Снегирев В.Ф. и Толстой Л.Н.
В начале сентября 1906 года сложную и опасную операцию по удалению гнойной
кисты перенесла Софья Андреевна. Операцию пришлось делать прямо в
яснополянском доме, потому что перевозить больную в Тулу было уже поздно.
Так решил вызванный телеграммой известный профессор Владимир Федорович
Снегирев, приехавший в Ясную Поляну с ассистентами и на всякий случай
вызвавший из Петербурга еще и профессора Николая Николаевича Феноменова,
который, впрочем, приехал, когда дело было уже сделано.
Снегирев был опытным женским хирургом, но делать операцию жене Толстого, да
еще и в неподходящих условиях, конечно, означало рисковать и брать на себя
огромную ответственность! Поэтому он несколько раз буквально допрашивал
Толстого: дает ли тот согласие на операцию? Реакция Толстого неприятно поразила
врача: сначала тот ответил отказом, а затем «умыл руки», предоставив решать этот
вопрос самой жене и сыновьям. Вообще в воспоминаниях Снегирева об этом событии,
опубликованных в 1909 году, то есть еще при жизни Толстого, чувствуется едва
сдерживаемое раздражение на главу семьи и писателя, перед гением которого
профессор преклонялся. Профессор загонял Толстого в угол прямым вопросом:
согласен ли он на рискованную операцию над его женой, в результате которой она,
возможно, умрет, но без которой умрет без сомнения? Причем умрет в ужасных мучениях.
Сначала Толстой был против. Он почему-то уверил себя в том, что Софья Андреевна
непременно умрет. И, по словам Саши, он «плакал не от горя, а от радости».
Его восхитило, как жена вела себя в ожидании смерти. «С громадным терпением и
кротостью мам переносила болезнь. Чем сильнее были физические страдания, тем
она делалась мягче и светлее, — вспоминала Саша. — Она не жаловалась, не
роптала на судьбу, ничего не требовала и только всех благодарила, всем говорила
что-нибудь ласковое. Почувствовав приближение смерти, она смирилась, и все
мирское, суетное отлетело от нее».
Вот это духовно прекрасное, по убеждению Толстого, состояние жены и хотели
нарушить приехавшие врачи, которых, в конце концов, собралось восемь человек.
«Полон дом докторов, — с неприязнью пишет он в дневнике. — Это тяжело: вместо
преданности воле Бога и настроения религиозно-торжественного — мелочное,
непокорное, эгоистическое». При этом он чувствует к жене «особенную жалость»,
потому что она в эти минуты «трогательно разумна, правдива и добра». «Как
умиротворяет смерть! Думал: разве не очевидно, что она раскрывается и для меня,
и для себя; когда же умирает, то совершенно раскрывается и для себя. — «Ах, так
вот что!» — Мы же, остающиеся, не можем еще видеть того, что раскрылось для
умирающего. Для нас раскроется после, в свое время…»
Он пытается объяснить Снегиреву: «Я против вмешательства, которое, по моему
мнению, нарушает величие и торжественность великого акта смерти».
Снегирев же справедливо негодует. Он хотя и уверен в необходимости операции, но
понимает, что в случае неблагоприятного исхода вся тяжесть ответственности ляжет
на него. Будут говорить и даже писать, что он «зарезал» жену Толстого против воли
ее мужа. Не говоря уже о моральной стороне вопроса, это будет означать конец его
врачебной репутации.
А Софья Андреевна в это время невыносимо страдает от начавшегося абсцесса. Ей
постоянно впрыскивают морфий. Она зовет священника, но когда тот приходит, она
находится в бессознательном состоянии. Затем, по свидетельству Маковицкого,
начинается смертная тоска. А Толстой ни «за», ни «против». Он говорит Снегиреву:
«Я устраняюсь… Вот соберутся дети, приедет старший сын, Сергей Львович… И они
решат, как поступить… Но, кроме того, надо, конечно, спросить Софью Андреевну».
Между тем в доме становится людно. «Съехалась почти вся семья, — вспоминала
Саша, ставшая хозяйкой на время болезни мам, — и, как всегда бывает, когда
соберется много молодых, сильных и праздных людей, несмотря на огорчение, они
сразу наполнили дом шумом, суетой и оживлением, без конца разговаривали, пили,
ели. Профессор Снегирев, добродушный и громогласный человек, требовал много к
себе внимания… Надо было уложить всех приехавших спать, всех накормить,
распорядиться, чтобы зарезали кур, послать в Тулу за лекарством, за вином и рыбой
(за стол садилось больше двадцати человек), разослать кучеров за приезжающими
на станцию…»
Возле постели больной — посменное дежурство, и Толстому там делать нечего. Но
время от времени он приходит к жене. «В 10.30 вошел Л. Н., — пишет Маковицкий,
— постоял в дверях, потом столкнулся с доктором С. М. Полиловым, поговорил с ним,
как бы не осмеливаясь вторгнуться в царство врачей, в комнату больной. Потом
вошел тихими шагами и сел на табуретку подальше от кровати, между дверью и
постелью. Софья Андреевна спросила: «Кто это?» Л. Н. ответил: «А ты думала кто?»
— и подошел к ней. Софья Андреевна: «А ты еще не спишь! Который час?»
Пожаловалась и попросила воды. Л. Н. ей подал, поцеловал, сказал: «Спи» и тихо
вышел. Потом в полночь еще раз пришел на цыпочках».
«Во время самой операции он ушел в Чепыж и там ходил один и молился», —
вспоминал сын Илья.
Перед уходом он сказал: «Если будет удачная операция, позвоните мне в колокол
два раза, а если нет, то… Нет, лучше не звоните совсем, я сам приду…»
Операция шла успешно. Впрочем, гнилым оказался кетгут, которым зашивали рану.
Профессор во время операции самыми бранными словами ругал поставщика:
«Ах ты немецкая морда! Сукин сын! Немец проклятый…»
Опухоль, размером с детскую голову, показали Толстому. «Он был бледен и сумрачен,
хотя казался спокойным, как бы равнодушным, — вспоминал Снегирев. — И, взглянув
на кисту, ровным голосом спросил меня: «Кончено? Вот это вы удалили?»
Но когда он увидел жену, отошедшую от наркоза, он пришел в ужас и вышел из ее
комнаты возмущенным. «Человеку умереть спокойно не дадут! Лежит женщина с
разрезанным животом, привязана к кровати, без подушки… стонет больше, чем до
операции. Это пытка какая-то!» — говорил он. Когда Софье Андреевне стало лучше,
Толстой заметно повеселел, но все равно чувствовал себя как будто кем-то обманутым.
«Ужасно грустно, — пишет Толстой в дневнике. — Жалко ее. Великие страдания и едва
ли не напрасные».
Со Снегиревым они расстались сухо. «Он был мало разговорчив, — вспоминал
профессор свое прощание с Толстым в его кабинете, — сидел все время нахмурившись и,
когда я стал с ним прощаться, даже не привстал, а, полуповернувшись, протянул мне руку,
едва пробормотав какую-то любезность. Вся эта беседа и обращение его произвели на
меня грустное впечатление. Казалось, он был чем-то недоволен, но ни в своих поступках
и поведении или моих ассистентов, ни в состоянии больной причины этого недовольства
я отыскать не мог. Обсудивши все, я приписал это мрачное состояние его усталости и
измученности».
Неловкость прощания Толстого со Снегиревым, который спас его жену от смерти, подарив ей
еще тринадцать лет жизни, можно объяснить одним, хотя и довольно странным обстоятельством.
Толстой, разумеется, не желал смерти жены. Предположить такое было бы не только
чудовищно, но и неверно — фактически.
И дневник Толстого, и воспоминания дочери Саши говорят о том, что он радовался
выздоровлению Софьи Андреевны.
Во-первых, он действительно любил и ценил ее и был привязан к ней сорокалетней совместной
жизнью. Во-вторых, выздоровление Софьи Андреевны означало, что яснополянская жизнь
возвращалась в свое привычное русло, а для Толстого с его рациональным и систематическим
образом жизни, да еще в виду его возраста, это было насущно необходимо.
И хотя, по словам Саши, «иногда отец с умилением вспоминал, как прекрасно мам переносила
страдания, как она была ласкова, добра со всеми», это нисколько не означало, что он не
радовался ее спасению.
Дело было в другом. Толстой чувствовал себя духовно уязвленным. Он настроился на то, чтобы
встретить смерть жены как «раскрывание» ее внутреннего существа, а вместо этого получил от
Снегирева гнойную кисту размером в детскую голову. Толстой казался спокойным при виде этой
кисты, но на самом деле испытал сильнейшее духовное потрясение. Потому что вот эта гадость
была истинной причиной страданий жены.
Толстой чувствовал себя проигравшим, а Снегирева — победителем. Скорее всего, Снегирев
понял это, судя по тональности его воспоминаний. И поэтому Толстой не мог без фальши
выразить горячую благодарность врачу за спасение жены. Все это в глазах Толстого было
признаком животной природы человека, от которой он сам, приближаясь к смерти, испытывал
все большее и большее отторжение. Он понимал, что ему самому придется с этим расставаться,
это все будет сложено в его гроб, а что останется после этого? Вот что волновало его! Вот о чем
он непрерывно думал!
В издательстве АСТ вышла новая книга обозревателя «РГ» Павла БАСИНСКОГО «Лев в тени Льва»,
рассказывающая о сыне Льва Толстого, носившем имя своего отца.
Выше приведен отрывок из книги Павла Басинского.
«Российская газета» — 17.03.2015
Источник;
http://www.klaipeda1945.org/na...ryaseniya/ 
