественной жизни русской эмиграции во Франции. Он был одним из инициаторов создания Русской академической группы в Париже, участвовал в работе организованного там Русского народного университета, где читал лекции по биологии и медицине. Метальников был избран председателем Комиссии по вопросам о положении науки и ученых в России. Выступал ученый с докладами и в многочисленных научных эмигрантских ассоциациях: Обществе русских химиков, Научно-философском обществе, Христианском союзе врачей при Русском студенческом христианском движении, в Обществе русских врачей имени И. И. Мечникова. Входил профессор Метальников и в попечительский совет Русской зоологической станции Вилла-Франка (около Ниццы), который добился субсидий на ее поддержку от Чехословацкого правительства.

Во Франции Метальников был членом ложи «Северная Звезда» и активно сотрудничал с другими масонскими организациями, где неоднократно выступал с докладами: «Наука и мораль», «Бессмертие и эволюция смерти», «Материализм и мировая катастрофа».
Сергей Иванович всю жизнь был общительным и отзывчивым человеком, до революции достаточно богатым. Многие его ученики и коллеги не раз пользовались его помощью. Поддерживал он соотечественников и живя во Франции. В 1927 году Метальниковым удалось приобрести небольшой участок земли недалеко от Тулона на Средиземноморском побережье. В доме, построенном там, как когда-то в Артеке, бывали коллеги и знакомые, там же семья пережила начало Второй мировой войны.

В 1939 году, накануне войны, Сергей Иванович писал своему товарищу по Петербургскому университету М. Н. Римскому-Корсакову: «Я по-прежнему здоров и совсем не чувствую старости… и никогда у меня не было такого стремления к творчеству как теперь»65. К сожалению, обстановка, создавшаяся в Институте Пастера в начале войны, не способствовала продолжению исследований Метальникова. Осенью 1940 года его лаборатория была закрыта, и он был отправлен на пенсию, что, конечно, сильно повлияло на его материальное и моральное состояние. По-видимому, к 1943 году психическое самочувствие Сергея Ивановича настолько ухудшилось, что он был помещен в клинику для душевнобольных в Медоне. Там он и скончался 27 сентября 1946 года. Похоронен профессор Метальников на русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем.
До сих пор во Франции живут потомки (правнуки) С. И. Метальникова. Никто из них уже не говорит по-русски, хотя эти относительно молодые люди — Мария, София и Николай (сейчас в возрасте между 40 и 50) — помнят своего ученого предка67.
Безусловно, во Франции Метальников был не единственным успешным эмигрантом-зоологом из России. Профессор К. Н. Давыдов, жизни которого мною был посвящен обширный очерк, опубликованный в «Русском слове»68, также сделал весьма успешную научную карьеру во Франции. С точки зрения мотивов эмиграции, Давыдов представлял собою исключение: он мало обращал внимание на условия жизни и, похоже, был (по крайней мере, первые годы) вполне лояльным по отношению к новой власти. Основным мотивом эмиграции для него стала возможность соединиться с любимой женщиной, иначе, вполне возможно, он бы остался в советской России.

Сергей Фокин. Неисповедимые пути.
https://ruslo.cz/index.php/ark...dimye-puti

https://cyberleninka.ru/articl...946/viewer

Занкевичи и породненые с ними

Дворяне Занкевичи, Черниговская губерния и СПБ