На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!
– Граждане! – послышался громогласный голос военного. – Минуточку внимания! Подходим в очередь к столу, мы составляем списки эвакуированных, завтра-послезавтра в путь, на безопасную землю. Вставайте в очередь! – и жестами направлял к импровизированному столу, сооруженному из трех парт, за которыми сидели трое военных с кипой бумаг и папок. Все засуетились, выстраивались в живую, говорящую очередь, внимательно вглядываясь в происходящее около стола; втекающие ручейки превращались в полноводную людскую реку. – Фамилия? Национальность? Где живете? Дети… имена всех по порядку, по годам… – раздавалось с разных сторон у стола, пересекались одни и те же короткие вопросы. Протокол составлялся на каждую семью отдельно. – Так… – НКВД-шник убрал в сторону предыдущую папку и перешел к следующим. – Катерина Бедекер, в девичестве Киблер. Супруг Петр Бедекер, по национальности немец. По профессии кто? Если таковая имеется… – вопросительно глядя на стоящих пред ним, спросил он. – Сапожник я. Своя мастерская при доме была. Всю округу обувал, – стараясь быть правильным, но смущенно и неуверенно, кивая после каждой фразы, с ожиданием в голосе произнёс Петр под грозным взглядом представителя власти. – Сапожник, так и запишем. Комсомолец? – рентгеновским взглядом выжидающе настойчиво допытывался военный, видя, как Петр слегка замешкался. – Нет, беспартийный, – как бы извиняясь, нерешительно ответил Петр. – Понятно, беспартийный, – росчерк пера. – Следующий! Фамилия? Имя? Национальность, место проживания? Так, Елизавета Шатц… Так, дети. Христина 25-го года и Федор З4-го. Методично, почти механически повторялось одно и тоже: «Следующий!» «Так следующий!» Люди, стоявшие в очереди, перешёптывались, делились пережитыми ужасами и страшными разнообразными слухами. Всех пугала неизвестность.
Утро встретило людей угрюмой хмуростью и непривычным пронзительным затишьем. Тишина была обманчивой, и никто не мог ей поверить, и каждый ожидал какого-то невидимого подвоха. На душе было тревожно. В неспокойном молчании люди собирали свои вещи, пытаясь сохранять самообладание. Даже дети вели себя с утра крайне сдержанно и тихо, чувствуя настроение родителей. Утренний покой оборвал звук приближающегося строя военных. Люди в спортивном зале интуитивно и безотрывно смотрели на входную дверь в ожидании того, как будут развиваться дальнейшие события. Распахнулась дверь, и вошли вчерашние трое военных, один из них скомандовал: – Товарищи! Собирайте свои вещи и выходите все во двор. Скоро в путь! Состав уже вас ждет на железнодорожной станции. Поторапливайтесь! Капитан закашлялся, сняв фуражку, утер платком вспотевший лоб и, снова зайдясь в страшном кашле и скрючившись, добежал до окна, рванул его, открывая, и жадно глотнул утренний прохладный свежий воздух. Долго смотрел вдаль, не оборачиваясь на тех, кто в зале, умиротворённо дышал, пока дыхание полностью не нормализовалось. Наконец, повернувшись лицом к людям, холодно и отстранённо посмотрел, как мамочки с любовью укутывали потеплее своих крох, как пожилые люди складывали спальные вещи в одеяла, завязывая все в неподъемные узлы, как мужчины, сидя на полу, старательно наматывали портянки. За несколько минут все были готовы и покорно устремились к выходу. Скрип протяжной ржавой пружины, как звук лопнувшей струны, оборвал связь с прошлой жизнью. Унылая вереница, бдительно охраняемая конвоем, двинулась по направлению к вокзалу. «Подтянись! Не отставать! Не разбредаться!» На перроне стоял дымящийся состав, извергая клубы дыма, утопая и теряясь в собственных очертаниях, заполняя запахом горелого угля все вокруг. Перрон и вокзал были заполнены людьми.
Толпа зашевелилась, завозилась, заволновалась, встрепенулась… к составу было не пробраться – настолько плотно стояли все друг к другу. То тут, то там вспыхивали ссоры, и нервное напряжение весело в воздухе. Всем хотелось уехать подальше от ужаса войны. Полным ходом шла погрузка в «теплушки». Вагоны тянулись длинной нескончаемой коричневой лентой. В результате сложных перемещений тридцативагонный поезд был забит под завязку. В вагоны распределяли по семьям, на перроне у каждого вагона стоял военный со списками эвакуированных, спрашивая фамилию и пересчитывая количество детей, иногда хмуро глядя на ребят и выборочно интересуясь, сверля холодным взглядом: действительно ли это их родители? Дети втягивали головы в шеи, от испуга теряясь и прячась за родителей, наблюдая тяжёлый взгляд конвоира, нерешительно кивая и иногда поддакивая. В вагоне за распределением по трехэтажным нарам отвечал другой конвоир, такой тип вагона можно было считать как «вагон с удобствами». Конвоир все отмечал в своих бумагах, внимательно следил за порядком на местах, давал инструкции вошедшим: – Места спальные не менять, так как каждый прописан у меня здесь на конкретном месте и, если кто захочет поменяться, то по спискам поменяет и фамилию себе. В случае неразберихи придется отвечать по закону! Всем все ясно? – монотонным голосом повторял он одно и тоже, выделяя оставшиеся пустые полки, записывая фамилию и количество человек на бумаге, он вкладывал затем в планшет. – Из вагона в вагон перемещаться нельзя! Да вам это и не удастся, – ухмылялся НКВДешник. Длинный протяжный гудок, и вагоны медленно, тяжело, нерасторопно и нехотя тронулись, постепенно раскачиваясь и набирая скорость, разбив семьи по разным углам, отдаляя друг от друга, разнося по широкой и необъятной стране…Так начинался совсем другой этап в жизни колонистов, по дороге в неизвестность.
Длинная дорога в неизвестность, в чужое местожительство тянулась около месяца. Передвигался состав исключительно под покровом ночи, а как светало, на станции его загоняли в тупик в ожидании темного времени суток. Холодные, неотапливаемые вагоны принесли болезни многим взрослым и детям, антисанитария разрасталась с каждым прожитым днем. По головам детей и взрослых гуляли вши, и малыши, расчесанные до крови от постоянного изнуряющего зуда, заносили из-под грязных ногтей заразу, отчего подскакивала высокая температура и одолевал озноб. Все чаще слышалось пугающее слово – тиф. Помощи с медикаментами от военных не получали, да и в малых поселках докторов не было, в медиках нуждался фронт. Родители были вынуждены бороться своими силами, остригая некоторых малышей налысо и тут же сжигая волосы с паразитами на очередной станции. Оставалось уповать на Бога… Молитвы не смолкали. …Проснулись от противного скрежета и визга тормозов. Снова отстой в тупике. Соня с трудом открыла тяжелые веки. В углу, где располагалась полка, на которой спала девочка, нещадно тянуло из всех щелей. Одна щель была на столько велика, что из нее можно было смотреть наружу. Из-за постоянного ледяного холода тело ребенка было словно пронизано сотнями безжалостных иголок, она с трудом чувствовала спину и ноги, которые затягивались в тугой узел периодическими мучительными судорогами. Соня истошно закричала. Христина мгновенно подскочила. – Господи! Сонюшка, потерпи, девочка моя. Сейчас будет полегче, – и принялась ритмично растирать ей ноги, приговаривая, – сейчас отпустит, совсем заледенела. Кровь не греет! На крики подруги подбежала Маруся и тоже принялась подбадривать, помогая массировать: – Ничего… мы вчера с тобой и выходили ненадолго, прогуливались. И сегодня обязательно пойдем! Не падай духом, Соня! Мы с еще тобой на танцы пойдем, все кавалеры будут наши! – Вроде отпустило, слава Богу! – перекрестилась Христина, вытирая дочке испарину с искаженного измученного лица. – Всё, Сонюшка, отдохни, потом попробуем подняться. А тебе, Маруся, спасибо, ты настоящая подруга. Когда беда, ты всегда рядом! Сохрани этот бесценный и важный дар настоящего человека! – ласково глядя на Марусю и погладив ее по руке, произнесла мать. Маруся улыбнулась в ответ: – Позовите меня, когда Соню поднять захотите, – и направилась к своему братику, шептавшему что-то в бреду.
Соня тем временем безучастно глядела в потолок железного вагона, ей казалось, что она всю свою никчёмную жизнь проведет в таком беспомощном состоянии. Ее вернул к действительности слабый стон младшего братишки Маруси, трехлетнего Феденьки, беспощадно истощенного недельной температурой. Его выхаживали примочками из трав, которые матери собирали днем в тупике у лесополосы. Слышался тихий голос Катерины, которая поила отваром сына, приподнимая слабую голову и поднося кружку к его губам: – Пей сынок, сейчас в деревню схожу, еще травки насобираю и отвар приготовим. Ты у нас уже на поправку идешь, скоро совсем на ножки встанешь! Будешь бегать быстрее всех. Маруся тем временем смочила тряпку и положила ему на лоб, нежно погладив братика. Тут открыли дверь товарного состава, неожиданно внутрь вагона ворвалась стая белоснежных снежинок, закручиваемых ветром. Этот невероятный фантастический танец заворожил на мгновение всех. Дети улыбнулись первому пушистому снегу. Замёрзшие печальные лица наблюдали почти неподвижно, провожая взглядом легкий полет снежинок, и временами у них даже возникала едва заметная улыбка с намеком на свет и надежду. Сопровождающий выкрикнул: – Ведра с нечистотами на вынос! Через час обед! Кто следующий по списку со мной пойдет? Да, ведра для воды еще! Двое мужчин, на выход. Переливайте с бидона и наверх, – жестко произнес капитан Засохин. – Я могу, – вызвался Яков, пряча что-то в карман, и наскоро накидывая на себя пиджак, спрыгнул с вагона. – Сынок, постарайся, – еле слышно шептала с надеждой мать, стоявшая в глубине вагона. – Я еще пойду, – вставая выкрикнула Катерина. – Мне бы еще трав пособирать, – и понизив голос, сказала Лизе, – Рая поела, ей на час-другой хватит. Федора поите с Марией, не забывайте! Эрнст, сынок, одевайся пойдем со мной. – Живее! – скомандовал ожидавший на улице и изрядно озябший, пританцовывавший на месте, военный. За вышедшими закрыли снова лязгающую дверь. Всё снова погрузилось в полумрак, и падающие снежинки на ладошке Маруси растаяли, оставляя после себя холодные слезинки… – Первый снежок! – глядя наверх, пробормотал вслух, глубоко вздыхая, старик-железнодорожник, встречавший очередной проходящий состав. – Но ненадолго! Еще ночных заморозков нет, пока только ветра шалят… Так вы можете и не идти, товарищ капитан. Если прикажите, то я могу и сам довести до местной железнодорожной столовой, тут метров пятьсот – не более. Вы уж совсем озябли, может, лучше в состав вернетесь? – предложил ненавязчиво железнодорожник. – А я и не собирался, – фыркнул недовольно капитан и прошел к другому вагону, собирая людей и отдавая распоряжения. – А вы местный? – поинтересовалась Катерина, глядя в лукавые и добрые глаза железнодорожника. – Да, я на железной дороге работаю, вот и поручено нам составы встречать. Кормить да поить вас, и дальше в путь-дороженьку отправлять, – поворачиваясь и окидывая ее взглядом, сказал он. – Ведь эвакуация полным ходом, только и успеваем готовить да разносить, – посетовал мужичок, лет пятидесяти, с седенькой бородкой и с добрым приветливым лицом. – Моя супружница на кухне заведует, так днем и ночью печи топятся, да все парится. Средь кастрюлей и спят порой… Возле него собралась целая толпа, с обеих сторон подтягивались по приказу капитана люди из разных вагонов. За ним медленно и потянулся под сопровождаемые тоскливые звуки пустых ведер народ.
– Куда ее? Она ж еле ковыляет? – вопросительно глядя на капитана Засохина, промолвил начальник лесоучастка Борис Хлыстов, под начало которого привезли молодежь, указывая на еле стоящую на ногах Соню. – В больницу ее определите, пусть скажут, что с ней… А там посмотрим, – неопределенно буркнул капитан.
Всех расселяли по мрачным баракам. В одно из таких помещений нерешительно протиснулась Соня, постоянно поддерживаемая Христиной. С печальным ужасом обвели глазами то, что теперь будет называться «домом». Полуразвалившийся длинный, сумрачный барак, крыша которого была крыта ветками и сеном, производил удручающее впечатление. Грязный, мрачный коридор тянулся в невидимую даль, в обе стороны от него располагались семь дверей, за которыми были комнаты, в них существовали по десять человек. Эти мрачные и сырые комнаты были оборудованы трёхэтажными голыми нарами, где не было ни подушек, ни одеял и даже вообще минимальных человеческих условий. Окон в помещении тоже не было, зато щедро было оставлено щелей, которые пропускали внутрь не только неяркий дневной свет, но и зимний холод. Какой-то пожилой мужчина пытался законопатить щели мхом. А потом Соня натолкнулась взглядом на то, что стало самым ужасным на этот момент открытием и первым страшным отторжением от всего того, что прежде было очень важным и значимым. Это случилось, когда девочка увидела маленьких детишек-рахитов с большими, раздутыми животиками и вечно голодными, печальными глазами, с трудом улыбающихся или, скорее, разучившихся это делать. Дети совсем не плакали и почти не двигались, и не играли, они были похожи на дряхлых стариков, уменьшенных до размеров детей, но их глаза выражали какую-то не по годам жизненную мудрость и житейскую скорбь, а ведь самым старшим было от семи до двенадцати лет. Игры и забавы были не для них просто потому, что на это не хватало физических сил.
Спецпоселок Одъю (татарский) Сторожевского района был образован в июне 1930 года, На 01.06.1933 г. в нем жили 87 семей ( 285 чел., в т.ч. 87 женщин, 84 мужчин и 118 детей). Находился в ведении Сторожевского леспромхоза государственного треста «Комилес». С момента организации поселок потерял 25 семей – умершими, бежавшими, репрессированными повторно и т.д. Поселок был небольшим – всего 11 бараков, индивидуальной застройки еще не было. [9] Он был закрыт по документам в 1935 году. Но в действительности он продолжал существовать, и там жили люди, прибывшие в Нившеру немцы застали татар, живущих в Одью ещё с 1930 года. Необходимо отметить, что проживающие в Одью не состояли даже на учете спецпоселения в НКВД. Их взяли на учет только в 1945- 1948 годах. То есть с 1941 по 1948 годы их вроде и не было... Просматривая списки осужденных немцев опубликованных в первом и втором томах мартиролога «Покаяния», проживавших в Одью, видим, что в графе «место проживания» указывается село Нившера или вообще Сторожевский район. Ни одного упоминания Одью нет. Администрации Сторожевского леспромхоза, начальству, видимо выгодно было иметь рабочий поселок, на который план лесозаготовок не распространялся. Власти тайну существования закрытого в 1935 году спецпоселка Одью скрывали даже от судебных инстанций. [10] Проживавшие в нем люди были на положении рабов. Вот, что удалось узнать о правовом положении спецпоселенцев. Спецпереселенцы обладали официально определенными правами и обязанностями. Но в реальной жизни эти права часто не соблюдались, и потому много значило общение непосредственно между спецпереселенцами и людьми вышестоящими, а также с местным населением. Статус спецпереселенцев определялся следующим образом: “спецпереселенцы не являются свободными гражданами СССР, а являются гражданами СССР без права выезда с мест их поселения, наблюдение за которыми возложено на органы НКВД (МВД). Спецпереселенцы отличались от заключенных лагерей тем, что им не выносились приговоры по какой-либо статье уголовного кодекса. Их отнесли к определенным категориям населения, в административном порядке приговоренным – руководящими органами или местными органами власти – к выселению с мест постоянного проживания в отдаленные районы страны как “неблагонадежный элемент”. Переселенцы состояли на учете отдела спецпоселений ОГПУ–НКВД–МВД. Правовое положение спецпереселенцев оговаривается в Постановлении СНК СССР от 8 января 1945 года, в котором, в частности, было определено: 1. Спецперселенцы пользуются всеми правами за исключением ограничений, предусмотренных данным постановлением. 2. Все трудоспособные спецпереселенцы обязаны заниматься общественно полезным трудом. 3. Спецпереселенцы не имеют права без разрешения коменданта спецкомендатуры НКВД отлучаться за пределы района расселения, обслуживаемого данной спецкомендатурой. Самовольная отлучка за пределы расселения обслуживаемой спецкомендатуры рассматривается как побег и влечет за собой ответственность в уголовном порядке. 4. Спецпереселенцы или члены их семей, или лица, их заменяющие, обязаны в трехдневный срок сообщать в спецкомендатуру НКВД о всех изменениях, происходящих в составе семьи. 5. Спецпереселенцы обязаны строго соблюдать установленный для них режим и общественный порядок в местах расселения и подчиняться всем распоряжениям спецкомендатур. Жизнь в закрытом спецпоселке Одью. Г.Р.Унгефуг, А.А.Смилингис
Позже Соня опишет в своих дневниках это столкновение с происходящим ужасом: …Помню, по ходу движения по бараку увидела женщину, босую, всю в лохмотьях, которая раздавала детям по небольшой вареной картофелине приговаривая: «Ребята, вот по картошке вам», – раскладывая каждому в миску. На какое-то мгновение взгляды детей приобрели живой, радостный блеск. Они тщательно и аккуратно снимали всю кожуру картошки, наклеивали ее на ободок мисок и ели медленно, смакуя, как самое вкусное, сладкое и великое удовольствие, растягивали этот редкий и почти забытый процесс, а потом все собрались вокруг печки-буржуйки и осторожно наклеивали собранные кожурки на горячую металлическую поверхность. Кожура мгновенно подрумянивалась и отскакивала, разваливаясь на мелкие крошки, рассыпаясь по грязному полу. Дети, облизывая пальцы, тщательно собирали, поднимая микроскопические крошки почти мокрыми, слюнявыми ладошками, подчищали грязный, вонючий пол. Слезы самопроизвольно брызнули из глаз. Я еле сдержалась, чтобы не закричать от той увиденной несправедливости. Я слышала, как мама ужаснулась и запричитала: «Господи! А что они с малышами сделали? Маленькие и беззащитные… Грех-то какой страшный! Кара падет на их головы!» Так, спотыкаясь и цепляясь за местные нары, утомленные – они рухнули, проваливаясь в чуткий, нервный, неизменяющий сон… …Тени, призраки, бесформенный ужас, удушливый, мрачный, плотный горизонт пыли, завеса которой постепенно расступилась; обезображенные и немые чудовища выходили на лобное место, а вокруг на высоких стенах сидели светлые люди в белоснежных одеяниях. Внизу стояли люди и много, очень много сказочно-красивых и миловидных детей – с укоризной, безмолвно, страдальчески глядящие на обреченных, богом забытых и на веки проклятых призраков... Глазницы были черны ,и порою пустые, из них тонким водопадом лились кровавые слезы, потом превращавшиеся в реки, которые пополняли беспрерывно высокие прозрачные стены эшафота, отчего призраки начинали захлебываться и тонуть. Выныривая, чтоб глотнуть хоть немного воздуха, они задыхались… И снова выныривая, они барахтались вновь и вновь… и вопреки стараниям в свое спасение захлёбывались в собственной черной крови и шли обреченно ко дну. Белоснежные ангельские лица кружились над жестокой расправой, наблюдая сверху и спуская их одновременно по щелчку в канализационный сток заблудившихся душ, публичной казни… …Соня вскрикнула, звонкий щелчок раздавался эхом в ушах, присев на своем деревянном настиле, она поняла, что вернулась в действительность и, оглядевшись, различила прежние ангельские лица, но не в белом, а в грязном, чумазом рванье, которые обернулись коварной суровой реальностью – со страдальческим взглядом сну вопреки, потом она вся обмякла и ушла опять в длинный спокойный сон…
На утро пришел пожилой врач и осмотрел Соню. – Надо в больницу. Ярко выраженный ревматизм суставов. Я думаю… хммм, – нахмурился он и приказал: – Носилки! Девочку поместили в местную больницу, пролечили несколько месяцев, но, как оказалось, все безрезультатно. Соня настолько страдала от одиночества и от тоски по маме, что при очередном посещении врача разрыдалась: – Пожалуйста, отпустите меня к маме, я вас очень прошу. Ведь лечение совсем не помогает, я уже почти три месяца здесь. Так хоть с ней буду. Мне, наверное, не судьба на своих ногах теперь ходить, я же не смогу у вас здесь вечно лежать?! Пожалуйста! Доктор выслушал и сказал озабочено, но ласково: – Я тебя понимаю. Хорошо, Соня, мама придет, я с ней поговорю. У девочки поселилась надежда на возвращение вернуться к маме, пусть хоть в этот страшный, мрачный барак, но главное – быть ней вместе опять. На следующий день Соню выписали с формулировкой: «Эффективное лечение результата не дало, острая форма ревматического полиартрита по причине психосоматического расстройства». Мама пришла ее забирать с санками, медсестры помогли вывести девочку на улицу и усадить в санки обессиленное дитя, они долго махали вслед удаляющимся санкам, женщине с девочкой, желая им с улыбкой всего хорошего! – Ну надо же… совсем ничего не изменилось. Бедное дитя, ведь всю жизнь маяться придется, – сказала пожилая женщина и повернулась в сторону больницы. А молодая подхватила печальную тему: – А матери-то какого на страдание родного дитя смотреть? – и направились, тяжело и горестно вздыхая, ко входу, к обшарпанной, перекошенной двери; еще мгновение… и невеликое здание проглотило их целиком.
Первые минуты после выхода из больницы показались Соне невероятным счастьем: она с наслаждением жадно вдыхала свежий, чистый, морозный воздух, девочка радостно прислушивалась к хрусту поблескивающего снега, и он приятно ласкал ей слух, она щурилась, глядя на снежное покрывало, искрящееся под лучами утреннего скупого северного солнца, и все это пело в ее душе восторгом! В эти мгновения она уже не помнила всю прошлую больничную атмосферу, с запахами лекарств и уколов, криков и боли, с нескончаемой и томительной тоской по маме, постоянные ворчания медперсонала и больных, обшарпанные, корявые стены унылой палаты. Три месяца внутреннего одиночества – без книг и без подруг, с единственным развлечением – смотреть в замерзшее окно и дорисовывать в собственной голове с помощью фантазии то, что могло бы там – во вне происходить и будоражить. А еще, конечно, мимолетные и очень короткие приходы мамы. Соня погрузила руку в сугроб, набрала пригоршню снега и, поднеся к лицу, долго смотрела на белоснежные, искрящиеся снежинки, а потом стала медленно сдувать их со своей холодной, покрасневшей ладони, и они кружились и вертелись, опускаясь под полозья санок. Уставившись в спину матери, которая с усилием тянула за собой нелегкую поклажу, по-взрослому посочувствовала ей и благодарно улыбнулась. – Мама, Вам ведь тяжело!.. – отталкиваясь руками и зарываясь по локти в снег, она постаралась подтолкнуть сани вперед. Мать оглянулась, почувствовав толчки помощи, благодарно улыбнулась и подбодрила дочь, да и саму себя вслух: – Ничего, скоро доберемся. Придется нам и в школу на санках добираться, только не знаю – позволят ли… – тяжело вздохнула Христина. В своем счастливом состоянии Соня, почти забывшая об ужасах в бараках, вдруг взглядом натолкнулась на скрюченную фигуру мужчины, стоявшего на коленях возле ветхой мрачной постройки, на специально сделанной деревянной площадке… – Мамочка! Что с ним? И почему этот человек здесь один стоит? – Доча, не смотри, пожалуйста, не надо, – подъехав вплотную ко входу и помогая дочери встать, она постаралась отвернуть ее от ужасающей картины. Соня обернулась на деревянный помост и вскрикнула: – Господи! Мама! Он умер?! Почему его не пустили в барак? Мать, поднимая и поддерживая дочь, грустно бросила полный сочувствия взгляд на примерзший, неубранный труп и тихо сказала: – Это наказание тем, кто не выполнил норму. Хлыстов сказал – будет не только пайку урезать, но и в барак на ночь не пускать. Соня уставилась на обледеневшее лицо-маску мужчины и расплакалась, поспешно вытирая слезы. В это время из открытой двери вышли двое смотрителей и направились к скрюченной фигуре, разговаривая на ходу, совсем не замечая входящих: – Он примерз, придется ломом поддалбливать. Девочка поспешно отвернулась, хлюпая носом, и направилась с мамой в барак, не желая ничего слышать и видеть из происходящего. Зайдя в темное, промозглое помещение, девочка опять сникла. Недалеко от своих лежаков, она приметила Федора Эдгарда, знакомого по Александровке подростка, который стругал ножом из дерева деревянные башмачки. Глядя на драную, изношенную обувь парня, Соня подумала: «Себе». Многие дети сидели и ели принесенный взрослыми жиденький суп из репы да капусты, вылизывая тарелки до последней капли. Девочка мысленно произнесла: «А я почти про все это забыла…» Доковыляв до места, она плюхнулась на деревянный голый и жесткий настил.
Хруст веток под ногами предательски выдавал стремительно бегущую женщину в раскрытом нараспашку ватнике и в ватных, разодранных от частого падения, штанах, в странной обуви, смастеренной из оторванных рукавов чьей-то фуфайки. Голос преследователя за спиной заставлял кровь стынуть в жилах, а звук передернутого затвора вызывал желание бежать еще быстрее. Слова будто выстреливали ей вдогонку: «Стой!» И в это время Шарлотта спасительно зацепилась за корягу и упала. Пуля пролетела над ней и врезалась в резную кору впереди стоящего дерева. – Ну что? Отбегалась?!.. Вставай! Давай, двигай обратно в барак! – И передернув еще раз затвор, он прицелился в упор в голову женщине. Шарлотта, нырнувшая при падении в талый тяжелый снег, утерла лицо, инстинктивно отползала назад, пока не уперлась спиной в ствол дерева, которое приняло на себя ее пулю. Она медленно, поскальзываясь, постепенно поднялась, проваливаясь руками по локоть в снежной трясине, чтобы хоть как-то помочь себе принять вертикальное положение. Конвойный стоял напротив беглянки и ехидно улыбался: – Хватит барахтаться, не кутенок. Давай шустрей, на разворот, в барак! Шарлотта с трудом распрямилась и, упершись в преследователя холодным взглядом, твердо ответила: – Не пойду! Я все равно сбегу! Стреляй! – Дура. Я ведь не шучу, – он направил на нее дуло винтовки и выстрелил. Выстрел прошил воздух около левого уха, над плечом, не задев ее; лишь оглушительный свист заставил беглянку инстинктивно сжать ладонями уши и зажмуриться… Конвоир не ожидал, что промахнется, но, насладившись испугом женщины, еще раз нагло ухмыльнулся. Шарлотта подняла голову и гордо, с достоинством и вызовом спросила: – Что? Решил поиграть в жертву и охотника? Нет! Я не побегу! Неужели тебе не понятно, я свою единственную дочь потерять боюсь, а не тебя! Все! Отбоялась я вас! Сам на себя грех берешь, сам и думай! – твердо глядя преследователю в глаза, жестко выпалила она. Он посмотрел на нее растерянно, казалось, даже задумался, как будто в нем оттаяло что-то человеческое; помолчав, он опустил оружие и выдохнул. – Иди! Только не попадись никому, а то потом тебе пощады не будет… Сама понимаешь. Шарлотта не поверила своим ушам, не двинулась с места, ей казалось, что это подвох, блеф. Конвойный молча развернулся и направился, не оборачиваясь, в сторону вверенных ему бараков… Шарлотта долго смотрела на удаляющийся силуэт, не в силах осознать происходящее, а потом с наслаждением втянула в себя воздух, подняла глаза на тесные кроны северного леса, через которые пробивался мигающий, слабый весенний лучик солнца, даря ей слабую, но такую необходимую надежду на свободу. И она вдруг облегченно расплакалась, как ребенок. Немного погодя, успокоившись, прибавила шаг и направилась в сторону поселения – туда, за что болело ее сердце, туда, где ее ненаглядное дитя.
