Декабристы - Генеалогический форум ВГД. Тема №30998

http://az.lib.ru/g/gorbachewskij_i_i/text_0010.shtml

Горбачевский Иван Иванович
Биографическая справка

Горбачевский, Иван Иванович - декабрист (1800 - 1869); отец его служил казначеем в Могилеве-губернском, приходился сродни архиепископу Георгию Конисскому . Горбачевский служил в 8-й артиллерийской бригаде, в 1820 г. был принят в тайное Славянское Общество и был одним из основателей общества Соединенных Славян. В нем он занимал видное положение. Следственная комиссия отнесла его к первому разряду осужденных и приговорила к смертной казни "отсечением головы"; это наказание было при конфирмации заменено пожизненной каторгой. Горбачевский отбывал ее в Кексгольме, Шлиссельбурге и в Сибири - в Читинском остроге и в Петровском заводе. В 1839 г. был выпущен на поселение. Дожив до амнистии, он не пожелал возвратиться в Европейскую Россию, с которой успел утратить связи, а остался в Сибири и принял место мирового посредника. Это был человек необыкновенной нравственной чистоты и строгости и в то же время редкой доброты. В качестве мирового посредника он был любим населением; сам вечно нуждавшийся, он во многом себе отказывал, чтобы помогать другим, и единолично учредил своего рода "патронат" для отбывших наказание преступников. После него остались важные записки о южном обществе и вызванных делом 14 декабря 1825 г. происшествиях на юге (напечатаны в "Русском Архиве", 1882, кн. I, под заглавием "Записки неизвестного"). Ему принадлежит известие о запрещении верховной думой членам южного общества "знакомиться с поэтом А.С. Пушкиным", как человеком, который "по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни сделает донос тотчас правительству о существовании тайного общества". Среди революционеров александровского времени это была фигура второстепенная, но весьма типичная по ярко выраженной психологии декабризма. О Горбачевском см. "Русский Архив", 1882, II, 311; "Декабристы. 86 портретов". Текст П.М. Головачева, изд. М.М. Зензинова (М., 1906, стр. 89 - 91); Н. Лернер , "Декабристы и Пушкин" ("Речь", 1912, No 82); его письма к М.А. Бестужеву находятся в Публичной библиотеке (см. отчет ее за 1900 - 1901 годы, стр. 252); письма к князю Е.П. Оболенскому - "Русская Старина", 1903, т. 115.

Оригинал здесь - http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc3p/106650

ГОРБАЧЕВСКИЙ Иван Иванович (1800-1869) - декабрист, подпоручик, член Общества соединенных славян. Осужден на вечную каторгу. С 1827 в Нерчинских рудниках, в 1839-56 на поселении в Петровском Заводе. Автор "Записок".

Биография

Родился 22 сентября (4 октября) 1800 года в г. Нежине на Украине в семье малоимущих дворян. Семья будущего декабриста поселилась в Витебске в начале XIX века. Отец Горбачевского в 1812-ом году служил при штабе Барклая де Толли и Кутузова, и будущий декабрист в 12-летнем возрасте путешествовал по дорогам войны вместе с отцом. После войны Горбачевский-старший служил в Витебской казённой палате. Будущий декабрист сначала учился в народном училище, затем, с 1813, воспитывался в Витебской Губернской гимназии, которую окончил в 1817 году. Учился Горбачевский на "отлично", что неоднократно отмечено в актах инспекторских проверок. Особенно любимыми предметами Горбачевского были история и математика.

Витебский период

Демократические взгляды Горбачевского сформировались именно в годы учёбы в Витебской гимназии. Одним из профессоров в гимназии работал Кирилл Канаровский-Сахович, который требовал, чтобы не только бесплатно учили детей из бедных семей, но чтобы и отношение к ним ничем не отличалось от обращения с детьми богатых. В 1812 году этот учитель спас от наполеоновских мародёров имущество гимназии, а после войны добивался расширения начального обучения в Витебске и губернии. Получив после смерти матери небольшое имение, Горбачевский отказался от него и передал землю в безвозмездное пользование крестьянам. Декабрист М.Бестужев отзывался о Горбачевском так: "Удивительно добрая и чистая натура <...>, личность высокой нравственно мощи, несмотря на тихий характер".

Служба в Санкт-Петербурге

После учёбы Горбачевский находился на воинской службе в Петербурге, в Учебном дворянском полку. В 1820 году получил звание прапорщика. Из Учебного корпуса был выпущен офицером и направлен на военную службу на Юг, в г. Новоград-Волынск. Служил в Восьмой Артиллерийской бригаде в г. Новоград-Волынске в звании подпоручика артиллерии. В 1823-ем году вступил в "Общество соединённых славян" и вскоре стал одним из наиболее активных его деятелей. Вёл революционную пропаганду среди солдат и офицеров. Горбачевский считал, что широкие народные массы должны знать о целях декабристов. При объединении "Общества соединённых славян" с "Южным обществом" осуществлял связь между артиллерийской группой "Общества соединённых славян" и руководством Васильковской управы "Южного общества". На момент Декабрьского восстания был в звании подпоручика артиллерии.

Политические взгляды

Горбачевский был сторонником истребления царской фамилии и включил себя в число лиц, намеченных для покушения на Александра I. В дни восстания Черниговского полка, возглавляемого С.И. Муравьевым-Апостолом, вместе с другими офицерами пытался поднять соседние воинские части. Восстанию посвящены несколько глав "Записок" Горбачевского, написанных в Сибири после его выхода на поселение. "Записки" являются выполненным обещанием Горбачевского, данного им С.И. Муравьеву-Апостолу в сентябре 1825 г. о том, что тот из них, кто останется в живых, обязательно напишет мемуары.

После восстания Черниговского полка

После восстания Черниговского полка был осуждён в вечную каторгу, затем, в 1826 году, срок был сокращён до 20-ти лет. В 1827 году прибыл в Читинский острог, в 1830 переведён в Петровский Завод. С 1839 года жил на поселении.
В "Записках" Горбачевский сообщает интересный факт о том, что вскоре после подавления восстания и ареста он был заключен сначала в Петербургской крепости, а затем переведен в Кексгольм, где был посажен в Пугачевскую башню, в которой на тот момент всё ещё содержались заключенные туда родственники Емельяна Пугачева.
После смерти Николая I в 1855 году почти все остававшиеся в живых декабристы воспользовались амнистией и уехали из Сибири. Горбачевский остался одиноко доживать свой век в Петровском Заводе; его письма и "Записки" полны мыслей о неудавшемся восстании.
Горбачевский остался одиноким до конца жизни, хотя из его переписки с друзьями видно, что над ним подшучивали относительно его детей, рожденных вне законного брака. В письме к декабристу Д.И. Завалишину Горбачевский, говоря о С.Г.Волконском и М.Бестужеве, высказал мнение о том, что "семья есть покрышка эгоизма".
Горбачевский остался верен своим идеалам до конца и отказался воспользоваться амнистией, которую для него выхлопотали его родственники в 1863 году и которая позволяла ему переехать в Санкт-Петербург для проживания под надзором полиции. "Ехать на неизвестное, жить с людьми, которых не знаю, хотя и считаются родными, что я там буду делать!" - вот цитата из его письма друзьям. Также отказался от приглашения вдовы декабриста Фонвизина Н.Д. Фонвизиной поселиться в ее имении под Москвой. Горбачевский интересовался всем новым в революционном движении, получал нелегальные герценовские издания. Скептически относился к крестьянской реформе 1861 года и посмеивался над увлечением ею своего друга, бывшего начальника штаба восстания на Сенатской площади Евгения Оболенского. Он понял половинчатость реформы и даже пророчил кровавое крестьянское восстание.
Поддерживал огонь в лампаде в часовне, где была похоронена жена декабриста Никиты Муравьева Александрина Муравьева. Был мировым посредником Петровского горного округа. Переписывался с декабристами Николаем и Михаилом Бестужевыми, Е. Оболенским, И.И.Пущиным, В.Л.Давыдовым, Д.И.Завалишиным, жёнами декабристов М.К.Юшневской и Н.Д.Фонвизиной.
Умер Горбачевский 9 (21) января 1869 года в Петровском Заводе Читинской губернии; там же и похоронен.

Мемуары

"Записки" впервые были опубликованы в 1882 году в "Русском архиве" П.И. Бартенева как "Записки неизвестного из Общества соединенных славян". Исследователи сомневались в авторстве Горбачевского, однако позднее путем сравнительного анализа и на основе других документов декабристов авторство было подтверждено. Наряду с "Письмами из Сибири" М.С.Лунина, "Записки" Горбачевского являются одним из наиболее полных документальнах свидетельств о Декабрьском восстании.

Современники о Горбачевском

Портрет Горбачевского кисти декабриста Николая Бестужева периода 1830-х годов представляет серьёзного обаятельного человека с копной волос.
Из воспоминаний В.А. Обручева, друга Н.Г.Чернышевского, об И.И. Горбачевском на поселении: "Ивану Ивановичу было в то время шестьдесят три года. Он был широкий мужчина, несколько выше среднего роста, с крупной, мало поседевшей головой, причесанной или растрепанной на манер генералов александровских дней, но при пушистых усах и бакенбардах. По внешности он был бы на своем месте только в обстановке корпусного командира. И говор у него был важных старцев, барский, густой, чисто русский, без малейшего следа хохлацкого происхождения или сибирского навыка. Такой же барский, всегда благосклонный, был у него и взгляд. Во всем он был барин, и прежде всего в щедрости. Он мог не дать совсем, когда не было - тогда он конфузился, но дать щепоткой, отсчитывать, он не мог. Под львиною наружностью был он человек добрый и нежный до слабости, изысканно вежливый и деликатный. В школе, где он учился, воспитателями были иезуиты, и я его дразнил, что в нем все еще сохраняются разные к обольщению людей направленные ухищрения. <...> Читал он аккуратно: "Петербургские ведомости" и "Revue des deaux Mondes", которые ему присылал наш дипломатический агент в Пекине Бюцов. Любимой книгой, которую он всего чаще брал, ложась в постель, были ламартиновские "Жирондисты", и французские книги он вообще значительно предпочитал русским. Но французской его речи я не слыхал. <...> Горячую симпатию к личности Ивана Ивановича, любовное уважение к нему внушали прежде всего его необычайная доброта, живое, участливое отношение ко всем, отсутствие всякой заботы о себе. Свой правильный, трезвый взгляд на вещи он доказал тем, что не захотел возвратиться в Россию."

Память о Горбачевском в Витебске

В Витебске в 1973 году именем Горбачевского была названа бывшая Саратовская улица в Первомайском районе. На стене бывшей Витебской Губернской гимназии в 1979 году была установлена мемориальная доска следующего содержания: "В этом доме (здание бывшей гимназии) с 1808 по 1817 гг. учился декабрист Иван Иванович Горбачевский". В данный момент (ноябрь 2007) в бывшем здании гимназии по адресу ул. Крылова, д. 7 расположена Витебская епархия. Мемориальная доска декабристу Горбачевскому отсутствует под предлогом реставрации. На здании имеются другие вывески, а в церковном музее внутри здания висит портрет Николая II. Все попытки выяснить нынешнее местонахождение мемориальной доски декабристу Горбачевскому и ее дальнейшую судьбу ни к чему не привели. Мемориальная доска Горбачевскому, таким образом, пополнила список исчезнувших исторических памятников г. Витебска, в который также входит - памятник гетману Богдану Хмельницкому на одноименной улице.

Память о Горбачевском в Петровске-Забайкальском (бывшем Петровском Заводе)

Согласно информации, приведенной в сборнике "Декабристы и Сибирь" 1988 года, в Петровске-Забайкальском в доме, где проживал И.И. Горбачевский, размещены городская библиотека им. Горбачевского и музей декабриста. На здании установлена мемориальная доска. Установлен памятник Горбачевскому. Могила Горбачевского - в Петровске-Забайкальском.

.....................
Л. А. Сокольский.

Читать

http://www.rummuseum.ru/portal/node/1361

Горбачевский И.И.
Записки
Письма
Дополнения
Приложения

Или здесь:
Президентская библиотека.

http://www.prlib.ru/item/333487

Иван Иванович Сухинов, 1795, Херсонская губ. - 1 декабря 1828, Зерентуй.

Декабрист

Дворянин Херсонской губернии. Родился в семье коллежского регистратора Ивана Трофимовича Емельянова-Сухинова, служившего столоначальником Нижнего земского суда в городе Крылове. Позднее был волостным головой и сельским заседателем у военного поселения Краснокаменки Александрийского уезда, числилось за ним 4 души крепостных.

Служба

22 ноября 1809 года — вступил на службу в Лубенский гусарский полк «по вербунке». Участвовал в Отечественной войне 1812 года в составе 3-й западной армии и заграничных походах 1813—1814 года (участвовал в сражениях Бауценом, у местечка Рехенбах ранен саблей в правую руку, под Кульмом, под Лейпцигом ранен в левую руку, плечо и голову). 3 декабря 1815 года произведён в унтер-офицеры; назначен в Херсонскую инвалидную команду, откуда, по выздоровлении, 9 октября 1816 года назначен в Изюмский гусарский полк; 17 апреля 1817 года переименован в юнкеры по предоставлении свидетельства о дворянстве. 20 марта 1818 года переведён в Черниговский пехотный полк подпрапорщиком. С 29 апреля 1819 — прапорщик; с 4 мая 1823 — подпоручик. В 1825 году переведён в Александрийский гусарский полк поручиком.

Декабрист
Член Общества соединённых славян. Был знаком с членом Южного общества декабристом С. И. Муравьёвым-Апостолом. В сентябре 1825 года был принят в Южное общество декабристов.
Вместе с А. Д. Кузьминым и М. А. Щепилло освободил из-под ареста братьев Сергея и Матвея Ивановичей Муравьёвых-Апостолов: по формуле Следственной комиссии, «был одним из офицеров, сделавших с целью освобождения арестованных двух братьев Муравьевых нападение на командира Черниговского полка Гебеля, причем последнему было нанесено 13 ран». Принял участие в восстании Черниговского полка. Ему удалось бежать, однако 15 февраля 1826 года он был арестован в Кишинёве.

По его показаниям были арестованы Иван Михайлович Бутович и Иван Иванович Левенштерн, признанные непричастными к тайным обществам. Военным судом был приговорён к смертной казни четвертованием, однако этот приговор по последовавшей 12 июля 1826 года Высочайшей конфирмации был заменен лишением чинов и дворянства и ссылкой в Сибирь на вечные каторжные работы. Отправлен 5 сентября 1826 года из Киева по этапу пешком в Сибирь; в марте 1828 года прибыл в Зерентуйский рудник Нерчинского завода. Участвовал в заговоре с целью освобождения всех заключённых декабристов. Приговорён к 300 ударам кнутом, клеймлению и смертной казни. Накануне казни повесился.

Из "Записок" И. Горбачевского

Сухинов в Нерчинском заводе.— Его непримиримость.— План восстания и освобождения членов тайного общества.— Заговор.— Нравы и качества ссыльных.— Опасения Соловьева и Мозалевского

14 февраля партия вышла из Читы и 16 марта 1828 года наши странники прибыли в большой Нерчинский завод, лежащий между Нерчинскими рудниками, в 270 верстах за Нерчинском и в 20 верстах от Китайской границы. По прошествии двух дней их отправили в Горную контору, находящуюся от большого завода в 15 верстах и от границы в 9 верстах и по прибытии в оную они были на другой день посланы в глубокие рудники на работу.

Так кончилось их долгое путешествие до Китайской границы, продолжавшееся 1 год 6 месяцев и 11 дней. Сие время казалось им вечностью; однообразие, порождающее нестерпимую скуку, было уже адским мучением; но, присоединив к сему бедность и крайнюю нищету, железа, обременяющие руки и ноги, сообщество людей, оподленных преступлениями и развратом,— и вы будете иметь понятие о бедствиях, испытанных нашими изгнанниками.

Но сим не кончились их страдания. Им было суждено еще раз испытать все ужасы их беззащитного положения и оплакать смерть своего товарища, который по своему сердцу и по своим качествам заслуживал лучшей участи. Нельзя не упомянуть о сем происшествии. Характер лиц, участвовавших в оном, и трагическая их смерть не только любопытны, но даже наставительны.

Сухинов, человек пылкого и решительного характера, раздраженный неудачей восстания и своими несчастиями, поклялся всеми средствами вредить правительству.

— Наше правительство,— говорил он часто,— не наказывает нас, но мстит нам; цель всех его гонений не есть наше исправление, не пример другим, но личное мщение робкой души.

Сия мысль укрепляла и увеличивала его озлобление: вредить правительству чем бы то ни было сделалось для него потребностью; освободить себя и всех было его любимою мыслью. Он жил только для того, чтобы до последней минуты своей жизни быть вредным правительству. Любовь к отечеству, составлявшая всегда отличительную черту его характера, не погасла, но, по словам самого Сухинова, она как бы превратилась в ненависть к торжествующему (правительству) . Сухинов и его товарищи жили в Горной конторе в доме, принадлежавшем одному солдату Семеновского полка, сосланному по известному делу полковника Шварца. Зная, что Соловьев и Мозалевский не согласятся участвовать в каком-нибудь предприятии, Сухинов таил от них свои намерения, но не скрывал своей злобы против правительства.

Решившись на что-либо однажды для исполнения предпринятого им дела, он не видел уже никаких препятствий, его деятельности не было границ; он шел прямо к цели, не думая ни о чем более, кроме того, чтобы скорее достигнуть оной. Его характер, твердый и настойчивый, не терпел отлагательства; предаться на произвол судьбы и ожидать спокойно от нее одной — было для него величайшим несчастием. В бедствии и в неволе он считал не только правом, но долгом искать собственными силами свободы и счастия; к тому же его душа искала всегда сильных потрясений; посреди опасности только он находился в своей сфере.

Намерение Сухинова было освободить всех членов тайного общества, содержавшихся в Читинском остроге, и бежать с ними за границу. Он замыслил составить заговор и посредством доверенных людей взбунтовать всех ссыльных, находившихся в семи нерчинских заводах и в 20 рудниках, вооружить их по возможности, идти с ними на Читу и привести в исполнение свое намерение. Освободив же государственных преступников,— или тотчас бежать за границу,— или действовать по их согласию для достижения какой-либо цели.

Чтобы исполнить сие предприятие, Сухинов вверился двум ссыльным, которые ему казались способными ко всему, и сделал их главными своими агентами. Голиков, разжалованный и наказанный кнутом фельдфебель какого-то карабинерского полка, и Бочаров, сын одного богатого астраханского (кажется) купца, подвергнувшийся тому же наказанию,— были люди им избранные. Они действовали на других по наставлениям Сухинова и открыли свои замыслы (Михаилу Васильеву, также бывшему фельдфебелем в одном гвардейском полку, и еще двум другим ссыльным, которых имена нам неизвестны.

Голиков, Бочаров и трое их товарищей были, каждый в своем роде, весьма замечательные люди и отличались от презренной толпы обыкновенных воров и разбойников. Ни страх наказания, ни видимая опасность, не могли удержать их ни в каких замыслах; будучи доведены до крайней нищеты и унижения, не имея никакой надежды к избавлению, испытывая беспрерывно несправедливости, они были ожесточены против всяких начальств. Ненависть, злоба и мщение наполняли их сердца; разврат погасил в их сердцах чувствование своего достоинства; однако ж, при всем своем унижении, они отличались от всех других ссыльных каким-то особенным над ними влиянием — и видимо брали везде над своими товарищами поверхность. Голиков поражал всех диким и независимым своим нравом: какая-то душевная сила возвышала его над всеми другими и приводила в трепет самых закоснелых, отчаянных воров и разбойников. Тонкий и хитрый ум Бочарова и некоторая степень образованности покоряла ему развращенную и необузданную толпу его товарищей. Михайло Васильев и двое других сообщников более или менее походили на Голикова и Бочарова.

Составив между собою род некоторого совета, во главе коего был Сухинов, Голиков и его сообщники приступили к действию. Они сообщили свои замыслы еще некоторым из ссыльных и начали распространять оные с удивительною скоростью между менее значительными по своим качествам негодяями. Удрученные бедствиями, без цели в жизни, без надежды лучшего жребия, развращенные и ожесточенные долговременными страданиями, ссыльные принимали с радостью предложения Бочарова и Голикова. Они не думали ни о каких важных предприятиях; не думали об улучшении своей участи: для них довольно было и того, чтобы освободиться на некоторое время от работ и от тягостной подчиненности, грабить и провести несколько веселых дней в пьянстве и различного рода буйствах: вот их цель.

Сначала Соловьев и Мозалевский ни в чем не подозревали Сухинова и не обращали никакого внимания на его сношения с ссыльными. Они часто разговаривали с ним о своем положении, и когда Сухинов начинал говорить о возможности освобождения, они старались доказать ему нелепость такого предприятия. Несогласие их мнения происходило особенно оттого, что Соловьев и Мозалевский смотрели на ссыльных без всякого пристрастия; напротив чего Сухинов видел в них качества, каких они никогда не имели. В его глазах сии люди были способны ко всяким предприятиям, были храбры, отчаянны, тверды и настойчивы в своих намерениях и потому не чужды благородных чувствований; — разврат же их происходил только от унижения и бедности. Это заблуждение погубило Сухинова и внушило ему недоверчивость к советам его товарищей, которые употребляли все средства, могущие отвратить его от обманчивых надежд и разрушить ложное мнение о качестве ссыльных.

Нельзя сказать, чтобы между ссыльными не было людей, не заслуживающих имени человека. Если бы начальство обратило внимание на сих несчастных и если бы оно обеспечило их нужды, занялось исправлением пороков, удалило молодых, еще неопытных, от старых закоснелых мошенников и дало им надежду на изменение их состояния, то нет никакого сомнения, что многие из них возвратились бы снова на путь добра и честности и, узнав гнусность и тягость порока, имели бы более возможности оценить добродетель. Но состояние ссыльных в каторжной работе, обращение с ними, препятствует всякой спасительной перемене их нравов. Кажется, что те, которые избрали сей род наказания, имели целью оподлить и развратить преступников, а не исправить их. Дальний поход в партии, составленной из людей разного возраста и пола, содержание их в одной тюрьме, в одних казармах, нужды, жестокие и несправедливые наказания,— одним словом, всё служит к тому, чтобы низвести их на самую последнюю степень нравственного существования.

Если бы предмет сего сочинения позволил нам подробно изложить все причины развращения ссыльных, показать все пагубные следствия наказания подобной ссылки, то каждое сердце, не чуждое человеколюбия, облилось бы кровью при чтении сего описания. Но как наш труд имеет вовсе иную цель, то мы скажем только, что сосланные в Сибирь преступники ни сколько не походят ни на испанских или германских разбойников. Между русскими разбойниками лет никакого сообщества; их выгоды одинаковы, но они не понимают сего и никогда не действуют согласно; на каждом шагу обман, измена и предательство; часто составляют заговоры и сами доносят на тех, которым предлагали разделить свои замыслы. Штоф водки есть такая цена, за которую почти каждый ссыльный продаст под кнут себя и своих товарищей, не колеблясь ни минуты. Воровство у своих товарищей, картежная игра, пьянство и разврат,— суть главные и единственные их занятия. Если ссыльные предпринимают частые побеги, то целью их побегов бывает только одна надежда уклониться на некоторое время от работ и на воле предаться пьянству, грабительству и убийствам. Сколько есть примеров (и это все знают, которые жили в заводах), что за штоф водки, за рубль, два или пять, ссыльные берут на себя преступления, а за сии деньги, которые бывают тотчас пропиты на водку или проиграны в карты, выдерживают по 100, 150 и более ударов кнутом. Кто между ними подвергается часто сему наказанию, тот почитается героем. Вот с какими людьми Сухинов думал освободить всех государственных преступников и, может быть, что-нибудь сделать более. Не удивительно, что его товарищи не приняли в этом никакого участия.

По прошествии некоторого времени частые посещения Голикова и Бочарова, тайные их переговоры с Сухиновым начали беспокоить Соловьева и Мозалевского. Справедливое подозрение побудило их к решительному поступку. Они вознамерились узнать от самого Сухинова о его предприятиях и употребить все силы к уничтожению вредных замыслов и к спасению своего ослепленного товарища. При первом удобном случае они спросили Сухинова, в чем состоят его сношения с Голиковым и что значат частые посещения сего ссыльного и его товарища Бочарова. Ответ Сухинова был холоден и двусмыслен:

— Я имею свои цели,— вы напрасно беспокоитесь; будьте уверены, что мои поступки не причинят зла ни вам, ни мне.

Эти слова не успокоили Соловьева и Мозалевского; напротив того — увеличили их подозрение. Они старались удержать своего товарища от сношений с ссыльными и употребили все, что могли для отвращения от предприятия, в коем начали его подозревать. Но ни дружба, ни любовь к нему Соловьева и Мозалевского, ничто не могло поколебать Сухинова в замышленном плане. На все их увещания, советы и просьбы был один ответ:

— Ничего не бойтесь; будьте спокойны.

Видя упорство своего товарища, Соловьев и Мозалевский запретили Голикову и другим ссыльным ходить в свой дом без надобности. Сухинов сердился, негодовал; а Голиков и другие его товарищи продолжали видеться с Сухиновым по-прежнему.

Несчастие соединило черниговских офицеров еще теснейшими узами дружбы, нежели совместная служба. Различие между твоим и моим сделалось им неизвестно; вещи и деньги — все было общее, но каждый из них сообщал своим товарищам, куда он истратил деньги и кому отдал какую вещь. Поэтому Соловьев и Мозалевский, видя недостаток в некоторых вещах и зная, что Сухинов издерживает много денег, не говоря им для чего, еще более утвердились в своих подозрениях относительно его сношений и замыслов с Голиковым и Бочаровым и старались узнать о сем, чтобы принять против оных какие-нибудь меры. Упрекать Сухинова в расточительности не позволяла им деликатность, а угрожавшая бедность и, может быть, ужасное наказание, рождало в них сильное беспокойство. Положение было тягостное: они предвидели гибель Сухинова и не имели средства спасти его. 17 мая они купили дом с огородом и другими хозяйственными заведениями, а 24 числа перешли с нанимаемой ими квартиры и думали вполне заняться хозяйством.

4

Заговор Сухинова (продолжение).— Предательство и гибель Козакова.— Открытие заговора.— Следствие.— Попытки Сухинова отравиться.— Приговор.— Самоубийство Сухинова.— Казнь

Между тем как Соловьев и Мозалевский тщетно искали средства отвратить своего товарища от сношений с Голиковым и Бочаровым, шайка заговорщиков час от часу увеличивалась. Тут же находился один негодяй, по прозванию Козаков; большая часть дурных его качеств, кажется, не была известна его соумышленникам, ибо они слепо вверили ему свои предприятия и наименовали ему Сухинова в тот же самый день, как он, со своими товарищами, перешел в купленный ими дом. В этот же самый день (24 мая) Голиков и Бочаров, со многими из своих соумышленников, пьянствовали в кабаке и когда, прогуляв назначенные для сего деньги, начали расходиться по домам, то пьяный Козаков, проходя мимо управляющего рудниками маркштейгера г. Черниговцова и увидя его близь окна, вздумал сделать донос на своих товарищей. Не колеблясь ни мало, он тотчас подошел к нему и объявил, что ссыльные составили заговор для освобождения своего и что главные участники оного суть «секретные» (так называли всех государственных преступников). Управляющий, видя Козакова пьяным, отослал его в казарму, сказав, что он потребует его к себе через несколько времени. Сообщники Голикова, жившие в доме управляющего, тотчас узнали о доносе Козакова и уведомили о сем его и Бочарова. Сведав об угрожающей им опасности, сии отчаянные разбойники бросились в казарму и предложили Козакову распить штоф вина вместе с другими товарищами на свободе, в маленьком леску, недалеко от завода. Развратный Козаков, несмотря на то, что едва держался на ногах, принял с радостью предложение новой попойки и, шатаясь, пошел вслед за Голиковым. Достигнув назначенного места, Бочаров и его товарищи бросились на пьяного Козакова, не дав ему придти в себя от нечаянного нападения, убили его. Тело сего жалкого негодяя было разрублено ими на части и закопано в разных местах.

Но роковой час ударил для сих злодеев. Кажется, что какая-то невидимая сила старалась разрушить их замыслы и ускорить трагическую развязку. Между тем как они думали избегнуть преследования, спасти себя и своих соумышленников убийством изменника, другой из сообщников явился к Черниговцову с доносом и подтвердил сказанное Козаковым. Сей вторичный донос обратил внимание управляющего заводом и породил в нем справедливое подозрение. Не медля ни мало, он приказал схватить заговорщиков и заковать их в кандалы. Голиков был в числе схваченных, Бочарову удалось бежать.

Подозреваемые в заговоре тотчас были приведены к допросу. Известно, каким образом в Сибири производятся допросы: плети, палки и розги почитаются в сем случае лучшими путеводителями к истине. Телесные истязания заставили Голикова признаться и по его показанию ввечеру 24 мая Сухинов и его товарищи были взяты под стражу.

Голиков не сказал ни слова об участи Козакова, почему и думали, что сей негодяй бежал вместе с Бочаровым. По прошествии нескольких недель голодная собака, вырыв из земли руку убитого человека, принесла в завод. Этот случай заставил сделать розыски и открыто было разрубленное на части тело Козакова. Однако ж его смерть оставалось загадкою до тех пор, пока пойманный Бочаров не сознался в своем преступлении.

Вскоре после сего началось формальное следствие: ссыльные несколько раз показывали на Сухинова и несколько раз отрицали свои показания. Но удары плетьми снова заставляли их именовать Сухинова главным заговорщиком. Сухинов отрицал все решительно и не признавался ни в чем.

Меж тем как Горная экспедиция разбирала сие дело, управляющий г. Черниговцев рапортовал об открытом заговоре в С.-Петербург. В сентябре месяце Горная экспедиция и комендант горных заводов генерал Лепарский получили повеление из Петербурга отдать всех замешанных по делу Голикова и Бочарова под военный суд. В конце сего же месяца Сухинов и все участвовавшие в сем деле были перевезены из Горной конторы в большой Нерчинский завод и преданы военному суду. Всех подсудимых было 22 человека.

Мозалевский и Соловьев оставались в Горной конторе, но во время производства дела их требовали пред военный суд для снятия допросов. Они отвечали на все вопросы отрицательно, но не могли отклонить от себя подозрений судей, которые звали, что Соловьев и Мозалевский жили вместе с Сухиновым и были соединены с ним узами дружбы, укрепленной еще более несчастиями. Невозможно себе представить положение Соловьева и Мозалевского: кроме явной гибели их товарища, к которому они питали искреннюю любовь, ужасное наказание носилось над их несчастными головами. Невинные, подозреваемые, они ожидали каждую минуту несправедливого решения судей-невежд, развращенных и бесчувственных. Не было никакого средства доказать свою невинность. Они молчали и покорились судьбе, — уже решаясь погибнуть с Сухиновым, — как одно показание при допросе Голикова и Бочарова переменило вид их дела и спасло их от явной погибели. Голиков и Бочаров показали пред военным судом, что однажды они спрашивали у Сухинова, знают ли о его намерениях Соловьев и Мозалевский? Можно ли о сем говорить с ними? И пойдут ли они?

— Мои товарищи — отвечал Сухинов, — не знают ничего и не должны вовсе знать: вы должны таить от них все, что я вам говорю.

Когда же Голиков и Бочаров, удивленные сим ответом, старались узнать, по какой причине он скрывает свои замыслы от своих товарищей, с которыми живет дружно и разделяет все, что имеет, то Сухинов сказал им:

— Если Соловьев и Мозалевский узнают о нашем предприятии, то они помешают нам. Когда все будет готово к исполнению нашего намерения, то мы откроем им оное, и если они не захотят следовать за нами, то мы заставим их идти за собою; если же они станут противиться и захотят нам препятствовать, то наше мщение упадет на них и они сделаются первыми жертвами нашего праведного гнева.

Сухинов, закованный в железа, содержался особенно от других под строгим караулом. Упорствуя в прежних своих показаниях, он отвергал все улики ссыльных, оправдывал Соловьева и Мозалевского и совершенно отрицал существование заговора. Не взирая на это, он знал, что, по свидетельству других, он подвергается позорному наказанию и дабы предупредить оное, он вознамерился лишить себя жизни, которая давно уже сделалась для него тяжким бременем. Неизвестно, каким образом он достал мышьяку и при первом удобном случае принял часть оного. Вероятно, прием был очень слаб относительно физического его сложения, ибо яд произвел только рвоту. Сухинов скрыл это от часовых и на другой день, усилив прием, проглотил вторично; и тут яд не имел надлежащего действия. Сильная рвота, которою Сухинов страдал от сего приема, обратила внимание часовых, они спрашивали у него причину болезни и предлагали ему разные средства прекратить оную, Сухинов старался отклонять от себя все подозрения и успел в этом. Наконец, через несколько времени, выпил третий прием и через несколько минут ужасные конвульсии обнаружили действие яда. Сначала он скрывал боль, но вскоре природа восторжествовала над твердостью его души и он упал без памяти на землю в сильных конвульсиях и невольным стоном обнаружил свои страдания. Испуганные часовые дали тотчас о сем знать; прибежал лекарь, которого искусство, сверх всякого чаяния, спасло жизнь несчастному страдальцу, — и следствием покушения на свою жизнь была одна долговременная, тяжкая болезнь. Сухинов был сильно огорчен, когда узнал от лекаря, что действие яда уничтожено. Смерть составляла для него единственное благо; он жаждал ее пламенно, как вечного спокойствия, в коем он надеялся найти конец всем своим страданиям, но всякий раз, как он думал достигнуть сей счастливой для себя пристани, враждебные силы снова бросали «го в бурный океан жизни.

Комендант Нерчинских рудников, находившийся в Чите при государственных преступниках, торопил военно-судную комиссию кончить дело Сухинова как можно поскорее. Он предписал сей комиссии решить оное непременно в последних числах ноября, объявляя при сем, что в исходе сего месяца он сам приедет в большой завод для конфирмования и приведения в исполнение приговора. Повеление, полученное из С.-Петербурга в самом начале ноября месяца, побудило коменданта сделать сие предписание. Ему было повелено конфирмировать военно-судное дело,— главных участников в открытом заговоре — расстрелять, а их соумышленников наказать кнутом и плетьми, по собственному усмотрению.

В последних числах ноября военно-судная комиссия кончила дело. Сухинов, не по собственному признанию, а по свидетельству других, и главные его сообщники были приговорены к позорному и тяжкому наказанию 400 ударами кнутом. Сей приговор не был им объявлен, вероятно, потому, что для подтверждения оного нужно было прибытие генерала Лепарского. В конце ноября месяца приехал комендант в большой завод.

Тот же день неизвестно кто уведомил Сухинова, что он приговорен к 400 ударам кнута и что генерал Лепарский приехал в завод. Повеление правительства наказать главных виновников смертною казнию было для всех глубокою тайною, и даже никто не полагал возможности такого наказания, вышедшего из употребления с давнего времени и почти никогда не существовавшего для ссыльных.

Сухинов, будучи уверен, что комендант утвердит приговор военно-судной комиссии, решился во что бы то ни стало избавиться от позора: самоубийство было единственным средством. За несколько дней до приезда Лепарского Сухинова перевели из особенной тюрьмы, где он один содержался. Намерение лишить себя жизни гнездилось в его душе; он тщательно осматривал все углы и стены тюремные и, увидя большой гвоздь, вбитый в стену недалеко от печки, над нарами, решил привести свою мысль в исполнение. В роковую ночь, по пробитии зари, когда в тюрьме погасили огни и когда беззаботные преступники, не думая, что ожидает их завтра, предались сну, — Сухинов отвязал ремень, на котором поддерживал свои железа, прикрепил оный к помянутому гвоздю, набросил на свою шею петлю и, спустив ноги с нар, — повесился. Чрез несколько минут один из арестантов, проснувшись, пошел зачем-то к дверям и задел за ноги Сухинова; ему показалось это странным; он хотел узнать, что это такое, стал искать около себя ощупью и дотронулся до тела Сухинова. Испуганный арестант начал кричать:

— Спасайте, кто-то из наших повесился!

Сей неожиданный крик поднял всех на ноги, принесли тотчас огонь, и первый предмет, который представился — это было бездушное тело Сухинова. Ремень был снят с его шеи; привели лекаря, который тотчас заметил в теле признаки жизни. Можно думать, что для возвращения оной не нужно было употребить больших усилий искусства, ибо гвоздь был вбит довольно низко, и Сухинов, желая затянуть как можно крепче петлю, спустивши ноги с нар, еще коленами касался оных. Нет сомнения, что лекарь сообразил все сии обстоятельства, но, вероятно, не зная приговора правительства и не решаясь из сострадания предать бедного Сухинова позорному наказанию кнутом, он не старался возвратить к жизни несчастного страдальца, но приказал тело его положить на телегу и отвезти в лазарет шагом, как можно тише, как будто бы для того, чтобы не произвести в нем ни малейшего сотрясения, могущего возбудить кругообращение остановившейся крови. Тотчас по привозе в лазарет тело было спущено в погреб и положено на лед. Если сии причины, а не невежество и равнодушие побудили лекаря оставить без внимания все средства, которые могли возвратить жизнь Сухинову, то поступок его достоин уважения и самое бесчеловечие было великодушно.

Таким образом несчастный Сухинов кончил свою бедственную жизнь. Заговор не делает пятна его чести, желание получить утраченную свободу и возвратить ее своим товарищам ослепили пылкий ум его и заставили унизиться предосудительною связью с презрительными людьми. Ошибка сия омыта его страданиями и его кровью.

На другой день после смерти Сухинова начались приготовления к наказанию Голикова, Бочарова и его сообщников. Рыли глубокую яму, ставили столбы, шили саваны, делали новые и поправляли старые кнуты и плети. Соловьев и Мозалевский были привезены из Горной конторы, закованные в железа, и содержались в полиции. 2 или 3 декабря, на третий день после приезда Лепарского и смерти Сухинова, приступили к исполнению приговора. Генерал присутствовал сам и распоряжался экзекуциею. // С 119 Он приказал производить вдруг все роды наказаний, вероятно для сокращения времени.

Все преступники были приведены на лобное место и охладевшее тело Сухинова между ними видимо было, которое тотчас бросили в приготовленную яму. На приговоренных к смерти надели белые саваны и первый Голиков был привязан к столбу у самого края вырытой ямы. Он был весьма спокоен и просил убедительно оставить его глаза незавязаннымн, но его просьбы не были уважены. Незадолго до выстрелов он начал что-то говорить:

— Я не виноват,— были последние слова, как ружейный залп вырвал у него жизнь с быстротою молнии. Бездушное тело спустилось вниз по столбу, сейчас было отвязано и брошено в яму.

Потом расстреливали Бочарова. Должно думать, что сия необыкновенная сцена подействовала на самых исполнителей приговора, ибо солдаты потеряли меткость. Бочаров был только ранен; унтер-офицер подошел к нему, вонзил штык в грудь и сим кончил мучения бедного страдальца. Михайло Васильев выдержал залп и остался невредим. Солдаты укоротили дистанцию и начали поодиночке стрелять. Генерал Лепарский сердился, кричал, бранил офицера и батальонного командира, за то, что подчиненные их не умеют стрелять и приказал скорее, как-нибудь, сию трагическую сцену кончить. Солдаты ранили Васильева несколькими пулями, но не убили; наконец, подскочили к нему и прикололи его штыками. С двумя последними сообщниками Голикова и Бочарова почти то же самое случилось, что и с Михаилом Васильевым.

В одно и то же время, когда одних расстреливали, три палача наказывали кнутом и плетьми других приговоренных к сим наказаниям. Невозможно представить себе всех ужасов сей кровавой сцены. Вопли трех жертв, терзаемых палачами, командные слова, неправильная пальба, стон умирающих и раненых — все это делало какое-то адское представление, которое никто не в силах передать и которое приводило в содрогание самого бесчувственного человека. Всякий может вообразить себе, какое действие произвело сие наказание на зрителей, но никто не станет утверждать, что оно улучшило их нравственность и <что> перестали производиться злодейства в заводах.

Из судившихся военным судом пятеро было расстреляно (шестой, Сухинов, избегнул сей участи самоубийством). Из остальных многие получили от 400 до 150 ударов кнутом; прочие были наказаны жестоко плетьми. По окончании сей кровавой сцены Соловьеву и Мозалевскому в полиции прочитали приговор, конфирмованный комендантом Нерчинских рудников. Решение их участи заключалось в следующем: Соловьев и Мозалевский, найденные военно-судною комиссиею непричастными к делу Голикова, Бочарова и других, освобождались от суда, но горному начальству предписывается (сия мера, вероятно, взята Лепарским) удалить их // С 120 из Горной конторы и сослать в отдаленные рудники порознь. Через два дня они были отправлены из завода: Соловьев — в рудник Култуму, а Мозалевский — в Акатуй, лежавшие один от другого на расстоянии 200 верст.

В сей новой ссылке они провели два месяца в скуке и бедности. По прошествии сего времени горное начальство получило повеление от коменданта Лепарского прислать государственных преступников Соловьева и Мозалевского в Читинский острог. В начале февраля 1830 года они были отправлены в Читу и скоро прибыли к месту назначения, где нашли прежнего товарища своего Быстрицкого, которого комендант оставил в Чите, когда он следовал с партиею чрез сие селение в Нерчинские рудники. В 1830 году Соловьев, Мозалевский и Быстрицкий вместе с другими государственными преступниками были переведены из Читинского острога в государственную тюрьму, вновь построенную при Петровском Заводе, находящемся в Верхнеудинском округе на реке Баляге.